Иов Септуагинты. "Преображение" Иова

Иов Септуагинты. "Преображение" Иова

Выше мы упомянули об "открытии" Моррисом Ястровым "слабого места" авторов Книги Иова: они, эти авторы, "не нашли решения, которое привело к победе христианство и ислам, не открыли учения о будущем посмертном воздаянии". Похоже на то, что в данном случае скорее обнаружил слабое место в своих рассуждениях сам Ястров. Потому что такое "решение" не рождается внезапно в голове некоего философа, подобно рождению Афины из головы Зевса. Должна была сложиться соответствующая обстановка в условиях общественной жизни иудейского народа, которая подготовила бы массовое религиозное сознание для восприятия этой новой и очень важной для него идеи и явилась бы той почвой, на которой эта идея стала общепринятой догмой. В Иудее это произошло, по-видимому, значительно позже, чем жили и творили автор (или авторы?) Книги Иова.

Вопросы, которые в Книге Иова задавал богу ее герой, задавал сам себе, наверное, не только автор книги; любой иудей — современник автора мог спросить себя: раз злодей не терпит кары при жизни, а праведник сплошь и рядом "гибнет в праведности своей" и ни тому, ни другому после смерти нет воздаяния, то в чем же проявляется справедливость Яхве по отношению к человеку? Есть ли смысл сохранять верность Яхве и приносить ему жертву?

Рано или поздно иудейские богословы должны были откликнуться на этот запрос массового религиозного сознания. И они действительно откликнулись в условиях, когда проблема страдания и воздаяния стала в Иудее особенно актуальной. Произошло это, судя по всему, в 60-х гг. II века до н. э., в период гонений на веру Яхве, предпринятых царем Антиохом IV Епифаном.

Как известно, после смерти Александра Македонского его огромная держава распалась. Из нее выделились несколько крупных так называемых эллинистических государств, в которых стали править бывшие полководцы Александра, опираясь на греко-македонскую военную силу. В Египте утвердилась династия, основанная Птолемеем Лагом, — династия Лагидов. Сирия и огромная территория к востоку от нее досталась другому сподвижнику Александра, Селевку, от которого пошла династия Селевкидов. А в результате Иудея снова оказалась зажатой между двумя мощными царствами и стала яблоком раздора между ними, переходя из рук в руки.

В начале II в. до н. э. Иудея перешла под власть Селевкидов. А в 175 г. царем этой династии стал Антиох IV Епифан, при котором для иудеев наступили особенно тяжелые времена. Народные массы Иудеи страдали под двойным гнетом своих и иноземных угнетателей, а при Антиохе IV к этому добавились еще притеснения в сфере религии. Дело в том, что Антиох IV Епифан, желая как-то сплотить разные народы и племена, входившие в состав его державы, решил учредить в ней общегосударственный культ — верховного греческого бога Зевса Олимпийского. И для иудеев Антиох отнюдь не собирался делать исключения. Но иудейская религия Яхве к этому времени уже приняла форму монотеизма и вместе с тем ту особенность, которая отличала ее от других, политеистических религий древности и которую позже унаследовало от иудаизма христианство, нетерпимость к чужим богам. В Пятикнижии, которое стало у иудеев после Вавилонского плена Торой — Законом и Учением Яхве — Словом божьим, категорически предписывалось: "Я, Яхве, Бог твой… да не будет у тебя других богов пред лицеи Моим" (Исх. 20: 2–3). И попытка насильственно навязать иудеям "чужого" бога, греческого Зевса, наткнулась в Иудее на упорное сопротивление. Осенью 168 г. в Иерусалимском храме Яхве к ужасу и отчаянию ревнителей "Бога отцов" была установлена статуя Зевса (для верующего иудея — "мерзость запустения") (Дан. 11:31, 12:11). Жертвоприношения Яхве были запрещены, равно как и обрезание, празднование субботы и т. д. На отказавшихся выполнять эти указы Антиоха власти обрушили репрессии. В истории Иудеи это был первый случай, когда приверженцы Яхве были подвергнуты столь жестоким гонениям за свою веру, и результатом был сильнейший взрыв фанатизма.

Многие иудеи, не желавшие изменить своему богу, бежали в пустыню, предпочитая гибель от голода и жажды отступничеству. Другие вступали в отряды повстанцев под командованием Иуды Маккавея — в 167 г. до н. э. вспыхнуло Маккавейское восстание в Иудее, — чтобы с оружием в руках вступить в борьбу против войск "нечестивого царя". А многие добровольно пошли на пытки и казни, на смерть за веру Яхве. Страх и отчаяние уже проникли в души тех, кто решился принять ту же участь, но не могли примириться с этим. Гонимые за веру отцов с отчаянием смотрели вокруг: где спасение? Кто укажет выход? Кто знает, что с ними будет? Чего ждет всемогущий Яхве, допуская такое посрамление своего храма и своих верных? Эти настроения очень ярко отразились в одном из псалмов (73/74), который, по мнению исследователей, относится именно к времени гонений за веру Яхве при Антиохе IV Епифане: "Для чего, Боже, отринул нас навсегда? возгорелся гнев Твой на овец пажити Твоей?., осквернили жилище имени Твоего; сказали в сердце своем: "разорим их совсем"… Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы… Доколе, Боже… будет хулить противник имя Твое?" Тысячи людей уже приняли смерть и муки за веру Яхве, а скольких еще ожидала эта участь. В подобных условиях перед всей массой верующих неизбежно должен был встать мучительный вопрос, справедливо ли, что эти жертвы останутся невознагражденными, и кровь праведников неотмщенной? А ведь для того, кто уже принял смерть, воздаяние было мыслимо только посмертно! Идея о посмертном воздаянии неминуемо должна была возникнуть в массовом религиозном сознании, и она возникла. Затем эта идея должна была получить теологическое оформление и развитие у богословов и проповедников.

И именно в годы гонений на веру Яхве при Антиохе IV Епифане в Иудее появилось на свет новое религиозное сочинение, позже включенное в канон Ветхого завета под названием Книга пророка Даниила, в котором впервые в истории ветхозаветной литературы со всей отчетливостью выражена идея о воскресении мертвых и загробном воздаянии. Гонимые за веру вопрошали с тоской: "Доколе?" "Нет у нас пророка и нет знающего!" И "знающие" нашлись. В то тяжкое время среди иудеев появились особого рода защитники "веры отцов", они называли себя "хасидеями" — "благочестивыми". В Маккавейском восстании хасидеи приняли лишь незначительное участие. Главным их лозунгом была не борьба, а терпение, беспредельная преданность Яхве и безграничная стойкость в вере. Хасидеи всячески старались внушить народу веру в то, что спасение не только возможно, но и близко, но придет оно не от оружия, не от отрядов Иуды Маккавея, а от руки самого Яхве. Яхве обязательно вступится за свой народ, и вступится в самое близкое время. А пока надо терпеть. Лучше перенести любые страдания и даже смерть, чем предать своего бога.

Важно укрепить дух верных, Яхве. Именно эту цель, несомненно, ставил перед собой человек, который в это время написал Книгу пророка Даниила.

Этот автор скрыл свое настоящее имя. Он решил выступить не только в роли "знающего", но и — пророка. А так как в его время уже стало признанной истиной, что времена пророков миновали — "нет уже пророка…" (Пс. 73/74), то автор самого себя не объявил ни пророком, ни провидцем, но применил довольно обычный в религиозной литературе (не только иудейской) того времени прием; чтобы придать своему сочинению больший авторитет, настоящий автор приписывал его какому-нибудь древнему патриарху, мудрецу, пророку (подобные произведения в науке и называются "псевдоэпиграфы", что в переводе с греческого значит "ложноподписанные").

В книге повествовалось, будто еще четыре века тому назад в Вавилонии жил мудрый и праведный иудей Даниил, который также в свое время принял страдания за веру Яхве, но не стал поклоняться идолам и соблюдал все законы Яхве. За это Яхве возлюбил Даниила и одарил его даром провидения и пророчества. Яхве открыл праведнику будущее человечества до "конца дней", и Даниил все это записал. И то, что происходило в Иудее во времена Антиоха IV Епифана, Даниил тоже предвидел и записал, в точности как оно есть: завоевание "святой земли", т. е. Иудеи, языческим царем, и гонения на веру Яхве, и пытки и казни приверженцев истинного бога. Но Яхве, оказывается, открыл Даниилу и более того: что недолго будет свирепствовать "царь наглый и искусный в коварстве". Он скоро погибнет жалкой смертью: "будет сокрушен не рукою" (Дан. 8:23, 25). И тогда наступит "последнее время" и произойдет воскресение мертвых: "…многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление". "И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, вовеки, навсегда" (Дан. 12: 2–3). "Обратившие многих к правде" — это, конечно, были коллеги и единомышленники настоящего автора Книги Даниила, им в первую очередь, но также тем, к кому они обращались со своими заверениями и кто им поверил — "просвещенным", были обещаны вечная жизнь и вечное блаженство в сиянии славы.

Заметим, что по Книге Даниила воскреснуть в "последнее время" должны не все умершие, а только "многие". Но начало было положено. С течением времени догма о воскресении мертвых и справедливом воздаянии в загробном мире стала одной из основных в иудаизме, а затем и в христианской религии, и в исламе, что действительно во многом способствовало успешному распространению этих религий и их победе. И можно сказать, что эта заявленная в Книге Даниила догма стала не только последним словом ветхозаветной теодицеи, но также первым словом новозаветной: бог доказывает свою правоту, если не при жизни человека, то в загробном "Царстве Божьем": там каждый получит по своим заслугам.

Снова обратимся к истории Книги Иова. После тех изменений в ее первоначальном авторском тексте, которые были внесены в нeгo первыми ортодоксальными редакторами (см. выше), эта книга была, по-видимому, теологами иудаизма признана Священным писанием, что произошло, во всяком случае, не позже II в. до н. э. Но при этом можно не сомневаться, что тем ученым-богословам, которые уже взяли на вооружение новую догму о воскресении мертвых и загробном воздаянии, многое в Книге Иова должно было не нравиться, и прежде всего образ самого Иова и его речи во время дискуссии с друзьями. Сколько в этих речах было горечи и желчи, дерзости и прямого вызова в адрес бога, сколько бунтарства и как мало смирения и покорного терпения! И наверное, еще большее неудовольствие новых ортодоксов должны были вызвать те места в Книге Иова, где ее герой решительно отрицает всякую возможность воскресения мертвых и воздаяния после смерти. Но теперь уже применять тот способ "исправления" оригинального текста, который использовали древние редакторы, т. е. вносить новые изменения в текст книги, было недопустимо. И не только потому, что это сочинение было уже признано Священным писанием и любое вмешательство в его текст считалось греховным, но еще и потому, что этот еврейский текст существовал уже во многих списках и был достаточно известен читавшим его в оригинале. И все же новые теологи нашли способ приблизить Иова к своим взглядам. Это было сделано в том древнем переводе Ветхого завета на греческий язык, который стал позже известен под названием Септуагинты, выше мы о нем уже упоминали.

Напомним читателю, что этот перевод был сделан не в Палестине, а в эллинистическом Египте, в Александрии египетской. Евреи в Александрию были переселены еще Александром Македонским, при основании этого города, а позже еще и его преемниками, и через некоторое время образовали там процветающую общину. Александрийские евреи особенно сильно испытали на себе влияние эллинистической культуры, и многие разговаривали, писали и читали только на греческом языке, совершенно забыв свой родной язык и письменность. Хотя александрийские евреи своей религии и своему богу вовсе не изменили, но, произнося слова молитв или читая Тору на еврейском языке, многие смысла слов совсем не понимали. Для них прежде всего и был создан греческий перевод Септуагинты, и он с течением времени стал столь же авторитетным для верующих, таким же Священным писанием, что и еврейский оригинал.

Перевод Септуагинты, вопреки легенде, появился не сразу, не в один прием, а создавался постепенно в течение по меньшей мере полутора столетий III–II в. до н. э. Критический анализ Септуагинты с несомненностью обнаруживает, что разные ее части были переведены разными людьми, которые не только неодинаково владели языками — еврейским и греческим — и искусством перевода, но и по-разному понимали стоящую перед ними задачу. Естественно, что переводы разных книг Ветхого завета отличаются Между собой по характеру, языку, стилю. Одни очень близко, почти буквально передают подлинник, другие — с большей или меньшей степенью свободы. "В передаче отдельных книг Ветхого завета в Септуагинте, — отмечает Б. А. Тураев, — замечаются все возможные градации: от строгой буквальности (Пятикнижие) до крайней вольности (Иов), от изящества и верности до недомыслия"[60]. Когда был сделан перевод Книги Иова в своде Септуагинты, в точности неизвестно, но в середине II в. до н. э. он уже существовал — цитаты из него можно встретить у иудейского эллинизированного писателя того времени Аристея (ок. 150 г. до н. э.).

Можно думать, что эта книга должна была привлечь особое внимание богословских кругов иудейской общины в Александрии именно благодаря своей философской окраске. Если в области теологии греческому политеизму противостояла более продвинутая в иудаизме монотеистическая концепция, то в части философской литературы иудеи, несомненно, должны были ощущать определенный недостаток. В какой-то мере этот недостаток могли восполнить такие произведения, как Книга Иова и Книга Экклесиаста. Не случайно некоторые исследователи увидели в идеях или манере изложения Книги Иова сходство, одни — с трагедиями. Еврипида, другие — с диалогами Платона. В общем, Книга Иова была произведением, которое в какой-то степени можно было сопоставить (или противопоставить) шедеврам греческой философской литературы. Книга Иова на греческом языке могла не только стать душеспасительным чтением для эллинизированного иудея или прозелита, но она могла также представлять философские идеи иудаизма перед лицом эллинистической культуры.

Что касается отмеченной Б. А. Тураевым и многими другими исследователями "крайней вольности" перевода Книги Иова в Септуагинте, то она, несомненно, была вызвана разными причинами. Можно считать установленным, что переводчики Книги Иова в Септуагинте пользовались версией оригинала, частично отличавшейся от той, которая легла в основу масоретского текста[61]. В ряде случаев очевидно, что причиной пропуска или сокращенной, перифрастической передачи отдельных стихов или добавлений к оригинальному тексту было стремление переводчика улучшить литературный стиль переводимого произведения, избежать тех многочисленных повторений и плеоназмов, которые отличают многие места оригинала. Некоторые отклонения, несомненно, имели целью проще, понятнее изложить сложно выраженную мысль автора. Этот автор, одновременно философ и поэт, действительно, в ряде мест выразил свою мысль и сложно, и темно, и вдобавок облекал свои философские идеи в ткань поэтических, подчас совсем неожиданных образов. Проследить за изгибами его своевольной мысли оказывается местами очень и очень непростой задачей. К этим трудностям добавляются еще другие, чисто языковые. Исследователи считают, что словарь Книги Иова богаче, чем любой другой книги Ветхого завета. Но именно по этой причине в тексте Книги Иова обнаруживается немалое число так называемых "хапакс лего-менон" (греч. — "единожды сказанное"), слов, которые встречаются в Библии только по одному разу и, следовательно, значение которых можно определить только приблизительно, исходя из контекста или через другие семитические языки: арабский, арамейский, ассирийский и др. Помимо этого, в самом языке Книги Иова немало иноязычных форм, особенно арамеизмов и арабизмов. Надо думать поэтому, что уже древние читатели, переписчики и переводчики Ветхого завета на другие языки испытывали особенные трудности в понимании и интерпретации его текста.

И все же основную причину ряда существенных отклонений греческого перевода Ветхого завета в Септуагинте от оригинального текста следует видеть не в трудностях последнего для понимания, а в другом — в сознательном стремлении изменить смысл оригинала в интересах новой теологии иудаизма, с одной стороны, и в стремлении сделать содержание и идеи своего Священного писания более доступными пониманию читателей, которым не только по языку, но и по культуре многое в нем было непонятным и чуждым. Представив в Септуагинте эллинистическому миру свое Священное писание, иудеи вместе с тем представили в нем также и своего бога и свою догму единобожия. Этот бог уже не был старый, еврейский национальный бог Яхве. Учение пророков подготовило иудейскую религию к восприятию идеи о единственно истинном, универсальном боге, всемогущем творце и промыслителе. В период эллинизма на оформление этой идеи, несомненно, могла оказать влияние и греческая философия, в которой также вызрела идея монотеизма, в особенности у стоиков. Но в Ветхом завете, который складывался на протяжении целого тысячелетия, как раз далеко не все можно было примирить с идеей монотеизма и универсальности бога, слишком многое выдавало в Яхве черты старого национального бога Израиля. Основательно переделать священные книги было уже невозможно, но кое-что, очевидно, можно было предпринять, чтобы примениться к новым условиям. И в Септуагинте это было сделано.

Тому, кто читал параллельно два текста Ветхого завета — еврейский и греческий перевод Септуагинты, — уже с первых страниц должна была броситься в глаза одна особенность перевода: в нем совершенно исчезло имя собственное еврейского бога — Яхве. В тех местах, где оно имеется в еврейском тексте, в греческом стоит имя нарицательное "кюриос", что означает "господин", "господь". У евреев, вообще говоря, не было принято произносить имя бога всуе, а в после-пленную эпоху этот запрет, закрепленный в одной из 10 заповедей (Исх. 20:7), привел к тому, что вместо "Яхве" стали произносить "Адонай" — "господь". Но не только в этом причина исчезновения имени Яхве в Септуагинте и замены его словом "господь", "владыка": необходимо было подчеркнуть, что бог еврейского Священного писания — бог не одного только Израиля, но владыка всего мира, бог для всех народов. Именно в этом смысл того, что и другое встречающееся в еврейском тексте Ветхого завета имя собственное бога — Шаддай — везде в Септуагинте также заменено описательным "пантократор"- "всемогущий". Для эллинизированного иудея эти замены еще более возвышали его бога над богами язычников, для нееврея-прозелита они делали бога более приемлемым и привлекательным.

Переводчиков и редакторов Септуагинты, несомненно, должны были также в немалой степени смущать многочисленные антропоморфизмы в описании Яхве, которые так свойственны предельно образному и предметному языку еврейского Ветхого завета. И выражения вроде "десница Яхве", "перст Яхве", "очи Яхве", "нос Яхве", "лицо Яхве" во многих местах в греческом переводе были устранены или заменены более подходящими для трансцендентности бога.

В Книге Иова Септуагинты имена собственные еврейского бога везде заменены нарицательными, а антропоморфизмы в ряде мест также убраны (например, в 4:9, 6:9, 10:4 и в других местах)[62]. Еще более выразительны в Книге Иова Септуагинты некоторые другие примеры, по выражению Г. Герлемана, "трансплантации Ветхого завета на эллинистическую почву". Встретив в ряде мест Книги Иова еврейское слово Шеол для названия подземного царства мертвых (14:13; 17:13; 24–19), переводчик без колебаний заменил его на "Тартарос" греческой мифологии. А встретив незнакомое ему слово "тан" в месте, где, судя по контексту: "Братом я стал шакалам и другом — страусам" (30:29), речь идет о каком-то существе, обитающем в пустынных местах, переводчик смело перевел это слово — "сирены" — по греческой мифологии страшные птицы с человеческими головами, встречающиеся в безлюдных местах и заманивающие своим пением людей, чтобы пить их кровь[63].

Особенно показательно для стремления переводчика Книги Иова уделить в своем переводе внимание греческой мифологии еще одно место. В 42:14 автор приводит имена трех дочерей Иова, из которых третья носила имя, состоящее из двух слов "Керен-Гаплух" — евр. "рог с притираниями". Переводчик передал это имя: "Амалтеев рог". Как известно, согласно греческому мифу, Амалтея была козой, вскормившей своим молоком младенца Зевса, которого мать его, богиня Рея, скрывала от отца — Кроноса. За это Зевс превратил один рог Амалтеи в "рог изобилия" и наделил его волшебным свойством давать его обладателю все, что тот пожелает. Так греческий языческий миф вошел элементом в еврейское Священное писание! Позже, в V в. н. э., переводчика Септуагинты за это резонно упрекнул один из отцов церкви Феодор Мопсуэстский. "Можно ли было приписать Иову, человеку святому, но варвару, эдомиту родом, знание языческих басен о Юпитере, Юноне и Сатурне?"

Судя по всему, переводчик Книги Иова чувствовал себя значительно менее связанным оригинальным текстом, чем переводчики других книг Ветхого завета, может быть, потому, что Книга Иова единственная из раздела Писаний в Ветхом завете, которая еще официально не была канонизирована. (Канонизация всего Ветхого завета была закончена только в I в. н. э.) Отсюда значительная "вольность" перевода. Но это же обстоятельство открывало для переводчиков Книги Иова большую возможность внести в свой перевод те новые идеи и догмы, которые вызрели в религии Яхве в последние два-три века до н. э. Редакторы нового перевода использовали для этого тот же прием, что и первые редакторы Книги Иова: они внесли в речи самого Иова ряд поправок в духе новой доктрины, а вместе с тем разительно изменился образ древнего вольнодумца. В переводе был существенно смягчен целый ряд наиболее резких выпадов Иова, мест, где он обвиняет бога не только в несправедливости по отношению к нему самому, но также в несправедливом управлении всем человечеством в целом. Вот несколько примеров (приводим рядом оба текста — еврейский и греческий Септуагинты в переводе на русский язык Юнгерова).

Еврейский текст

19:6. Знайте же, что Бог неправосудно поступил со мной.

27:2. (Клянусь, как) жив Бог, отнявший право мое, и Шаддай, огорчающий душу мою.

Септуагинта

19:6 Знайте, что Господь смутил меня.

27:2. Жив Господь, судивший мне так, и Всемогущий, огорчивший душу мою[64]

В тексте Септуагинты в обоих стихах исчезло обвинение бога в неправосудии, несправедливом отношении к Иову, осталось только смиренное признание: бог смутил Иова, привел его в трепет и смятение.

Характерным образом "подправлен" стих 10:16; в оригинале — Иов упрекает бога: "…как лев, охотишься за мной". В переводе: "Я уловляюсь, словно лев", непочтительное сравнение бога с хищником снято.

Главы IX–X могут служить примером особенно вольного и тенденциозного обращения с оригинальным текстом. Они содержат третью речь Иова, речь, в которой бунт Иова против бога выражен в крайне резкой, местами даже богохульной форме. Она последовала после выступления Билдада, второго из друзей. Многословно восхвалив великую мощь и безусловную справедливость бога, который "непорочного не отвергает и не поддерживает руки злодея" (8:20), Билдад утверждал: "…если взыщешь Бога и Шаддаю взмолишься, и если ты чист и праведен, то он ныне же воспрянет над тобою и жилище твоей правды восстановит… наполнит рот твой смехом и уста твои ликованьем… А ненавидящие тебя облекутся в стыд" (8: 5–6; 21–22). В своем ответе Иов гордо и отчаянно отвергает предположение Билдада о его виновности и неправедности:

Еврейский текст

9:21. Невинен я, не дорожу своей жизнью, Опротивела мне жизнь моя.

9:22. (Все) одно, потому (и) говорю я: Губит Он невинного, (как) и злодея.

9:23. Когда (его) бич поражает внезапно, Отчаянию невинных Он смеется.

9:24. Земля отдана в руку злодея,

Лицо ее судей он закрывает, Если не он, то кто же?

Септуагинта

9:21. Был ли я нечестив, не знаю душою моею, только отнимается у меня жизнь.

9:22. Потому я сказал: великого и сильного губит гнев.

9:23. Ибо лукавые лютой смертью погибнут, Но и над праведными они смеются.[65]

9:24. Земля отдана в руки злодея.

В Септуагинте Иов, оказывается, смиренно допускает возможность, что он проявил в чем-то свое нечестие, хотя и бессознательно, а брошенный в лицо богу гневный упрек в несправедливости совершенно исчез вместе с совсем уже богохульным "отчаянию невинных Он смеется" и концом стиха 24. "Текст Септуагинты, — пишет Герлеман, — настолько характерен для тенденции переводчика смягчить слова Иова, что вряд ли есть резон предполагать расходящийся оригинал. Без всяких колебаний самые богохульные слова были нейтрализованы"[66].

Это Замечание можно целиком отнести и к сходному месту 12:6. В оригинале в нем еще более богохульные обвинения в адрес бога, причем уже не в этическом индифферентизме, а в прямом покровительстве злодеям: "Спокойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога". В Септуагинте — совершенно противоположный смысл: "Но пусть никто, будучи лукав, не надеется остаться безнаказанным; прогневляющие Господа, — якобы им и наказания не будет".

Можно было бы привести еще ряд примеров подобных изменений, внесенных в речи Иова в тексте Септуагинты, но и приведенных достаточно, чтобы убедиться в их целенаправленности.

Еще более существенные изменения были сделаны в тех местах текста, в которых вы-.сказываются мысли о посмертной участи человека.

Для Иова оригинальной версии смерть — это конец всему. Иногда из глубины отчаяния он призывает смерть, видя в ней конец своим невыносимым мукам (3:14 и сл.), чаще ужасается, но во всех случаях нет в его речах (так же, как в речах друзей) даже намека на веру в возможность для человека воскреснуть для новой жизни. У дерева есть такая возможность, у человека нет.

14:7. Ибо для дерева есть надежда, что,

и будучи срублено, снова вырастет,

И отрасль от него не прекратится;

8. Хоть и состарится в земле его корень,

И пень его умирает во прахе,

9. Оно, почуяв воду, дает отпрыски

и выпускает ветви, как (ново) посаженное.

10. А муж умирает и теряет всю силу,

Скончается человек — и где он?

11. Утекают из моря воды,

и река иссякает и высыхает.

12. И человек ляжет и не встанет,

до скончания небес не пробудятся,

И не воспрянут от сна своего.

Иов высказывает иллюзорную мечту:

13. О если б Ты в Шеоле спрятал меня, и (там) скрывал меня, пока не пройдет гнев Твой

Назначил бы мне срок, а (потом) меня вспомнил!

14. (Но) когда умирает человек, разве будет жить? (Как) воин на службе, все дни я ждал бы, Пока не придет мне смена.

Вот как переданы в Септуагинте некоторые стихи из этого места:

Еврейский текст

10. А муж умирает и теряет всю силу,

Скончается человек — и где он?

12. И человек ляжет и не встанет,

До скончания небес не пробудятся,

И не воспрянут от сна своего.

14. (Но) когда умирает человек, разве будет жить?

(Как) воин на службе, все дни я ждал бы,

Пока не придет мне смена

Септуагинта

10. Но умерший человек — отошел.

Павший человек не существует более.

12. Но человек, уснувши, не встанет,

До скончания неба.

Пока не пробудятся ото сна своего.

14. Ибо если умрет человек, он жить будет,

Окончив дни своей жизни, я потерплю,

пока не произойдет мое возрождение.

Нет сомнения, что в приведенных стихах выражены две диаметрально противоположные точки зрения. В. еврейском тексте отрицается всякая возможность и вероятность воскресения после смерти. В греческом — некоторые стихи сохранили старый смысл оригинала, но зато в других Иову приписана глубокая вера в то, что после перенесенных страданий он воскреснет для новой жизни, и это произойдет со всяким человеком.

Наконец, чтобы исключить всякие сомнения, редакторы греческого перевода Книги Иова в Септуагинте пошли даже на то, чтобы добавить в конце ее, уже от себя, целый кусок текста, которому в оригинале мы уже вовсе не найдем соответствия: "Написано, что он (Иов. — М. Р.) снова восстанет с теми, с кем Господь восстановит его. Так изъясняется в сирийской книге". Далее в добавлении сообщается ряд апокрифических подробностей о Иове, о его предках — целое родословие, о его друзьях.

О какой "сирийской книге" идет речь — неясно, и среди ученых по этому вопросу нет единого мнения. Но важен тот факт, что было сочтено необходимым добавить к переводу священной книги новую концовку, самое существенное в которой, конечно, не генеалогия, а именно слова о воскресении Иова. Это, очевидно, и был тот дополнительный штрих к образу праведника, штрих, которого, по мнению новых иудейских теологов, ему не хватало в библейской книге и который был существенно нужен в ней. В этом образе черты бунта против бога были основательно затушеваны, зато подчеркнуты черты смирения и покорности воле Всевышнего. Иов Септуагинты уже не сомневается в справедливости бога, который, пусть после смерти, оправдает его и возродит для новой счастливой жизни. Состоялось настоящее "преображение" Иова. И именно таким "преображенным" увидели Иова раннехристианские авторы, а потому что, как установлено библейской критикой, книгу о нем они читали именно в переводе Септуагинты. Иов стал для них не только примером смирения и великого терпения в страданиях, примером для всякого христианина, но еще и святым праведником самого высокого ранга.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.