8 Борре в Риме

8

Борре в Риме

Питер Борре, который пытался добиться вмешательства Ватикана в закрытие приходов, получил ответ в марте 2006 года. Кардинал Кастрилльон ответил на прошения прихожан письмом к епископу Уильяму Скайлстеду, президенту Конференции епископов США (чья диоцезия в Спокане заявила о своем банкротстве в связи с судебными делами о сексуальных преступлениях). Хотя Кастрилльон не упоминал Бостона, суть его слов была прозрачна.

Ваше Преосвященство,

Конгрегация считает нужным написать Вам кое-что о закрытии приходов в диоцезиях Соединенных Штатов, поскольку в последнее время некоторые диоцезии неверно толкуют канон 123 CIC и утверждают, что приход был «изъят», тогда как на самом деле произошло слияние или поглощение.

Приход есть нечто большее общественного юридического лица. Канон 369 определяет диоцезию как «часть народа Божия, вверенную епископу, чтобы тот о ней заботился»… Учитывая это, можно лишь с большой натяжкой говорить об исчезновении прихода[401].

Доходы закрываемых церквей следует передавать «расширенной приходской общине», в которую перемещаются прихожане. Однако Бостонская архидиоцезия стремилась продать церковные активы, чтобы сократить свой дефицит. Для Борре здесь не оставалось сомнений: Кастрилльон хотел себя обезопасить. Служащие Конгрегации по делам Духовенства давали свои советы архидиоцезии Бостона: надо, чтобы настоятели закрывающихся приходов «добровольно» передали ей средства. В первую очередь Кастрилльона волновало не то, что изъятие несправедливо, но то, как помочь Шону О’Мелли справиться с финансовыми трудностями.

Другие прелаты спешили закрывать церкви, учитывая то, что интерес СМИ к проблеме снизился. В феврале 2007 года Борре провел ночь на скамье церкви Девы Царицы Ангелов в Гарлеме в знак солидарности с четырьмя десятками прихожан, устроивших здесь бдения. На следующий день вечером он отправился в Бостон, а бдения продолжались. Прошло несколько часов, и в церковь пришли полицейские, приставленные к кардиналу Эдварду Игену, и выволокли оттуда протестующих, в основном женщин, которых отпустили лишь тогда, когда архидиоцезия заперла церковные двери[402]. Чикагский канонист Иген, обучавшийся в Риме, переехал в Нью-Йорк из диоцезии Бриджпорта, штат Коннектикут. В 1997 году он был снят в связи со скандалом и с тем, что он покрывал преступников. Тогда, пытаясь уменьшить финансовый ущерб, Иген заявил буквально следующее: «Каждый священник – человек свободной профессии»[403]. Три года спустя он был переведен в Нью-Йорк с его 2,5 миллиона католиков, чтобы сменить покойного кардинала Джона О’Коннора. «В католическом Нью-Йорке обычно ирландцы управляли пестрой смесью из стабильных этнических групп», – писал Дэвид Гибсон, автор статей о религии.

Но теперь эти старые католические общины переместились в пригороды, тогда как в Нью-Йорке остались новые более бедные иммигранты; они наполнили городские приходы, которым не хватало ни священников, ни средств. Пришлось закрывать церкви и школы. Создается впечатление, что после 200 лет колебаний в отношении численности верующих и влияния нью-йоркский католицизм стал зрелой промышленностью, с религиозной точки зрения, и он сейчас переживает неприятный этап свертывания…

О’Коннор был популярен потому, что не отказывал просителям, желавшим начать новый проект или умолявшим его не закрывать старый приход, и после своей смерти он оставил архидиоцезию с текущим дефицитом в размере $20 миллионов в год и инфраструктурой, нуждающейся в серьезной реконструкции. Находясь на своем посту, О’Коннор бездумно растратил десятки миллионов из резервных фондов. По словам одного священника, «О’Коннор тратил деньги, как пьяный моряк»[404].

Иген был совершенно иным. Этот кардинал, обожавший оперу, собирал незначительные пожертвования спонсоров, привлекая их своей игрой на фортепиано. В отличие от О’Мелли, Игена не привлекала идея сделать финансовые отчеты архидиоцезии открытыми для публики. «Хотим ли мы показать себя всем? – задавал он вопрос корреспонденту Times, вращая глазами. – Да, это была бы потеха для публики». Церковные иерархи, сообщил Иген, сократили дефицит, выплачивая по $3 миллиона в год для покрытия внутреннего долга в $40 миллионов, но эти сведения невозможно проверить[405]. Когда Иген закрыл литовский приход Пресвятой Девы Вильнюсской в Манхэттене, он просто позвонил настоятелю, здесь же сообщил ему, что церковь закрывается, и так закончилась жизнь прихода, просуществовавшего 107 лет[406]. Люди это как-нибудь переживут.

Три бостонских прихода, подавших канонические прошения в Рим, с 2004 года были заняты прихожанами двадцать четыре часа в сутки, несмотря на отказ Конгрегации духовенства удовлетворить их просьбы. Два других прихода получили отказ на свои прошения от Бостонской архидиоцезии, поскольку не подали их в течение положенных тридцати дней; их апелляции так и не достигли Рима, но люди все равно спали на церковных скамьях. Таким образом в 2006 году бдения проходили в пяти приходах.

Для подачи прошений в Апостольскую Сигнатуру группам нужен был надежный консультант. Как видел Борре, только двенадцать человек были квалифицированы исполнять роль адвокатов в Сигнатуре, чьи имена были перечислены в издании Святейшего Престола Annuario Pontificio. Только двое канонистов из мирян имели право подать прошение, последнюю апелляцию, Святейшему отцу. Это были австрийка Марта Веген, которая в 1998 году представила обвинения против Масьеля трибуналу Ратцингера, и Карло Гулло, итальянец, изучавший каноническое право в Папском университете Святого Креста, тесно связанном с Опус Деи (Гулло заверил Борре, что он не состоит в Опус Деи).

Карло Гулло родился в 1942 году в Тоскане, был женат и имел четверых уже больших детей. Он изучал право в Сицилии в Университете Мессины, а затем получил степень по каноническому праву в Грегорианском университете. В юридической системе Италии канонисты стали играть важную роль после подписания в 1929 году Латеранского пакта, которым Муссолини дал право церкви заниматься брачными гражданскими делами. До 1970-х годов развод был незаконен, для расторжения брака требовалось признать его недействительным. В 2002 году в Папском Латеранском университете обучалось семьсот студентов, желавших получить степень по каноническому праву, преимущественно мирянок и мирян. Канонист может заработать $20 тысяч и более, решая имущественные вопросы в сложных случаях аннуляции брака[407]. Гулло работал вместе со своей дочерью Алессией, которая была одним из самых юных адвокатов, имеющих доступ в Сигнатуру. Она также отвечала за компьютеры в офисе своего отца.

Приветствуя Борре в электронных письмах, Гулло приписывал к его имени титул Dottor — доктор, тогда как Питер начинал обращаться к нему Egregio Avvocato — уважаемый адвокат. При знакомстве Борре пришлось говорить по-итальянски, поскольку Гулло не говорил по-английски. Алессия, хорошо знавшая английский, иногда помогала им разобраться в таинственной юридической терминологии. При общении с адвокатом Борре пришлось вспомнить свои школьные годы в Риме, поскольку Гулло писал меморандумы на латыни. Гулло так тихо говорил по телефону, что порой Борре приходилось напрягать слух. Деликатным голосом юрист объяснял, как сложно добиться отмены указа архиепископа. Однако такое случилось несколько лет назад, когда чикагский священник убедил Сигнатуру отменить решение об изъятии кардинала Джозефа Бернардина. Борре спросил, может ли он ознакомиться с этим решением.

– Доступ к нему закрыт, – ответил Гулло серьезным тоном.

Борре хотел узнать, как шло на том процессе общение между кардиналами и судьями.

– Не имею понятия, – ответил Гулло.

Он пояснил: адвокат не вправе находиться в зале, где заседают судьи. В Сигнатуре служат консультантами двадцать пять канонистов, в основном кардиналы (к ним принадлежит и Иген из Нью-Йорка). Судьи, живущие в Риме, под руководством префекта, которому помогают секретарь суда и «поборник справедливости», образуют трибунал под названием Конгрессио, который сортирует апелляции, чтобы решить, какая из них заслуживает коллегиального рассмотрения. Сигнатура занимается решениями других трибуналов и конгрегаций. Прихожан, если они приедут в Рим, никогда не допустят на заседание; им даже никогда не разрешат ознакомиться со служебными записками, представленными какой-либо из сторон, за исключением их адвокатов.

Борре все это напомнило прибытие Данте к реке ада и надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Гулло объяснил, что в Ватикане процессы тянутся долго. Если речь идет об апелляции, на первом этапе Конгрессио знакомится с ней и с противоположным мнением «адвоката государственного управления», который отстаивает обоснованность решений Конгрегации духовенства. Как выяснилось, роль такого адвоката в подобных делах исполняла Марта Веген. Борре предположил, что канонисты Конгрессио не смогут состязаться с департаментом кардинала Кастрилльона. Это бы означало, что надо рассматривать апелляцию на коллегиальном заседании суда. Тогда суду придется решать вопрос о нравственной логике использования собственности приходов в присутствии кардиналов-юристов. Борре не сомневался в том, что участники бдений полны решимости держаться и не покидать церкви.

Они поговорили об оплате юридических услуг, и Гулло согласился взять по 4 тысячи евро (что по обменному курсу примерно соответствовало $6 тысячам) за один приход. В итоге около десяти групп из приходов Бостонской архидиоцезии пойдут таким путем, так что адвокат получил около $60 тысяч за работу, которая, вероятно, должна будет растянуться на три года или даже более. Эта фиксированная цена покрывала также обжалование решения о продаже церкви в случае, если изъятие уже произошло.

Борре подсчитал, что стоимость часа работы составит менее $100 и что это доступная цена для прихожан, которые получат рычаг воздействия на Бостонскую архидиоцезию: каждый месяц, в течение которого церковь невозможно продать, будет делать закрытие приходов все менее выгодным. Когда зимой 2007 года Борре наконец встретился с адвокатом, апелляции, написанные Гулло в прошлом году, все еще ожидали рассмотрения в Сигнатуре, а его клиентами стало одиннадцать приходов Бостона.

Карло Гулло жил на четвертом этаже многоквартирного дома в восточном пригороде Рима в нескольких километрах от Порта Пиа, ворот шестнадцатого века, украшенных зубцами с орнаментом, которые считают последней монументальной работой Микеланджело. В 1870 через эти ворота в город вступили итальянские войска, захватившие Рим, которым ранее владел папа Пий IX. Из окна автобуса Борре мог видеть памятник из бронзы и мрамора в честь Рисорджименто, воздвигнутый Муссолини в 1932 году и напоминающий о былой славе Рима.

Накануне вечером Борре ужинал с иезуитом, который несколько десятилетий назад был его учителем в школе в Риме. Борре рассказал ему о продаже приходов ради расплаты за преступления священников. «Эх вы, американцы, – проворчал старый итальянец. – Всегда у вас в голове секс!» Но закрытие приходов, заметил Борре, оттолкнет верующих от церкви. «Если в течение ближайших десяти лет, – ответил иезуит, – американская церковь уменьшится вдвое, вся церковь станет лучше». Борре решил, что эти слова отражают верность Ратцингеру: Бенедикт XVI желал видеть церковь очищенной, малой, не столь богатой и более послушной ортодоксии, и многим консерваторам это нравилось.

Открывший ему дверь Гулло оказался высоким и стройным человеком с густыми седыми волосами. Он пригласил его в офис, наполненный книгами. Своим мягким голосом с вежливыми интонациями Гулло объяснял, как важен язык, которым написано прошение, – он должен отражать духовную чистоту людей, занявших церкви. Он признал, что это сложный случай, но ему самому было интересно посмотреть, как Ватикан будет решать вопрос об этике финансов. «Вам надо избегать любого намека на юриспруденцию англо-саксонской системы», – предостерег Гулло. Несмотря на то, что подавать апелляции следует в жесткие сроки, конгрегации и суды Ватикана могут рассматривать их так долго, как пожелают.

Борре полагал, что теперь, когда другие диоцезии испытывают великие финансовые трудности, советы приходов могут появиться и в других местах. Это был здравый вывод, основанный на наблюдении: Борре видел, как бостонский кризис заставил действовать Леннона, затем О’Мелли, которые вынуждены были скрывать информацию о том, как Лоу использовал финансы и как он покрывал преступников, – вся эта система, защищавшая саму себя, была испорчена. Католики вправе знать правду о деньгах церкви. Прихожане из Скрентона, Аллентауна, Нового Орлеана и Кливленда и других диоцезий, которых уже насчитывалось более двух десятков, обращались к Борре в надежде, что он поможет им предотвратить закрытие приходов. В целом подавляющее большинство приходов в США закрывалось без заметных протестов, поскольку во многих из них осталось слишком мало прихожан. Но когда протесты возникали, они демонстрировали, что епископы тратят деньги, почти или совсем ни перед кем не отчитываясь. Борре стал собирать информацию по разным диоцезиям, используя материалы СМИ, и разрабатывать инструкции о том, как подать каноническое прошение в Конгрегацию духовенства в том случае, если епископ не дал ответа в течение тридцати дней, и как дела рассматриваются в Сигнатуре.

Общаясь с Гулло, Борре старательно избегал рассуждений о несправедливости американских прелатов. Для Гулло юридическая система Ватикана была бизнесом, той структурой, в которой он работал как профессионал.

Мэри Бет удивилась тому, что, вернувшись домой, ее муж достал латинский словарь и стал вспоминать итальянский. По крайней мере, он не ворчит, просматривая выпуски новостей, и не терзается скукой, как некоторые вышедшие на пенсию мужчины, плохо понимающие самих себя. Хотя она покинула церковь, Мэри Бет однажды посетила группу изучения Библии вместе с Роуз. «Я это делаю, потому что люблю маму», – сказала она тогда себе. Столкновение Питера с бюрократическим аппаратом церкви заставило ее размышлять, ей было интересно понять, что здесь происходит с собственностью. Она сочувствовала людям, спящим на церковных скамьях.

– Зачем я за все это взялся? – спросил однажды Борре у жены.

– Тебе надо освоить некоторые новые вещи, которыми ты никогда в жизни не занимался, – ответила она.

Борре задумался об этих словах, но продолжал искать ответ на свой вопрос.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.