СПОР О ВОЙНЕ

СПОР О ВОЙНЕ

— Я считаю, что война — фатальность, — сказал чешский профессор, когда мы сели ужинать. — Посмотрите, никто не хочет войны, даже генералы, а все к войне готовятся. Разве это не фатум?

— Глупость это, глупость, а не фатум, — ответил Крен. — Если бы мы в Америке и в Европе были истинно просвещёнными, исчезла бы глупость, а с ней и фатальность эта. Народы великой Азии смеются над нашей воинствующей культурой.

Здесь Крен, который всегда был полон рассказов о своих путешествиях по свету, рассказал, как в Бенаресе он нарочно пошёл к одному прославленному монаху, которого вся Индия почитала святым человеком.

— Когда я ему представился как американец, — рассказывал Крен, — монах с сожалением покачал головой и, вздохнув, сказал: «Ох, вы американцы, вы европейцы! Как много страдали вы и как много будете ещё страдать! Вся ваша так называемая культура свелась к войне за власть, за господство. Этим ядом заражается и наша молодёжь, посещающая ваши учебные заведения. Никто из них не возвращается напоённым любовью к вам, а все, даже и бессознательно, носятся с вашими извращёнными идеями о насилии „во имя права“, что, в сущности, значит не во имя права, а ради власти. Как раз недавно были у меня два индуса-студента, учащиеся в Лондоне. Когда я спросил их: „Как наши братья в Англии?“ — оба они гневно вскричали: „Какие братья! Это наши кровные враги, а не братья. Их культура — эгоизм и насилие. Вот у нас в Индии культура настоящая. Мы должны бороться против них и освободиться от них“. „Но если будете бороться против них насилием, — сказал я им, — чем же вы тогда отличаетесь от них? И какая вам польза извне освободиться от них, тогда как внутри, я вижу, они вас поработили? С такой злобой не говорят о людях последователи благого учения Веданты; скорее скажут так последователи воинствующей европейской культуры. Освобождение наше от англичан, господа, не есть высшее благо; высшее благо в освобождении от самих себя. В этом смысл Веданты. Вы уехали в Европу лишь физическими рабами, а вернулись двоякими: и физическими, и духовными“».

Рассказав все это, монах опять вздохнул и повторил: «Ох, вы американцы, вы европейцы! Как много вы страдали и как много ещё будете страдать! Страдание неизбежно для всех, противящихся Дхарме».

В этот момент затрещала в столовой негритянская музыка — джаз.

— Послушайте только, — гневно воскликнул Крен, — послушайте только, какая у нас музыка! Что это — музыка людей просвещённых и миролюбивых или это музыка необузданных дикарей?

Этими словами министр Юстон как будто почувствовал себя оскорблённым в своей национальной гордости и сказал Крену:

— Не говорите так, мой друг. Каковы бы ни были мы, американцы, всё же мы просвещённее и миролюбивее европейцев. Европа готовится к наступательной, завоевательной войне, а мы — к войне оборонительной.

— Старая песня… и на старый лад! — шепнул мне на ухо Крен.

— Позвольте, — продолжал министр, — мы должны быть готовы защищаться, в случае, если кто-либо нападет на нас, со стороны Атлантического или со стороны Тихого океана. Наша история не знает завоевательных войн. Начиная с президента Вашингтона и кончая Вильсоном, Америка вела только оборонительные войны. Я не говорю, что война — фатальность, как говорит профессор, или же что она биологическая потребность для так называемого обновления нации, как это утверждает Клемансо в новейшей своей книге. Я говорю, что война есть дикарство, навязываемое силой, которое может быть отброшено только силой. Это всё.

— Все народы спешно готовятся к новой войне, дорогой мой Крен, — сказал генерал. — Неужели же только мы, американцы, спрячем головы в песок, как страус, и сделаем вид, что это нас не касается?

— Не говорите обо всех, Кларк, — ответил генерал.

— Кто это: все? Индия, Китай и Абиссиния не готовятся к войне, а это больше половины человечества. Европейцы готовятся к войне; мы также готовимся к ней. Но это меньшинство; как раз одна треть человечества!

Тут генерал повернулся к балканцу и как бы шутя спросил:

— А куда вы, балканцы, принадлежите: к миролюбивому большинству Крена или же к воинственному меньшинству?

На это балканец ответил:

— Мы принадлежим к тем, кто, ненавидя войну, готовится к ней.

— Точно такое же положение и у нас, в Америке, — воскликнул министр Юстон. — Мы ненавидим войну, но мы готовимся к ней. Готовимся по необходимости, чтобы в критический момент защитить нашу демократию от империалистических завоеваний.

Крен едко усмехнулся и сказал:

— Военное беснование уравнивает всё, дорогой друг. Здесь не помогает ни демократия, ни автократия, ни монархия, ни республика, ни коммунизм. Теперешняя коммунистическая Россия точно так же спешно готовится к войне, как английская и японская монархии; и точно так же, как американская и французская республики. Но согласитесь, что в наше время это военное беснование особенно захватило белую расу.

— В этом я совершенно согласен с Креном, — сказал генерал. — Не было и нет такой серьёзной политической теории или правящей партии, которые в своих крайних выводах не стояли бы за войну или не вызывали бы её. До сих пор ни одна политическая доктрина не могла сбросить покрывало с той страшной тайны, которая в человеческой жизни называется войной. Ни политики, ни государственные люди, ни военные, ни даже биологи до сих пор не дали нам никакого серьёзного объяснения сущности войны, её истинных причин и целей. Об этом говорили пристрастно или просто это замалчивали. Иногда мне кажется, что война связана с каким-то глубоким и сокрытым корнем жизни нашей на земле, и единственно религия могла бы сказать здесь нечто серьёзное.

Настало молчание. Вдруг генерал поставил такой вопрос:

— В самом деле, господа, кто из людей белой расы написал когда-нибудь какое-либо известное произведение о войне?

— Ницше и немецкие генералы перед Мировой войной! — сказал кто-то.

— Макиавелли! — ответил Юстон с несомненной иронией. — Это европейский философ войны!

— «Философ навыворот»! — ответил кто-то другой. — Слепец, указывающий дорогу слепцам.

— Думаю, что Макиавелли представляет собою квинтэссенцию европейского испорченного ума, — досказал Юстон свою мысль.

Всё общество выразило своё единодушное осуждение учению Макиавелли. Затем генерал Кларк обернулся к моему самому близкому другу, балканцу, и спросил его, существует ли где-нибудь в мировой литературе какое-либо другое и лучшее объяснение тайны войны, чем то, которое дал, скажем, Макиавелли.

Балканец ответил:

— Существует ведь Библейское объяснение, совсем противоположное мнению Макиавелли.

Генерал бросил на него испытующий взгляд и погрузился в глубокое молчание. В этот вечер он ни слова больше не захотел произнести о войне. Всё только молчал и размышлял, будто старался восстановить в памяти что-то знакомое и давно позабытое.

На следующий день генерал Кларк пригласил меня и моего друга балканца прокатиться на лодке по морю перед прелестной виллой Крена.

С нами в лодке было ещё несколько знатных гостей Крена, выбранных самим генералом и приглашённых им на прогулку. Как только мы сели в лодку, генерал попросил балканца изложить известное ему учение о войне, которое кажется ему единственно истинным.

И всё, что следует дальше, записано на основании этой прогулки по Бостонскому заливу в августе 1927 года.