V. ПАНИХИДА О ВСЕХ ЗАМУЧЕННЫХ И УБИЕННЫХ В МЕСТЕ СЕМ

V. ПАНИХИДА О ВСЕХ ЗАМУЧЕННЫХ И УБИЕННЫХ В МЕСТЕ СЕМ

Сегодня Филипповская часовня действует как приходская церковь. Это первое освященное место на островах. Она построена в память перенесения Мощей Святителя Филиппа.

Филипп (Колычев), митрополит Московский, как бы предсказавший своей мученической кончиной судьбу родного монастыря, был незаурядной исторической фигурой. Это правдолюбец, без которых не стоит русская земля. Несколько столетий спустя такие, как он, с молитвою примут смерть на Голгофе и Секирке.

Федор Колычев с юности был определен к великокняжескому двору, и малолетний Иоанн IV имел его в числе приближенных. Ни один, ни другой тогда не подозревали, что будут вовлечены в роковые отношения убийцы и жертвы. Придворная жизнь не удовлетворяла Федора, его влекло к иночеству. Бросив все, он едет на север, в Соловецкий монастырь, где принимает постриг.

В двух верстах от Кремля он устроил скит, по монашескому имени названный Филипповским. Церковь была освящена в честь иконы «Живоносный Источник». Вплоть до революции там хранилось деревянное изображение Иисуса Скорбящего в терновом венце. В оковах, униженный, с ранами на теле, таким Он стоял перед судилищем Пилата после всех поруганий. По преданию, скульптура была собственноручно изваяна Святителем Филиппом вследствие явления ему Господа в таком виде перед назначением на митрополичью кафедру, а на месте видения из?под земли брызнули струи ключевой воды…

Усыпальница Святителя Филиппа.

Св. Филипп около двадцати лет возглавляет Соловецкую обитель, а товарищ его детских игр, воссевший к тому времени на престол, становится усердным вкладчиком монастыря; когда же освобождается место митрополита, призывает Колычева в Москву. «Отпусти, Государь, не вручай малой ладье бремени непосильного», — умолял игумен, но Иоанн Грозный, не слушая возражений, возложил на него белый клобук. Господь же уготовил Святителю кровавый венец мученика.

Не желая молчать, митрополит прямо говорил царю все, что повелевала ему совесть, заклинал уничтожить опричнину и восстановить единство Земли Русской; невзирая на лица, обличал беззаконные дела, которые опричники творили от имени Государя.

Однажды в церкви, когда Иоанн Грозный подошел к митрополиту Филиппу под благословение, тот долго не замечал его, а потом сказал: «Мы приносим здесь Господу Бескровную Жертву, а за стенами алтаря льется неповинная кровь. Не об убитых скорблю, ибо Господь прославит их, сожалею о душе твоей погибающей». Нечто подобное через несколько столетий прозвучит и на Соловках, когда опричники новой формации с тем же цинизмом, с той же безнаказанностью будут творить произвол над народом. Именно так ответят убийцам лучшие Сыны Церкви, именно той же мученической судьбы удостоятся они от Господа…

Митрополит Филипп служил литургию, когда в церковь ворвался боярин Басманов, сорвал с него облачение и выволок на улицу. И били метлами по спине, и швырнули на дровни. В темнице заковали в колоды, на ночь запустили в камеру медведя. К утру заглянули: Святитель молится, а зверь кротко лежит в углу.

Не менее десятью членами своими поплатился род Колычевых за родство с опальным митрополитом. Голову особенно любимого им племянника принесли в острог. Св. Филипп отвесил го лове юноши земной поклон и благоговейно поцеловал его в уста…

Вскоре пленника препроводили в Тверь, где он был задушен Малютой Скуратовым. «Благослови, Владыко», — лицемерно подошел тот под благословение. «Благословляю доброго на доброе», — ответствовал митрополит. Скуратов задушил его подушкой — без благословения, ибо не доброе дело содеял. Тело зарыли в землю неостывшим.

В 1591 г. мощи митрополита Филиппа были перевезены в родной Соловецкий монастырь. Над его гробницей повесили икону Богоматери «Славянская», перед Которой он особенно любил преклонять колена. Ее так и называли «Моленье Филиппово».

В 1652 г. царь Алексей Михайлович повелел перенести мощи мученика в Московский Успенский собор, для чего снарядил на Соловки специально построенный для этой цели корабль. Вместе с митрополитом Никоном государь отправил молитвенную грамоту к покойному Святителю, в которой, преклоняя свой царский сан перед святымемолил разрешить грех своего прадеда. В честь этого перенесения и выстроена единственная действующая сегодня на Соловках часовня.

Не случайно первое освященное место трагического архипелага связано именно с прославлением митрополита Филиппа, с его верностью своим убеждениям, нетерпимостью ко злу и, как следствие этого, мученическим венцом. Сегодня в Филипповой часовенке можно помолиться за упокой миллионов православных христиан, повторивших его подвиг в ином столетии, в иных исторических условиях, однако не только не причтенных к светлому лику, но в большинстве не сохранивших для потомков даже данного в крещении имени. Вечная память!

***

Заглянув домой, мы обнаружили в келье благополучно прилетевшего отца Германа. Он листает наши книжки про Оптину пустынь.

— Очень похоже, у меня тут все, как у Авраамия, — печально улыбнулся первый соловецкий монах.

Когда в начале XIX в. Макарий Песношский послал в Оптину пустынь огородника Авраамия, там царило такое разорение, что не было даже полотенца руки обтереть. Сохранились подлинные слова Авраамия: «Я плакал и молился, молился и плакал». Слезы поколения выплаканы — восстанем, братья, пора молиться!

Поддерживая друг друга, мы спускаемся в подклеть с невысокими сводами. Полуразрушенные ступени осыпаются из?под ног. У стены сооружено что?то вроде престола. Очень холодно, при дыхании пар изо рта, хотя наверху стоит влажный полярный зной. Тьма кромешная. Когда?то здесь помещался карцер под странным названием «Аввакумова щель». Прикрепляем свечи к стене — получается что?то вроде ночника, подземелье освещается неровным прыгающим светом. Расставляем иконы, три из них мои: оборотная Спаситель — Богородица, Батюшка Амвросий и третья, Иерусалимская Троица, которой благословил нас перед отъездом на Соловки Владыка Пантелеймон. Эти иконки были свидетелями всех молитвенных действ нашего паломничества на север, теперь до конца дней это мои святыни.

Отец Феофилакт облачается, достает крест, Евангелие, и начинается катакомбный соловецкий молебен, первый за много десятков лет. И были на нем оптинцы отец Феофилакт и послушник Евгений, соловецкий игумен Герман, соловецкий брат Андрей, Галина Митрофановна и я, раба Божия Анна.

Дыханье на лету превращается в изморось, свечи оплывают, по пальцам течет горячий воск. Поем тропари северным святым — Зосиме, Савватию, Герману, Артемию Веркольскому. Батюшка молится за здравие всех православных христиан, за богохранимую страну Россию. Тени отделены от нас и живут своей особой жизнью. Сгущенные силуэты на фоне светозарной стены низко кланяются, осеняют себя крестным знамением, и кажется, что это не мы, но Кто?то действует через нас. Отцу ли Феофилакту протягиваю свой помянничек? Батюшка ли громко возглашает в соловецкой крипте имена всех, записанных там: родителей моих, всех крестных детей моих и всех, кого люблю и помню? Что за сила вещает его устами?..

В числе последних два человека, которые и не подозревают о моем существовании. Мы незнакомы, но я ощущаю их необходимыми для России, а значит, нуждающимися в незримой поддержке, которая приходит только через молитву. Это писатель Леонид Бородин, человек мученической судьбы, полжизни проведший в брежневских лагерях, и выразитель устремлений моего поколения Борис Гребенщиков, который сам послал в мир дерзновенную просьбу:

Молись за меня, я прошу, молись за меня,

Идущего между Луною и Солнцем, молись

за меня.

Я знаю тепло, я знаю, как холодно здесь,

Но я стою и падаю только с тобой,

Так молись за меня.

Я ответила как могла: записала его в поминальную книжку…

Насколько сильно переживается молитва в замкнутом пространстве подземелья, как неимоверно возрастает ее мощь, ее подлинность! Святые слова не условны — напрямую питают душу. Только в замурованной пещере до конца понимаешь, что означают слова «хлеб наш насущный дай нам на сей день» (Мф. 6, 11). Это значит: дай нам возможность молиться Тебе. На этом взошла катакомбная церковь, против духа злобы Воинствующая, и утверждается Торжествующая.

Как Ты близок, Господи, в заключении, в карцере, в любой насильственной отделенности от мира. Милостивый, Ты приходишь к человеку, воцаряешься в нем, и мы обретаем Тебя в самих себе: больше негде. Ни пышности храма, ни великолепия икон, ни сладкого пения больше нет — Бог и человек, лицом к лицу, двое во вселенной…

В самиздатовской рукописи про узника сталинских лагерей отца Арсения рассказывается, как его с одним юношей заключили в ледяной карцер; когда же отворили дверь, ожидая вывезти два трупа, обрели заключенных живыми и невредимыми. Их спасла молитва, которую они непрестанно творили — молитва согрела, молитва насытила. Нечто подобное коснулось и нас в соловецком подземелье. Не намек ли на то, что, возможно, предстоит пережить? Господи, даруй нам в этот час веры и мужества христианского!

«Новии страстотерпцы Российстии, исповеднически поприще земное притекшии, страданьми дерзновение приимши, молитися Христу, вас укрепившему, да и мы, егда найдет на ны испытания час, мужества дар Божий восприимем. Образ бо есте лобызающим подвиг ваш, яко ни скорбь, ни теснота, ни смерть от любве Божия разлучити вас не возмогша…»

***

Поднимаемся из подземелья в северную жару. Время, время! Час отлета недалек. Почти бежим вдоль Святого озера, углубляемся в поселок и скоро достигаем большого Камня в окружении типовых двухэтажек. Со всех точек обозреваемый, этот памятник так и не понят до конца…

В 1929 г. на Соловки приехал Горький. У заключенных вспыхнула надежда, что знаменитый писатель прекратит беззакония. Но лагерное начальство рассредоточило доходяг по «командировкам», в Кремле оставили тех, кто поприличнее. Их приодели, навели внешний лоск. Горький с комиссией ходил и восхищался гуманностью советского перевоспитания. Заключенные отводили глаза.

Когда великий гуманист вступил в детколонию, навстречу ему выступил подросток с седыми висками. «Хочешь правду?» — спросил он. Горький хотел. Их оставили наедине. Писатель вышел часа через полтора, утирая платком слезы, и поспешил отплыть.

Корабль еще не скрылся из глаз, как мальчика расстреляли. Горький на весь мир заявил, что вражеские измышления о Соловках лживы. Однако вскоре на остров прибыла комиссия из Москвы. Она произвела дознание и пришла к выводу, что в беззакониях виноваты белогвардейцы и аристократы, большинство из которых, как грамотные, занимали административные посты. К расстрелу было приговорено около трехсот человек.

Ночь на 15 октября 1929 г. ознаменовалась массовыми убийствами беззащитных людей. Их выводили южными воротами и вели до ровной, 80 на 80 метров, площадки, которой суждено было стать еще одной соловецкой братской могилой. Каждую ведомую на гибель партию провожала воем чья?то осиротевшая собака. Выстрелов не было слышно из?за сильного ветра, и заключенные в Кремле вели счет убитым по этому вою. Палачи были пьяные, стреляли нечетко, и к утру полуприсыпанная яма еще шевелилась. Все это видели обитательницы женбарака — бывшей Архангельской гостиницы.

После октябрьского расстрела состав заключенных изменился: навезли «шахтинцев», жертв «процесса Промпартии» и «дела Академии наук». Шпана и «бытовики» были отправлены на Беломорканал доказывать свою соцблизость. О. Волков, вернувшийся сюда в начале тридцатых годов отбывать второй срок, не встретил никого из знакомых «каэров» и священнослужителей. Под большим секретом ему рассказали, что все убиты…

М. В. Нестеров. Святая Русь.

В 1975 г. в поселке чуть южнее Кремля начали рыть котлован для постройки жилых домов. К изумлению рабочих, вместо земли экскаватор стал выгребать несметное количество человеческих костей. Почвенный слой оказался чьими?то мощами! Так открылось давнее преступление. Микрорайон для рабочих агарового завода все-таки возвели — на крови! — а в память убиенных водрузили угрюмую Глыбу без надписи.

И вот на дворе 1990 год. Со дня преступления прошло более шести десятков лет. Здесь никогда не служилась панихида. Мы превращаем Камень в престол с теми же иконками и свечками, что в кремлевской крипте — на сей раз они зажжены в память зарытых здесь Новомучеников, и служим панихиду о всех убиенных в месте сем.

Брат Евгений разжег кадило, отец Феофилакт трижды обошел с ним вокруг Камня — по морскому воздуху плывет сладкий дух ладана. Батюшка громко возглашает имена приснопоминаемых, и в числе прочих моих прадедов — священников: Иоанна, Иоанна, Иоанна. Двое старших служили неподалеку в Каргополье, в лагерях погиб только последний…

И вдруг меня осеняет догадка, ничем документальным не обусловленная, пришедшая как откровение во время этой незабываемой панихиды. Мой прадед, протоиерей Иоанн Ильинский, арестованный в 1930 г. в Ленинграде, отправленный неизвестно куда, замученный неизвестно где — не здесь ли, на Соловках, погиб, не на Голгофе ли томился? Иначе почему так властно привлек меня страшный архипелаг? Могут ли такие обстоятельства сложиться случайно, непромыслительно, если без воли Божьей и волосок с головы не падает?..

Между тем к Камню сбежалось много детей. Они стоят полукругом, с интересом наблюдая происходящее. Мы с Галиной Митрофановной раздаем им зажженные свечки. Малыши зажимают их в ладошках, внимательно вслушиваясь в батюшкино: «Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим и сотвори им вечную память». А взрослые остались равнодушны: сидят на лавочках у подъездов, праздно скучают на балконах типовых домов, хотя все происходящее у Камня обозревается как на ладони.

«О новии страстотерпцы, иже подвиг противу злобы безбожных подъяша, веру Христову яко щит пред учении мира сего держаще и нам образ терпения и злострадания достойно являюще. О твердости и мужества полка мученик Христовых, за Христа убиенных! Тии Церковь Православную украсиша и в стране своей крови своя, яко семя веры, даша. Купно со всеми святыми достойно да почтутся…»

И крепким узлом связались две нити, почти разорванные, и связь времен восстановилась. Не случайно последние соловецкие иноки, работавшие в хозяйстве концлагеря, ревниво блюли монастырское кладбище, держались за него как за соломинку. Ни одной могилки не запустили, ни одного холмика не затоптали, обновляли кресты и надписи, служили панихиды и литии, как по недавно усопшим отцам, так и по братьям древней обители. Знали: преемственность несокрушима, только ею держится мир. Христианство первых веков крепло и расширялось почитанием мучеников. Не от этого ли зависит и наше будущее?

***

Однажды на Соловецкой каторге состоялось удивительное катакомбное богослужение, рассказ о котором Промыслом Божиим дошел до нас. Он принадлежит перу Бориса Ширяева, чья книга «Неугасимая Лампада» попала ко мне более десяти лет назад. В те времена доступ к ксероксу был затруднен, и в жестко поставленные мне сроки я успела перепечатать лишь несколько эпизодов[19].

Борис Ширяев был дважды приговорен к смерти и оба раза сумел уцелеть. Приговор на Соловки, как и Оптинский Старец Никон (Беляев), он получил в Бутырской тюрьме. Художник Нестеров, оказавшийся в числе сокамерников, утешил: «Не печальтесь, там Христос близко», а потом всю ночь рассказывал, как в былые времена ездил на Соловецкие острова, где и задумал «Святую Русь».

Нарком Луначарский вызволил художника из застенка, а Ширяев очутился на кровавом острове в Белом море, где наконец?то понял всю мудрость нестеровской картины: Сын Человеческий на фоне северных церквушек, вдали заснеженная земля, обступившие Воплощенного Бога дети, иноки, старики — весь богомольный народ святорусский. Здесь, на Соловках, он своими глазами видел, как из чащоб жизни выходили маловерные и с плачем падали у ног Того, Кто пришел указать смысл креста и обучить человека великому закону жертвы. Постигали вкус слез прозревшие каторжники, и в первую очередь он сам, просвещенный выпускник университета. Соль текла по щекам и делалась сладостью. Христос как будто специально привел его на Соловки, дабы напомнить о Себе: «Ты забыл меня, а Я близко. Я внутри тебя самого…»

По окончании срока Ширяева сослали в Среднюю Азию. Во время оккупации Северного Кавказа он попал в концлагерь, далее оказался в Италии. До конца дней напряженно осмысливая выпавший ему на долю опыт, пласт за пластом снимал толщу воспоминаний, чтобы выплеснуть в мир свои мучительные раздумья о смысле земных страданий. Он?то и поведал нам о последнем соловецком схимнике.

Когда монастырь был очищен от монашествующих, на острове остался один не пожелавший никуда уходить старец. Начальником СЛОНа в ту пору был вечно полупьяный Ногтев, от изломов похмельной фантазии которого в буквальном смысле слова зависела жизнь людей. Он имел обыкновение ежедневно убивать одного — двух заключенных. Жертвой мог стать любой, имевший несчастье привлечь внимание гражданина начальника — офицер, епископ, уголовник. Прослышав, что на территории его владений обретает живой схимонах, Ногтев прихватил бутылку самогона и со товарищи поскакал в сторону лесной землянки.

Перед иконой тлела лампада, старец стоял коленопреклоненный, в углу чернел раскрытый гроб. «Ну что, товарищ опиум, отменили твоего Бога? — стал глумиться Ногтев. — Довольно попостился, пора бы и разговеться». Наливает стакан, подносит старику, принуждает пить. Тот встал, отвесил богохульнику земной поклон и молча кивнул на гроб: там, мол, будешь. Переменился в лице Ногтев, попятился. Потом смачно выругался, сел на коня и ускакал. С тех пор по его личному распоряжению старика оставили в покое, более того, раз в неделю стали приносить ему паек.

О. Волкову тоже случалось видеть в Онуфриевской церкви старого схимника, может быть, даже того самого, о котором повествует «Неугасимая Лампада». «Слева от амвона, всегда на одном и том же месте, весь скрытый мантией и куколем с нашитыми голгофами, стоял схимник. Стоял не шелохнувшись, с низко опущенной головой, немой и глухой ко всему вокруг — углубленный в себя. Много лет он не нарушал обета молчания и ел одни размоченные в воде корки. Годы молчания и созерцания. Ему не удалось уйти в глухой затвор: камеры, в которых замуровывались соловецкие отшельники, находились под угловыми главами Преображенского собора, обращенного в пересылку. И я гадал, задевает ли схимника происходящее вокруг? Не подтачивают ли его мир разрушившие Россию события? Или они для него — незначащая возня у подножия вершины, на которую вознесла его углубленная беседа с небом?»[20]

И Розанов рассказывает о соловецком схимонахе, который за дряхлостью стал не нужен начальству, и его приговорили к высылке на материк. Старец просил у Бога смерти и действительно умер в ночь перед отъездом, по молитвам Владыки Евгения (Зернова), которого попросил помолиться об избавлении от земного жития. Трудно сказать, один это был человек или трое разных людей, ясно одно: таким высшим представителям рода человеческого неведомо, что такое оковы. Навесь им на ноги колоды стопудовые, они их даже не почувствуют, ибо не в тварной юдоли пребывает сознанье их…

Тема последнего соловецкого схимника проходит через всю ширяевскую книгу. Она возникает во многих главах, то прямо, то косвенно, то намеком; о старце говорят лагерники и лагерницы на всех островах. Единственный оставшийся в аду молитвенник и его Неугасимая Лампада становятся для гибнущих людей символом Святой Руси, дух которой, несмотря ни на что, пребывает неповрежденным. Однажды сам автор, по роду работы имевший право свободного передвижения по архипелагу, сбился с тропинки и после нескольких часов блужданий набрел на легендарную келью, про которую, честно говоря, сомневался, уж не вымысел ли она. Войти он не посмел, до утра сидел на корточках у тусклого оконца, смотрел, как отшельник бьет поклоны, и беззвучно молился вместе с ним.

И вот по лагпунктам прокатилась весть: лесной схимонах преставился. В субботу принесли сухари, а он лбом в земляной пол уперся: в поклоне Господу предстал. Лампада почти вся выгорела, умирающим светом тлела. Тут же подлили масла — огонек занялся во всю мощь…

Похоронили старика где?то на Анзерах. Никого из иереев на погребение не допустили, и последний соловецкий схимник ушел в землю неотпетым. Эта смерть взволновала весь архипелаг, в ней искали тайного знамения. Кому?то пришла в голову мысль отпеть Батюшку заочно, одновременно отслужив панихиду по всем погибшим и, конечно, по убиенной семье последнего Государя. Предприятие затеяли опасное, не каждый священник рискнет в нем участвовать. Совсем недавно по стране прогремело «дело лицеистов», по которому многие были поставлены к стенке, а около полусотни приговоренных за месяц до описываемых событий прибыли на Соловки.

Эти люди имели неосторожность собраться на традиционную годовщину Императорского Александровского лицея, отслужить панихиду по усопшим лицеистам всех времен, на которой был помянут и Царь. Присутствовало 30 человек во главе со священником Лозино — Лозинским, также бывшим лицеистом. Собрание было квалифицировано властями как «монархический заговор», все родственники и знакомые участников были арестованы.

«Я устал от жизни, слава Богу», — сказал перед расстрелом бывший лицеист 75–летний князь Н. Д. Голицын. На Соловках воспитанники Лицея держали себя достойно и мужественно. А. П. Веймар, начальник одного из департаментов Министерства иностранных дел, по воспоминаниям очевидцев, нес свойтяжелый рок с редким благородством. Священник Лозино — Лозинский тоже стал соловчанином. На каких только работах он не работал — и счетоводом в часовне св. Германа, и ассенизатором в бывшей гостинице, и сторожем, и почтальоном, неизменно напоминая всем окружающим его изысканного аббата XVIII века[21].

Служить панихиду по новопреставленному соловецкому схимонаху и убиенному Царю — Искупителю согласился все тот же Утешительный поп отец Никодим. Он сознательно пошел на то, за что другие были осуждены к высшей мере. Этот Батюшка вообще ничего не боялся, не случайно легенды о нем ходили по лагерному миру еще несколько десятилетий. М. Розанов лично слышал их в конце 30–х годов за пределами Соловков, в штрафном изоляторе Печорсудстроя. Отца Никодима под видом плотника заводили в женбарак к пожелавшим говеть проституткам, шпана втаскивала его через окно в лазарет к умирающим. «Прибавляй — убавляй мне срок человеческий, Господнего срока не изменишь, — знай посмеивался отец Никодим, — а с венцом мученическим пред Престолом Его мне, иерею, пристать пристойнее».

В заговоре участвовало 22 человека. Они вышли порознь и, сделав обходы, собрались на глухой полянке около Креста — на — крови. В руках горе ли свечи из просмоленных канатов. По счастливой случайности, описание этой панихиды в свое время я перепечатала слово в слово. Привожу этот текст с двойной радостью: за них и за нас…

***

«…О ком говорят слова молитвы? Не о тех ли, кто беззвучно шепчет их? Кто стоит здесь, в лесной храмине, у каменного креста на неостывшей крови? Живущие или тени живших, ушедших в молчание, в тайну небытия? Без возврата в жизнь?

…Это стояли не люди, а их воспоминания о самих себе, память о том, что оторвано с кровью и мясом. В памяти одно — свое, отдельное, личное, особое для каждого; другое — над ним стоящее, общее для всех, неизменное, сверхличное; Россия, Русь, великая, могучая, Единая во множестве племен своих, — ныне поверженная, кровоточивая, многострадальная.

— Покой, Господи, души усопших раб Твоих!

Отец Никодим почти шепчет слова молитв, но каждое слово его звучит в ушах, в сердцах собравшихся на поминовение души мучеников сущих и грядущих принять свой венец…

Отец Никодим, иерей в рубище и на одну лишь ночь вырванной из плена епитрахили, поет беззвучно святые русские песнопения, но все мы слышим разливы невидимого, неведомого хора, все мы вторим ему в своих душах:

— Николая, Алексея, Александры, Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и всех, иже с ними живот свой за Тя, Христа, положивших…

Отец Никодим кадит к древнему каменному кресту, триста лет простоявшему на могиле мучеников за русскую древнюю веру. Их имен не знает никто.

— Имена же их Ты, Господи, веси!..

Ладан, дали, обступившие церковь — поляну полные тайны соловецкие ели. Они — стены храма. Горящее пламенем заката небо — его купол. Престол — могила мучеников.

Стены храма раздвигаются и уходят в безбрежье. Храм — вся Русь, Святая, Неистребимая, Вечная! Здесь, на соловецкой лесной Голгофе, — алтарь этого храма.

— Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная!

Бесконечная? Повергающая, преодолевающая и побеждающая смерть?

В робко спускавшемся вечернем сумраке догорали огоньки самодельных свечей. Они гасли один за другим. На потемневшем скорбном куполе неба ласково и смиренно засветилась первая звезда. Неугасимая Лампада перед вечным престолом Творца жизни.

В земляной келье призванного Богом схимника так же нежно и бледно теплился огонек его неугасимой лампады пред скорбным ликом Спаса. В его тихом сиянии сорок дней и сорок ночей, сменяясь непрерывной чередой, последние иноки умершей обители читали по старой, закапанной воском книге слова боговдохновенного поэта и царя полные муки покаянные крики истомленного духа, ликующие напевы его веры в грядущее Преображение. Они приходили туда и позже — творить литии.

Двадцать два соловецких каторжника в тот час молений о погибших были с тобою, Русь, в бесконечной жизни твоей…

— Вечная память!»

(Б. Ширяев. «Неугасимая Лампада»)

«Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его», — сказал Пророк (Еккл. 11,1). То, что соловецкие каторжники сотворили для почивших братьев и убиенного Помазанника со чадами, сегодня сделали для них мы. Воистину не рвется связь времен, и крепится она не чем иным, как молитвенными узелками. Я знаю только имена отца Никодима и раба Божия Бориса, остальные двадцать участников тайной панихиды остаются безымянными. Господи Иисусе Христе, милости, а не жертвы желающий! Помяни их, Господи, во Царствии Твоем, и воздай им, Господи, по милости их и по страданиям их, ибо Тебе Одному все ведомо, души усопших в руце Твоей.

«Вельми светел явися нам подвиг ваш, святии Новомученицы и Исповедницы во дни сия, малодушием омраченныя; оскуде бо вера за умножение беззаконий наших, охладе любы, поколебася надежда, доблесть же ваша озари славою новою Русскую Церковь…»

***

Как важно, что мы попали на Соловки в день, когда сюда переехал первый инок, и мы сослужили с ним за здравие живущих, за вечную память усопших. Несомненно, это имеет какое?то особое, до конца не разгаданное значение. Символ ли духовной связи Соловков и Оптиной, двух могучих российских твердынь? Она имеет корни, мало кому известные. Преподобный Елеазар, благоустроитель пустынной жизни на Соловецких островах, был родом из Козельска. Оптина пустынь уже существовала, и юноша, с ранних лет обнаруживший склонность к иноческой жизни. не мог не посещать близлежащего монастыря. Он попросил родительского благословения на Соловки — те не стали препятствовать[22]. И вот теперь мы просим молитв у Соловецких Новомучеников, чье заступничество пред престолом Божиим приносит стократный плод…

После панихиды отец Феофилакт произнес проповедь для детей. Он рассказал, какое здесь было святое место, со всех концов России сюда съезжались люди, любящие Бога, а потом его превратили в мучилище. Так пусть они никогда не забывают, что живут в историческом месте, а это налагает большую ответственность: именно им предстоит возрождать славу знаменитого на весь мир монастыря. Как возрождать? Прежде всего жить по совести…

— Вот ваш батюшка, — представил он детям о. Германа, — Мы уедем, а он останется, будьте его помощниками…

Ребятня зачарованно слушала, прикрывая свечки ладошками. Язычки огня трепетали на ветру, но не гасли. Спаси, Г осподи, молодую Россию, наставь на путь правый детей наших, да возгорится в них пламя веры! «Небесныя хвалы личе неусыпный, Новомученицы добропобеднии земли Русския, ныне присно причащаетеся Агнца присноживотного, за негоже от безбожных убиени бысте, егоже отроцы благословите, священницы воспойте, людие превозносите во вся веки…»

М. В. Нестеров. Старец. 1914–1916 гг.

Отец Феофилакт безошибочно определил самую чуткую, отзывчивую точку ситуации: маленьких человечков, еще не погрязших в косности быта, в плотности небытия. Им все интересно, и что такое монах, и что изображено на иконках, и кто такие «убиенные в месте сем». Не случайно именно они подошли к Камню и отстояли панихиду до конца, а взрослые остались лузгать семечки на балконах своих на крови возведенных домов. «Но они, пренебрегши то, пошли кто на поле свое, а кто на торговлю свою» (Мф. 22, 5). В детях живет и действует Сам Бог, не случайно именно через них открывается тайна Русского Севера…

***

Беломорье пребывает под особым покровительством; кроме Св. Предания, тому есть документальные свидетельства близко стоящих к нам времен. Когда в 1919 г. белогвардейские войска уходили из Архангельска, группа гимназистов и гимназисток от 10 до 13 лет наблюдали над ул. Почтамской, невысоко над горизонтом, Пресвятую Богородицу, Она явилась им не во весь рост, а в сидячем положении, с Предвечным Младенцем на коленях. И простирала руки ладонями вниз, покрывая город, как бы благословляя его. Божественное Дитя было в движении. Оно двигало ручками, а потом сделало жест пальцами, крестообразно осенив вотчину Архангела Михаила. Видение продолжалось около часа, потом начало бледнеть, пока не исчезло из глаз, оставив над городом серенькое небо, для не имеющих очи необитаемое…

Потрясенные дети побежали к протоиерею Воскресенского собора (впоследствии взорванного) и, перебивая друг друга, рассказали о случившемся. Отец Михаил (Попов) засвидетельствовал их рассказ и представил епископу Павлу.

Владыка написал: «Милость Божия и заступление Божией матери да будет с нами и над градом нашим»[23].

Несколькими годами спустя в Московском Губревтрибунале слушалось дело об Архангельских контрреволюционерах. Они обвинялись как участники «Союза духовенства и мирян», созданного для помощи международным бандитам и русским белогвардейцам с епископом Павлом[24] и протоиереем Чеканом во главе. Член «преступной группировки» о. Михаил (Попов) обвинялся в том, что «состряпал чудо», а именно: подговорил детей говорить, будто они видели Богородицу, благословляющую белогвардейские войска. Все иереи получили срок тюремного заключения[25].

Близорукий политический глаз все подверстывает к своему скудному мировидению, но факт остается фактом: над северными пределами России распростерла руки Матерь Божия, благословляя землю, которой предстоит столько выстрадать, доколе не придет к покаянию…

Если Тихвинская Богородица перемещениями Своего чудотворного образа указывала людям места, где должны воздвигаться дома молитвы, то Архангельск особенно обозначен, и многого ждет от него Господь. Когда церковь в честь Тихвинской иконы готовилась к освящению, пономарь Георгий, посланный оповестить народ о грядущем торжестве, удостоился видения: он узрел Царицу Небесную, сидящую на обрубке сосны. В правой руке Она держала жезл и опиралась им о землю. Рядом стоял украшенный сединами благообразный муж, похожий на Николая Угодника. Георгий пал на колени и не смел поднять глаз. «Егда не имут веры, тогда будет знамение уверения ради», — сказал Святитель. Когда юноша очнулся, перед ним никого не было, лишь. глухо шумел лес…

История повторяется. Участившиеся в последнее время явления Богоматери, мироточивые иконы, качающиеся лампады — что это, как не знамение? Отчего мы не хотим видеть явного, не желаем верить очевидному, отказываемся признавать Истину, хотя перст уже вложен в голгофскую рану и кровь течет по руке?

И может быть, лучше, что мы отслужили панихиду не на Анзере или Секирке, где преизобилен прах мучеников за веру. Может быть, так и надо: среди поселка, в двух шагах от Кремля, прилюдно? Все это видели жители, хотели или не хотели, а самое главное, видели дети, которым жить рядом не с памятником архитектуры — с монастырем, где ежедневно приносится Бескровная Жертва. А заклание Господа есть заклание каждого члена Тела Его, ибо все мы, во Христа крестившиеся, в смерть Его крестились…

Если Б. Ширяев сохранил для нас праведный образ отца Никодима, то О. Волкову посчастливилось встретиться на Соловках со священником Михаилом (Митроцким), депутатом Государственной думы, академиком — богословом, которому Господь даровал безмятежную детскую веру, столь необходимую в каторжном аду. Писатель сохранил для нас его слова об исповедниках, в которых нуждается Русская Православная Церковь: «Через них она очистится и прославится. В этом промысел Божий. Ниспосланное испытание укрепит веру. Слабые и малодушные отпадут. Зато те, кто останется, будут ее опорой, какой были мученики первых веков…»[26]

Отец Михаил был расстрелян в ночь на 15 октября 1929 г. Его святой прах почивает под Камнем, у которого мы пели «Вечную память». Его слова пророчески сбылись: Соловки — гроб, из которого все ярче и ярче сияет дивный свет Воскресения.

«Егда начинахуся дние огненнаго искушения церкве Российския и не благоволи Господь прияти от нас всесожжения и жертвы, тогда мнозе архиерее и священницы не приложишася плоти и крови, но уразумевше волю Господню, сами себе принесоша, яко непорочное заколение…»

***

На аэродроме Андрей посоветовал: садитесь слева, увидите Анзер. В считанные секунды остров раскрылся под нами огромной мохнатой ладонью, и там, во мху леса, что?то пронзительно забелело. Церковь Распятия Господня! Анзерский скит расположен в горной впадине и вряд ли виден с птичьего полета. Сомнения нет, это знаменитая Голгофа, где тысячи мучеников взошли на крест: познать тайну Воскресения.

Мне не забыть, как отец Феофилакт, вступив в Фаворское место молитв и одновременно страдалище, перекрестившись, запел тропарь Преображению: «Преобразился на горе еси, Христе Боже». Его голос одиноко отдавался под соборными сводами. Один иеромонах, где остальные, ведь когда?то в Преображенском соборе литургисали десятки соловецких отцов? Мы заходили в другие храмы (они соединены общей папертью-галереей): и в примыкающий с севера Троицкий, в Никольский и в Успенский, и пели тропари соответствующим праздникам, вернее, пел батюшка, а мы по мере сил подпевали.

А потом мы высоко на колокольне, с которой наконец?то сняли намозолившую взор соловецкую звезду, и мы под охраной Креста Честного. Дали белые, необозримые! Неисповедимы пути Твои, Господи, неужели я была на Соловках? Стояли впятером в проеме звонницы, где каторжники узрели невнятный свет: не в будущее ли заглянули? Не нас ли, потомков, узрели, пришедших сюда в покаяньи отмаливать убиенных? И что за великая сила слышится, далеким ударам грома подобная?

Соловки несентиментальны. Здесь сердце устремляется к горнему, не снисходя до земных утешений, здесь закаляется дух. А душа ощущает себя блудной дочерью, которая полжизни пасла на чужбине чьих?то чужих свиней, и вот вернулась к Отцу и просит: прими в число наемниц Твоих…

Родитель по плоти не всегда способен быть отцом по духу — речь идет о Предвечном Отце. В идеале родитель — опора, которая не предает, но мир оскудел на любовь к своим детям, лишь Церковь, как прежде, щедра. И направленье поиска верное, ибо устремлено на вершину, как на последнюю реальность земли. Что может быть реальней Отца, сотворившего все живое?

Остров стремительно уплывает назад по белому — пребелому морю — или это мы улетаем? И я понимаю, что не могу не вернуться сюда…

О твердости, упорстве и терпеньи

Высоких душ в томительной ночи

Твердят темниц истертые ключи

И власяниц терзающий репейник.

Несдавшихся последнее хрипенье

И токи слез впитали кирпичи,

И камера во храме не молчит,

Хвалу с хулой мешая в песнопеньи.

Вы, в ком еще живет свободный дух,

Вы, кто к людскому горю был не глух,

К земле склоните честные колени!

И слушайте, волненье сжав в тисках,

Как о судьбе ушедших поколений

Вещает каждый камень в Соловках.

(Строки, рожденные Соловецкой каторгой)[27]

Молитесь о нас, Угодники Божии Преподобные Зосима и Савватий! Мы снова в небе, в крохотной «Аннушке» с удивленными глазками-иллюминаторами. Она берет курс на Пинегу, где обрел покой последний Оптинский Старец иеромонах Никон (Беляев), почтить память которого мы летим.