ГЛАВА VII Дом в Назарете

ГЛАВА VII

Дом в Назарете

Если относительно жизни Иисуса до двенадцатилетнего возраста нам сообщено только одно событие, рассказанное в предыдущей главе, то относительно последующих осьмнадцати лет осталось единственное изречение у евангелиста Марка[64]:

Не плотник ли Он?

Но довольно и этого выражения, потому что заключающееся в нем глубокое содержание произвело воистину великое и благотворное влияние на судьбу человечества. Оно утешило и осветило состояние бедности, облагородило труд, возвысило общее воззрение человечества на все состояния, указавши, что в каждом из них, отдельно от привходящих обстоятельств, есть своя доля величия и достоинства пред лицом Божиим.

1. В нем слышится, что не только в течение трех лет учения, но в течение всей своей жизни Спаситель был беден. Плотниками в городах палестинских бывали греки, очень искусные ремесленники. Плотник деревенский и, если верить преданию, не совсем искусный, каким был Иосиф, мог занимать очень неважное положение и жить в чересчур умеренном довольстве. Но во все времена существовало преувеличенное желание богатства, преувеличенное удивление к тем, кто им владеет, преувеличенная вера в его влияние на устройство и улучшение чрез него счастья жизни. Вследствие таких заблуждений, заботы, зависть и скупость затопляли и разрушали жизнь человека. Поэтому Иисус добровольно принял на Себя смиренное состояние бедности, — конечно не той ужасающей, возмутительной, забитой нищеты, которая встречается редко и по большей части неисправима, но самый обыкновенный жребий честной бедности, которая, при некотором самоотвержении, может сама восполнить обыденные нужды незатейливой жизни. Идумейская династия, захватившая престол Давида, могла выставлять напоказ позолоченные пороки развратного эллинизма; но Он, сошедший с неба для того, чтобы быть другом и спасителем человечества, а с тем вместе царем вселенной, осветил более чистые, лучшие и простейшие предания и обычаи своего народа и избрал состояние, в котором всегда жило и должно жить огромное большинство рода человеческого.

2. В непросвещенных умах всегда существовала любовь к праздности, которая принимается ими за признак аристократизма. Эта страсть предоставляла труд на долю людей низкого состояния и слабейших, налагала на этих людей клеймо унижения и позора. Но Господь Иисус хотел показать нам, что труд есть чистое и благородное занятие; что он есть соль жизни и пояс мужества; что он спасает тело от расслабляющей бездеятельности, а душу — от растлевающих ее дум. Христос потрудился, делая все сам своими руками. Насмешка Цельза, не допускающего возможности, чтобы Он, будучи плотником, приходил на спасение мира, указывает, как много выиграл в этом смирении Иисусовом народ; какой великолепный и достойный подражания пример подобного смирения в Том, кто принял на себя дело обновления общества и обновления вселенной!

3. Из этого продолжительного молчания, из этой глубокой неизвестности, из этого однообразия жизни без событий, о которой сказать нечего, мы можем научиться, что пред лицом Божиим имеет значение наша внутренняя, а не внешняя жизнь. Мир придает много важности исключительной жизни благодетелей человечества, великих мыслителей и могучих героев; но их было и должно быть очень немного. Одна из мириад капель дождя, упавшая в болото, пустыню или на гору, одна из мириад снежинок, попавшая в бездонное море, — вот символы обыкновенной жизни, которые были и будут приличны для большей части людей. Они умирают и, как только умерли, — тотчас забыты. Проходит несколько лет: ползучий мох съедает буквы их имен на памятниках, а если они до известной степени и сохранятся, то не возбудят воспоминаний в тех, которые стоят перед их надгробными камнями. Люди обыкновенные и мало значащие способны считать самих себя необходимыми, между тем как величайшие из людей необходимы только до некоторой степени и, спустя немного времени, небольшая зеленая насыпь скроет тех, которые гремели своими деяниями на всю вселенную.

4. Относительная ничтожность людская была, есть и будет жребием бесчисленного большинства. Откуда многие, соображая, что их деяния малозаметны и что сравнительно с громадной массой человечества они настолько же необходимы, как и ефемериды, которым назначено пожужжать немного в летний полдень, выводят заключение, что им ничего не остается, как есть, пить и спать. Но Христос явился для убеждения, что это относительное ничтожество есть положительная необходимость. Он пришел научить, что постоянное возбуждение, бросающиеся в глаза деяния, особые заслуги, блестящие успехи не составляют существенных элементов жизни и что мириады верующих в Бога находятся в числе незначительных и темных людей. Если хочешь быть Божиим, скрывайся, как Бог, — таково ободряющее, утешающее, облагораживающее нас поучение этих безгласных лет. Самый тихий и вполне неизвестный жребий очень часто приходится принимать за счастливейший, чему очевидным доказательством служит то, что эти годы, проведенные в доме и в занятиях назаретского плотника, были самыми счастливыми в жизни Спасителя. Если в последующее время Его скорбной жизни видимо было, что Он силен духом и слова Его казались вытекавшими из сильного потока, обильного счастьем; то каково же было довольство в эти ранние годы, когда бури справедливого гнева не возмущали еще этой кроткой души, когда Его сердце не горело негодованием, видя повсюду людские грехи и людское лицемерие? «Юность, говорит проповедник-поэт, прыгает быстро и радостно, подобно воздушным пузырькам, светится подобно невещественной радуге, которой и образ, и цвета фантастичны». Если такое описание верно для беспечной юности, то насколько сильнее следует применить его к невинной, безгрешной, совершенной юности Иисуса?

5. Занятие ремеслом нисколько не мешало Иисусу развиваться умственно, чему мы имеем очевидное доказательство. Не придавая важности грубым историям апокрифических евангелий, нельзя не согласиться, что некоторое простое, религиозное образование могло быть преподано и в маленьком Назарете каким-нибудь соферимом или другим служителем синагоги. Из дошедших до нас сведений видно, что соферимы и хазанимы, состоявшие при синагоге, могли давать ученикам своим звания микредардике, или домашних учителей. Но так как основание правильных школ для детей у евреев относится ко временам Иисуса, сына Гамалиила 1-го, то может быть, что и дозволение служителям синагог давать дипломы вышло позднее. Во всяком случае Иисус, будучи «совершенным человеком», учился, как учились все другие дети, основам человеческого знания. Не мудрено и то, что Он получил первоначальное образование дома от своего отца, согласно повелению закона: и так положите сии слова мои в сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут оне вместо повязки над глазами вашими, говорит Моисей[65], прибавляя: и учите им сыновей своих, говоря об оных, когда ты сидишь в доме своем, и когда идешь дорогою, и когда лежишь, и когда стоишь. Конечно, в дневных молитвах синагоги Он часто слышал все, чему местные старцы должны были учить относительно закона и пророков. Из неприязненных вопросов Его завистливых врагов: откуда у Него это? Как Он знает писания не учившись?[66]. Несомненно, что Он не бывал в Иерусалиме для образования и не посещал ни одной из раввинских школ. Но во всех этих вопросах явным образом дышит раввинский дух дерзкого презрения к каждому ам-га-аретцу, или непросвещенному провинциалу. Старые народные учителя, привыкшие к обычным избитым формулам обветшалой религии, которые были поддерживаемы устным законом, не были способны оценить божественной, самобытной мудрости, получаемой единственно от Бога. Они не могли стать выше мнимопоучительного изречения сына Сирахова, что премудрость приходит к ученому только при возможности иметь много свободного времени[67]. Но нельзя не заметить, что если бы Иисус получил хотя малейший оттенок их технического воспитания, то Он не имел бы против них такого сильного оружия, которым мог приводить в стыд надменную исключительность их узкого образования.

6. Это свидетельство Его врагов представляет нам убедительное и счастливое доказательство, что учение Иисусово не было, как стараются внушить некоторые, эклектической или сборной системой, заимствованной из многоразличных сект и у разных учителей того времени. Известно, что Он никогда не вращался между школьными учителями, которые считали главным делом учить отеческим преданиям. Хотя школы в больших городах устроены были у евреев назад тому уже восемьдесят лет, но их не было еще в презренном и простом Назарете. Да и у кого же Иисус мог заимствовать свое учение? У восточных гимнософистов или греческих философов? Но никто не решится допустить такого дикого предположения. У фарисеев? Но основы их учения несовместимы с идеей истинной религии и с Его откровением. У саддукеев? Но их эпикурейская беспечность, их политические наклонности, их легкий рационализм, их налощенная бездеятельность были гораздо отвратительнее для истинного христианина, нежели чистый иудаизм. У ессенян? Но они составляли замкнутое, аскетическое и изолированное общество, проповедовавшее отвращение к браку и удаление от всякого общества, чему никогда не сочувствовало Евангелие. Сам Иисус относился к ним всегда с порицанием, указывая как на удерживающихся от умащения себя, когда постятся[68], или как на скрывающих свою свечу под спудом[69]. У Филона и александрийских евреев? Филон был добрый человек, великий мыслитель и современник Христа; однако даже допустив предположение, что имя его дошло до слуха жителей такой отдаленной страны, как Галилея, что очень сомнительно, то и в этом случае придется сказать, что для народной философии не найдется системы менее сходной с учением Иисусовым, как филоновское мистическое богословие и иносказательно выраженные сумасбродства его «Моря Отвлечений», которые так и замерли в его сочинениях. У Гиллела и Шаммая? Мы их мало знаем, но известно, что система Шаммая и Гиллела имела в своем основании устные предания, — устарелый, надменный, бессильный и бесхарактерный ритуализм левитов, который обличало и отвергало учение Иисусово. Школа, в которой Он учился, была не школой книжников, а школой святого послушания, тихого довольства, неиспорченной простоты, беспорочной чистоты, веселого труда. Наставления, которые Он получал, были не наставления раввинизма, в которых надо было перебрать массу детских фантазий и каббалистических глупостей для того, чтобы найти одну истинную и великую мысль, а — Св. Писание, природа и жизнь, равно как Книга Божия, писанная на скрижалях Его сердца.

Воспитание еврейского мальчика из низкого сословия ограничивалось изучением писания и нравственности. Родители обыкновенно сами бывали единственными его учителями. Нет никакого повода сомневаться, что и наставниками Иисуса в изучении Шема[70], Аллилуия[71], а также других простейших частей Св. Писания, на страницы которого Его божественная премудрость пролила впоследствии времени такие потоки света, были Иосиф и Мария.

Но Он, само собой разумеется, получил дальнейшее, чем это, развитие.

На востоке искусство писать было распространено и в то время. Ясный намек на форму еврейских букв, состоящих из небольших черточек и точек, в Его выражении, приведенном у св. Матфея[72], равно как писание пальцем на земле в храме[73] доказывает, что Иисус умел писать. Его знания в Св. Писании были глубоки и обширны, так что Он, по большей части, приводил тексты на память: это ясно не только из Его цитат, но из бесчисленных указаний на закон, Св. Писание, пророчества Исаии, Иеремии, Даниила, Иоиля, Осии, Михея, Захарии, Малахии, и почти на всю книгу псалмов. Вероятно (хотя ясных доказательств на то не имеется), что Ему знакомы были и не канонические книги. Такие глубокие и совершенные познания в Св. Писании рождали у Него невольно этот нередко повторяемый Им вопрос: «Разве вы не читали?» Язык, на котором говорил обыкновенно Спаситель, был язык арамайский или сиро-халдейский. Еврейский язык в этом периоде был уже языком мертвым, известным только хорошо воспитанным людям, и доставался с трудом. Однако же ясно, что Иисус знал и по-еврейски, потому что приводил тексты прямо из еврейского подлинника. По-гречески он должен был говорить, потому что греческий язык был общеупотребительным в ближайших к Его родине городах: Сепфорисе, Кесарии и Тивериаде. Писатель греческих антологий, поэт Мелеагр, в собственной своей эпитафии, утверждает, что греческий язык был понятен для сириян и финикиян, а он говорил наречием родной Ему Гадары, близкой от Назарета и принимавшейся за Сирийские Афины. Греческое влияние действовало на Палестину со времен Александра Великого точно так же, как при близких сношениях с Птоломеями и Селевкидами. Грек был всеобщим посредником для сношений; без греческого языка Иисус не мог бы разговаривать с иностранцами, как, например: с Центурионом, рабу которого исцелил ухо, с Пилатом или с греками[74], которые желали видеться с Ним в последнюю неделю Его жизни. Некоторые из приводимых Им текстов Св. Писания[75] были взяты прямо из греческого перевода 70 толковников, хотя они и разнствовали с еврейским оригиналом. Сомнительно, чтобы Он знал латинский язык, однако же не невозможно. Римлян в Иудее должно было быть очень много: бывшие в народном употреблении еврейские монеты носили на себе латинскую надпись[76]. Но познания Его в этих языках, надо думать, не были слишком обширны; это видно из того, что в Его учении нет ни малейшего намека на литературу, философию или историю греков.

7. Однако, где бы ни учился отрок Иисус, — в доме ли матери, или в школе при синагоге, — мы уверены, что лучшим Его учением было непосредственное, полное знание воли Его Отца. В глубине внутреннего Его сознания раздавался тот Голос Божий, который говорил с нашим прародителем, когда он гулял в прохладный вечер под райскими пальмами. Он слышался Ему в каждом звуке природы, во всяком жизненном деле, в каждый промежуток уединенной думы. Земная жизнь Его была ефудом, на котором написано было одно слово «Бог». Везде и на всем читал Он имя Своего Отца, написанное у Себя в душе, в самых обыкновенных случаях жизни, в солнечных лучах, в звездном свете. Тишина, невозмутимое уединение счастливой родной долины, с ее зелеными полями и превосходными видами, способстввали развитию духовной жизни и нам известно, что из каждого случая, — из игр невинных детей, из купли и продажи на небольших рынках, из орошения источника, из красоты горных лилий и их преход идей миловидности, из хрипучего писка неоперенных птенцов ворона, качаемых ветром в их гнезде[77], — Он извлекал пищу для нравственного просвещения и духовной думы.

Но мы не должны терять из виду, что большая часть Его дела совершена была в эти пройденные молчанием, нигде не упоминаемьш годы. Он был не только «препоясан мечем по бедрам Его»[78], но постоянно держал его наготове. Эта нешумная битва, в которой нет ни треска, ни звука оружий, но которой враги наши тем не менее ужасны, потому что невидимы, — продолжалась в течение всех лет Его послушания. В эти годы Он начал творить то, чему после начал учить. Это были годы безгрешного детства, безгрешного отрочества, безгрешной юности, безгрешного мужества, проведенные в смирении, труде, неизвестности, подчинении, довольстве и молитве, для того чтобы они служили вечным примером всему человечеству. Ибо мы не можем подражать Ему в занятиях Его служения и не в состоянии хотя слабым образом воспроизвести в нашей жизни внешнюю обстановку трех последних лет, заканчивающих Его учение.

Большая часть из нас поставлена провидением в среду общечеловеческих, невыдающиеся, скромных обязанностей, которые очень сходны с тридцатью годами Его уединения. Жизнь Его в течение этого времени должна служить нам примером. Нельзя не заметить, что Его не чудесные дела были сами по себе чудом. Потому что вся жизнь Его была тайной. Насколько могущественны были Его деяния, настолько же могущественно Его молчание, Его бездействие и уединение. Великий учитель, который явился для научения всем добродетелям, для указания пути жизни, начал свою благодетельную жизненную деятельность с ранней юности: Он явился поучать, но своим, чудесным, непостижимым и тогда еще неслыханным способом.

Одно Его присутствие в доме Его детства делало счастливым все, что Его окружало. Еще не наступило время битвы, время оружия, когда многие в Израиле должны были восстать и пасть из-за Него; когда мысли многих сердец откроют я; когда небесное царство подвергнется усиленному исканию и смелый возмет его силой. Для семейного кружка достаточно кроткого влияния одной любящей души, чтобы все вокруг дышало невыразимым спокойствием. Ничто простонародное, тираническое, буйное не могло устоять против Его благодетельного влияния; никакая бранная ссора не могла сломить Его кротости. Но и дом Иисуса не был обыкновенным домом. Под руководством и с помощью Иосифа, при святости и ласках Марии, при освещении молодого Иисуса истинным светом небесным, мы можем справедливо заключать, что это был дом истинного благочестия, ангельской чистоты и невозмутимого спокойствия. Легенды древних христиан передают нам, что когда ходил и когда спал Иисус, над Ним сияло вокруг светлое облако: может быть, это так и было, но только облако, невидимое простыми глазами, а красота святости и мир Божий.

8. Обращаясь к разрешению вопроса относительно количества всего семейства Иосифова, жившего в Назарете, и читая в Евангелии от Луки[79], что Мария родила сына первенца; в Евангелии Иоанна[80], что Иисус пришел в Капернаум, Сам и Матерь Его, и братья Его, и ученики Его; от Матфея[81], что когда Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним, мы встречаемся с вопросом: кто были братья Иисусовы? Много трактатов писано было об этом предмете, много споров за происхождение, равно как за имена: но все эти споры основывались только на догадках или на различных противоположных друг другу преданиях[82].

9. Кроме этих неважных недоразумений, не касающихся впрочем личности Спасителя, невозможно найти ни одного темного облачка, которое заслоняло бы собой чисто небесную юность Иисуса в маленьком галилейском городе. Он вместе с братьями и отцом занимался одинаковым с ними ремеслом и жил с ними под одним и тем же смиренным кровом; но можно быть вполне уверенным в том, что Он предпочитал одиночество, отыскивая уединения в зеленых горах, под фиговыми и оливовыми деревьями, во время полдневного жара и при звездах ночи. Были времена, даже во время учения Иисусова, когда Он отсылал от Себя самых верных Ему и самых любимых людей, для того чтобы остаться наедине.

Посещая в Палестине Сихем и поворот на дорогу из Вифании через Елеонскую гору, откуда в первый раз открывается вид на Иерусалим, невольным образом рождается какая-то нравственная уверенность, что Иисус посещал эти места. Но к ним можно присоединить и вершину холма, на котором стоит Назарет. Хотя эта вершина в настоящее время замечательна, по несчастью, не христианским памятником, но высокой разваленной и рассыпавшейся молельней неважного мохаммеданского святого Неби-Измаила.

10. Не найдется в Назарете ни одного десятилетнего ребенка, как бы он туп и нечувствителен не был, который бы не посещал часто этой местности. И конечно не было в Назарете ни одного мальчика в древнее время, который бы не увлекся общечеловеческим инстинктом, не взобрался на эти покрытые тмином скаты к превосходному с удобными всходами месту, откуда открывается вид на всю округу. Холм возвышается почти на шесть сот футов над уровнем моря. На четырех или пятистах футах внизу расстилается красивая долина. Вид с этого места, по красоте и разнообразию, можно назвать необыкновенным. Но он принимает неописанную прелесть вследствие нашей уверенности, что здесь, среди горных цветов, при тихом дуновении ветра, развевавшего Его волосы, Иисус нередко наблюдал за носившимися в безоблачной синеве орлами; оглядывался назад при шуме над головой крыльев длинной линии пеликанов, перелетавших с потока Кисонского на Галилейское озеро. А что за вид представлял Его взорам в весеннее время усеянный тмином луг! Каждое поле, каждое фиговое дерево, каждый дом и синагога, конечно, были Ему вполне знакомы, но милее всех плоскокрышных домов было для Его взоров небольшое жилище сельского плотника. К северу, углубившись книзу, лежала узкая и плодоносная равнина Асохис, с которой начинался покрытый лесом горный хребет Нафтали, а за ними на отдаленном горизонте Ермон, возвышающий в небесную синеву блестящие колоссальные рамена свои, покрытые почти что всегдашним снегом. На восточной стороне, в расстоянии нескольких верст поднималась зеленая, округлая вершина Фавора, заросшая дубами и соснами. На западе сквозь прозрачный воздух мог Он видеть пурпуровую вершину Кармила, среди лесов которого Илия нашел себе пристанище, — Гаифу, Акру и длинную линию белых песков, окаймляющих воды Средиземного моря с разбросанными там и сям парусами кораблей из Хиттима. К югу, с небольшим перерывом красивых очертаний Малого Ермона и Гелвуи, расстилалась вся долина Есдрелонская, или Иезреельская, замечательная не только в Палестинской, но и в всемирной истории, потому что поперек нее тянулась южная дорога к тому городу, который некогда избил всех пророков, и где, может быть, даже тогда в тусклом очертании пророческой прозорливости, Он предчувствовал уже душевное томление в саду, насмешки, бичевания, крест и венец терновый.

Местность, открывавшаяся пред глазами юного Иисуса, была центральной в мире, который Он пришел спасти. Она находилась в самом сердце земли Израильской, а вокруг нее теснились отделенные только узким рубежом гор и потоков прилежащие к ней Финикия, Сирия, Аравия, Вавилония и Египет. Острова язычников и все славные страны Европы были по большей части видимы за светлыми водами Восточного моря. Римское знамя развевалось пред Ним на равнине; греческая речь слышалась в городах понизовых. И хотя все это, по-видимому, было мирно, зеленело своей изумрудной настилкой, блистало живыми лучами солнца, оттенялось пурпуром от пронесшегося над ним дождевого облака, но эта местность искони была полем народной битвы. Фараоны и Птоломеи, Эмиры и Арсахиды, судьи и консулы производили войны на этом улыбающемся пути. На нем сверкали копья амаликитян; он стонал под колесницами Сезостриса; он повторял эхом свист луков Сенна-Херима; он был утоптан македонскими фалангами; на нем бряцали мечи римлян; он предназначен был впоследствии быть оглашенным криком крестоносцев, слышать пушечные громы новейших народов. В этой Есдрелонской долине, казалось, встретились друг с другом Европа и Азия, иудейство и идолопоклонство, варварство и цивилизация, Старый и Новый Завет, — история прошедшего и надежды настоящего. Ни одна Палестинская местность не имела такого глубокого значения для судьбы человечества; ни одна больше ее не могла привлекать к себе взоров молодого Иисуса.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.