МОЛИТВА ПРЕОДОЛЕВАЕТ ТРАГИЗМ

МОЛИТВА ПРЕОДОЛЕВАЕТ ТРАГИЗМ

С понятием трагедии я впервые встретился в мои юные годы не из опыта жизни, а из чтения книг. Мое представление тогда было таковым: пред умом человека открывается нечто, влекущее его всецело. В былые времена предмет влечения называли «идеалом». Для достижения интуитивно восхищенного — человек решается на всякий труд, на все страдания, вплоть до риска самою жизнью. Однако, когда бывает достигнут предмет искания, тогда обнаруживается жестокий обман: реальность не соответствует тому, что предносилось уму, и естественно следующее за сим разочарование оскорбленного духа приводит к тяжелой, а часто и уродливой смерти.

Различные идеалы предстают сильным людям. Часто это есть притязания на высшую власть. Так было с Борисом Годуновым. В борьбе за реализацию сокровенного желания и он, подобно множеству предшественников в истекших веках, не избежал кровавого преступления. Достигнув же своей цели, он увидел, что не получил того, чего ожидал: «Достиг я высшей власти… но счастья нет моей душе».

Иные искания — в плане духа, искусства или науки — более благородны. Гению открываются умные видения, которых он не сможет реализовать, ибо они превосходят меру достижимого в сем мире. Убедившись в своей недостаточности осуществить в совершенстве свое инициальное видение, ставшее единственным смыслом его бытия, он претерпевает глубокий надлом в духе и погибает. Особенно часто сей вид роковой развязки наблюдается у поэтов.

Не без трепета наблюдал я, и наблюдаю еще, судьбы мира. Человеческая жизнь, на каком бы уровне мы ее ни взяли, трагична в своих проявлениях. Даже любовь полна острых противоречий и нередко фатальных кризисов. Так, на всяком земном явлении от самого зарождения положена печать разложения.

Я был еще молодым (восемнадцать), когда на мою долю выпало переживать исторические события, трагизм которых превзошел все, что я встретил в книгах: говорю о первой мировой войне и последовавшей за нею (в России) социальной революции, со всеми ужасами, связанными с подобными предприятиями. Жуткая картина — обвал большой империи. Жестка схватка и беспощадна, когда «труждающиеся и обремененные» (ср. Мф. 11:28) в своем отчаянии решаются на борьбу за свои права и достоинство. Я жил в самой гуще страданий многомиллионных масс: начался длительный «смертельный бой».

Параллельно с этим во мне самом рушились юношеские мечты и надежды, что странным образом соединилось с новым углубленным разумением смысла бытия вообще. Умирание и гибель слились с возрождением. Бытие грандиозно в своих корнях и безмерно величественно в своих целях. Если стремимся мы к интегральному познанию всего существующего, если мы в глубинах нашего сознания не теряем из виду Бытия Абсолютного, то дух наш склонится к принятию всего происходящего в тварном космическом бытии. Создатель мира сего — вечно живет. Он в основе нашего бытия, и Его сила достаточна, чтобы воскресить нас по смерти нашей. Но опыт смерти нам нужен, чтобы мы знали, что мы вызваны волею Отца Небесного из «ничто». Самопознание необходимо нам, чтобы всякий шаг наш совершался в согласии с подлинным, непоколебимым Бытием. О, сие нелегко, непросто: сотни раз приблизится к нам огонь ужаса, все внутри нас сожмется от крайней боли. Но Он — победил (см.: Ин. 16:33) и нас зовет следовать за Ним (ср. Мф. 16:24; Лк. 9:23 и др.). Следуя за Ним, мы, конечно, на каждом этапе испытаем свойственную ему, этапу, муку. Дух наш возмутится страхом, и в мыслях наших мы, возможно, вступим с Ним в спор, слагая на Него вину всех страданий. Нам нужна твердая вера, чтобы не отпасть от Него. Но если ночь нашего неведения была пронизана сверканием молнии хотя бы однажды; если при свете сей божественной молнии в душу запало решение: или с Ним, в Его Абсолютности, или лучше смерть совершенная — среднего нет — то, возможно, и нам дастся радость победы вечной.

Если Отец Небесный привлек нас к Сыну Своему Единородному и Собезначальному, показав нам хотя бы в меру нашей тесной восприимчивости абиссальную мудрость Слова-Логоса Своего и неприступную высоту Любви Его, то мы увидим, что в Боге нет трагедии. Сия последняя наличествует только в судьбах людей, идеал которых не перешел земных границ. Христос — вовсе не трагический тип. Его всекосмическим страданиям также чужд сей элемент. Любовь Христа во все времена Его пребывания с нами на земле была многострадальною: О, род неверный и развращенный… доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? (Мф. 17:17). О Лазаре и его сестрах Он плакал (см.: Ин. 11:35); скорбел Он о жестокосердии иудеев, избивающих пророков (см.: Мф. 23:30 и далее); в Гефсимании душа Его «скорбела даже до смерти», и пот Его был, как капли крови, падающие на землю (Мф. 26:38; Лк. 22:44). Он жил трагедию всего человечества, но не в Нем Самом пребывала она. Это ясно из Его слов, которые сказал Он Своим ученикам за, быть может, короткий час до Гефсиманской мироискупительной молитвы: Мир Мой даю вам (Ин. 14:27). И еще: Я не один, потому что Отец со Мною. Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире скорбны будете, но мужайтесь: Я победил мир (Ин. 16:32–33). И опять за несколько недель до Голгофы: Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим, и много пострадать… и быть убиту, и в третий день ВОСКРЕСНУТЬ (Мф. 16:21). И снова: Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших (Лк. 23:28). Не в Нем трагизм, а в нас.

Подобно сему и христианин, получивший дар любви Христовой, при всем сознании еще не достигнутой полноты, избегает трагизма всепоглощающей смерти; в болезненном сострадании и плаче в молитве за мир он не становится жертвой безысходного отчаяния безвозвратной гибели. Более ясным бывает видение — когда молитва каким бы то ни было образом войдет в вековой поток Гефсиманской молитвы Христа: когда разорваны узкие грани индивидуума, когда пробита стена времени, когда человеку дается опыт состояния «аз есмь». Ощущая в себе животворящее дыхание Духа Святого, в нем молящегося этой молитвою, он предчувствует конечную победу Света. Любовь Христова даже в своем наивысшем напряжении сострадания, что составляет сущность «ада любви», в силу присущей ей вечности, пребывает бесстрастною. Она, любовь, неложно и неумаленно живет трагедию человечества, ибо ей свойственно соучаствовать в страданиях всей твари и прежде всего Человека. Не знаю, как приступить к описанию не воображаемого, но действительного духовного опыта, который может показаться противоречивым для формальной логики. Благодать чрезвычайно богата в своих проявлениях. Возьмем для примера один из наиболее показательных случаев.

Во Христе мы получили откровение о непреходящей ценности человека. Мы любим его, как свою собственную жизнь. Моментами дается созерцать бесценную красоту сего образа Всевышнего Бога. Наблюдая сие драгоценное существо в его падении, естественно сокрушается сердце и ищет путей спасти возлюбленных, поскольку Господь излил на нас благодать знать Его путь. Слово церковной проповеди слишком часто падает или при дороге, или в терние, или на каменистые места, и душа обращается в молитве к Тому, Кто создал человека. Убеждаемся, что и Бог не хочет нарушить свободу самоопределения людей. От усилия преодолеть молитвой сострадания окаменение сердец любимых нами существ, душа испытывает глубоко реально стояние пред стеною смерти. Состояние, подобное печали матери, держащей в своих руках умирающего младенца, плод ее чрева. Чувство безысходности, неотвратимости пагубы поглощает всякое иное чувство, и душа молящегося «умирает» с теми, за кого молитва.

Единородный Сын Отчий воспринял от нас смерть. Он умер на кресте, нося в Себе нашу гибель чрез любовь Свою «до конца». Но Бог воскресил Его (ср.: 1 Петр. 1:21). То же обетование дано всем верующим в Него: Христа-Бога (ср.: Ин. 3:15; 3:36; 6:40; 6:47; 11:26).

Положение человеков сложнее: мы сами еще не до конца свободны от греха, т. е. несем в себе нашу собственную смерть. Мы не скоро умираем телесно в молитве за братий наших и за мир вообще. Но и мы реально в духе живем их смерть: да и придет день, когда мы умрем.

Христос Своею смертию попрал смерть Адама и его потомков. В этом залог нашего воскресения.

Молитва за мир одна из самых тягостных и безвыходных в том смысле, что дух наш никогда не достигает своей цели в совершенстве. Молясь за самого себя, в глубине своего сердца человек может испытать прилив тихой любви и мира. Такое состояние удерживается на некоторое время. При молитве же за мир, даже самой горячей и длительной, душа скоро отдает себе отчет, что тяжелое облако неприязни по-прежнему висит над землей: слишком много таких людей, которые более возлюбили тьму (ненависти), нежели свет любви Божией (ср.: Ин. 3:19).

И странно, и горестно: мир в массе своей не принимает Духа Божия, и молитва возвращается к молящемуся не только с чувством безрезультатности, но еще и с умноженной скорбью. Но это, конечно, неверное ощущение. Да, искомого изменения духовной атмосферы вселенной не произошло, но если бы не было молящихся, то власть тьмы (Лк. 22:53) усиливалась бы с еще большей динамикой.

Те, что еще не имели описанного опыта с силою, легко все же поймут меня, если молились за мир или отдельных дорогих им людей, вдохновленные Богом. Сердце при такой молитве, часто быстро, входит в самую жизнь того или тех, за кого молится, и знает, что с ними. Это: или радость и покой, или тревога и печаль, иногда же жуткий мрак ада, и подобное сему зло. Молящийся ощущает сии состояния, как его собственные. И это своего рода аберрация: в действительности чрез молитву душа видит–живет–сливается с теми, о ком молитва. Если при этом испытываемое нами тягостное чувство прелагается на радость или успокоение, то это верный знак, что молитва наша была услышана: больной будет поправляться, отчаянный получит свет надежды, грозившая беда минует, и подобное.

Именно таковое общение в бытии с людьми и даже вообще мира сего свойственно подлинной молитве. Охват происходящего в мире может возрастать до убегающих от определения широт. Жизнь молящегося духа — может, да и должна, получить космические измерения, которых требуют от нас евангельские заповеди Христа. В нем человек становится воистину универсальным: не в смысле философского синкретизма, а по объему и масштабности захвата реального бытия; по приближению к последним граням возможного живого опыта в духе.

Один из случаев быстрого ответа на молитву я привожу в книге «Старец Силуан». [2] Сам блаженный старец сказал мне, что, по прочтении письма митрополита, он обратился к Господу и с первого же слова почувствовал в сердце мир и радость. Он, старец, сразу же ответил письмом, что «дочь этой женщины-матери жива и счастлива». Дальнейшие розыски подтвердили верность чувства старца. Сама дочь сказала посетившей ее женщине-иностранке: «Скажите маме, что я благополучна и счастлива с моим мужем. Но очень прошу маму не повторять подобного шага, чтобы не повредить мне и мужу». Это было в эпоху Сталина, когда всякий контакт с людьми из?за границы ставил лицо под подозрение и в опасность ссылки в Сибирь.

Опыт трагизма земных судеб нам необходим. Он показывает пределы наших тварных дарований в их отрыве от сотрудничества с Богом. Нормально после краха всех наших усилий и страданий раскрыться для новых горизонтов уже иного мира, неизмеримо высшего. Тогда вместо «рокового конца», в большинстве случаев гениев человечества, наступает благословенное начало, которое может явиться человеку как Свет Воскресения, как вхождение в нетленный мир, где нет места трагедии, ибо царит безначальная вечность.

Наш собственный опыт приводит к констатации того факта, что человечество в массе своей даже до сего дня не доросло до евангельского христианства. Отказываясь от Христа как Вечного Человека и прежде всего как Истинного Бога в какой бы то ни было форме, под каким бы то ни было предлогом, люди теряют Свет безначального Царства и славу богосыновства. Отче! которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира (Ин. 17:24). Те, кто прикоснулись к святому пламени любви Духа Святого, пребывают умом в Его, Духа Святого, Царстве, томясь жаждою стать достойными сынами его. Действием Духа Святого, от Отца исходящего, преодолевается грех отталкивания от любви Отчей, явленной нам чрез Сына (ср.: Ин. 8:24). Ощутив Христа как Бога-Спасителя, мы духом восходим за грани времени и пространства; в ту форму бытия, к которой неприложимо понятие «трагедии».