Танцовщица

Танцовщица

Она появилась в нашем общежитии неожиданно. Впорхнула бабочкой-однодневкой — и сразу же стала изгоем. Ее возненавидели все: мужчины, женщины, дети. Ее ненавидели осознанно и подсознательно за летящую походку, за то, что протирала одеколоном дверные ручки, за фрукты, которые тщательно мыла с мылом, за всегда чистые белоснежные кофточки, за… всё.

Именно поэтому старшая по этажу тетя Галя назначила ей дежурство на общей кухне сразу после новогодних праздников, предварительно спрятав новую швабру и тряпки. «А пусть своими моет, тоже мне цаца нашлась!» И «цаца» мыла общие места своими тряпками, своим порошком, драила электроплиты, которыми не пользовалась ни разу. Она была из другой жизни, где было принято доверять людям. Французское белье после стирки развесила в общей сушилке и уверенно ушла к себе в комнату. Надо ли говорить, что оно исчезло, даже не успев высохнуть?

Мне хотелось с ней поговорить, проинструктировать вроде, но я, как назло, все время была занята. То устанавливала железную дверь, потому что забрала от мамы своего ребенка и старалась оградить его от соприкосновения с миром общежития, то вместе с сыном уезжала в командировку, то целыми ночами готовилась к очередной сессии. Выходные были четко распланированы: баня, церковь, театр, библиотека, встреча с друзьями. И везде с собой я брала сына, чтобы, не дай Бог, он не остался в общежитии один, и не видел беззубых ртов, не слышал матерных слов, не играл с общежитскими детьми в игры, которые противопоказаны даже взрослым с устойчивой психикой. А когда мой мальчик болел, я оставляла ему миску с фруктами, много книг, альбомы, раскраски, карандаши, в углу обязательно ставила горшок и, скрепя сердце, закрывала дверь на два замка. Оставлять ключи не решалась, зная его доверчивость и хитрость соседей. На случай пожара я показала, как открыть окно, слава Богу, мы жили всего лишь на третьем этаже.

Я хотела ей сказать, что фрукты надо мыть ночью, когда все спят, а разные цветные обертки от масла, сыра, шоколада надо изнанкой наружу упаковывать в мусорный пакет, чтобы соседи не завидовали. Они-то хорошей еды лишены, все их доходы уходят на дешевую водку. И такую же дешевую закуску и сигареты. Конечно, им ничто не мешает на завтрак есть яйцо всмятку или овсяную кашу и выжимать натуральный сок из фруктов, их зарплат хватает на теплую одежду и добротную обувь, а если подкопить, вполне могут со временем приобрести малосемейку или частный дом, на худой конец — половину частного дома. Или земельный участок, на котором со временем можно будет построить дом. Но, увы. Они живут по принципу: от зарплаты до зарплаты, львиную долю выделяя на спиртное. Они не думают о будущем. У них его нет.

Большинство из них не имеет сменного белья, и, когда дядя Паша в субботу идет в душ на второй этаж и просит у жены что-нибудь чистое «на сменку», она чаще всего советует, чтобы он трусы надел с лицевой стороны, вторые постирать не успела…

Танцовщица приходила домой усталая, но ее походка оставалась летящей; казалось, эта женщина почти не касается земли. Я не интересовалась, где она танцует и что, мысленно представляя ее кружащей фуэте. Слишком много свободы и воздуха было в ее движении. К тому же я немного стыдилась своей неуклюжей походки, я никогда не занималась ни танцами, ни спортом, предпочитая книги физкультуре; но, даже читая романы французских и итальянских авторов, никогда не видела себя танцующей. А жаль… Теперь легко могла бы кружиться в ритме танца. Впрочем, возраст дает мне надежду исправиться.

Обычно мы с ней просто здоровались и тут же расходились по своим делам. До появления танцовщицы в общежитии белой вороной была я. Но я благодарила судьбу за отдельную муниципальную комнату, все-таки снимать не надо было. Раз, хлебнув горя со съемным жильем, начинаешь бесконечно благодарить Бога за маленькое счастье иметь что-то временно свое, пусть с общим душем, туалетом и кухней. Пусть и с соседями, закупающими к Новому году или Восьмому марта по десять бутылок водки на человека. Каждый праздник проходил по одинаковому сценарию с обязательной дракой, кражами, взаимными обвинениями, испражнениями во всех углах коридора. Однажды я стала обладательницей относительно ценной находки. Утром, открыв дверь и привычно зажав нос, я приготовилась идти по осколкам битой посуды, как среди мусора увидела валяющиеся зубы. Не помню, сколько их было, но один из них сверкал золотом; достав из кармана бумажный платок, я осторожно его взяла. В такие дни я старалась уходить из дома утром, пока все спят, если же по каким-то причинам задерживалась, то мне приходилось общаться с милицией, которая просила меня выступить понятой: соседи все время что-то воровали друг у друга, и виновная сторона каждый раз вызывала участкового. Случалось и такое: милиция искала украденный магнитофон — и неожиданно находила утюг, пропавший у других соседей, а у тех, в свою очередь, обнаруживала чужой чайник. Заодно и я видела свои, случайно оставленные на кухне вещи, но при милиции сказать не решалась, мне казалось, что это некрасиво выглядит, совершенно предательски: указывать на то, чем люди так уверенно пользуются, к чему они привыкли. К тому же я не смогла бы пользоваться своими вещами после соседей. Я себя знаю. По-своему мне было соседей жалко, но я старалась этого не показывать, а то они тут же воспользовались бы этим. Сегодня искали приставку к видеомагнитофону, меня накануне участковый поздравил с тем, что за последнюю неделю я третий раз выступаю понятой.

— Везет вам на приключения, — сказал он.

Приставку мы не нашли, как стало известно после, ее успели продать и купить водки — «пропить». Зато у Гали в комнате я увидела красивое белье. Кружевные трусики, лифчики, полупрозрачные топики сушились на веревке, было видно, что Галя ими пользовалась и не раз. Я не выдержала и рассказала об этом участковому на правах старой знакомой.

— Чье белье? — спросил он без обиняков у Гали.

— Мое, — уверенно сказала та, с вызовом глядя ему в глаза.

— Где взяла?

— Купила на рынке.

— За сколько?

Тут Галя замешкалась, она посмотрела на тонюсенькие ажурные подвязки для чулок, как бы прицениваясь, сколько они могут реально стоить, и ответила:

— За две тысячи.

— А сколько ты получаешь? — не отставал участковый.

— Четыре шестьсот в месяц вместе с премиальными.

— Так, — повернулся он к дежурному, — зовите сюда балерину.

Она вошла, немного растрепанная и невероятно красивая. Милиционеры невольно отпрянули.

— Ваше? — указал пальцем на белье участковый.

— Мамма мия! — воскликнула она. — Мой корсет, и бюстгалтер мой… — Тут она беспомощно открыла рот, стала похожа на раненую птицу, повернулась к нам и полушепотом сказала:

— Я не смогу это взять. Я никогда не смогу больше это носить, понимаете?

— Неприятно, конечно, — начал почему-то оправдываться участковый, — но если постирать, прокипятить, почему бы и не надеть?

— Застежки на корсете, — сказала, краснея, она, — не все, сразу видно, — у дамы, которая надевала, другая талия….

— Ясно, что другая. Это как на корове седло.

— И аура, понимаете, это не отстирать. Это… мое… сокровенное… а к этому прикасались чужие руки.

— Да не одни, — вошла другая соседка. — Эти фигуристые трусы и цветастые финтифлюшки носила Светка, Галкина дочка, даже стриптиз танцевала на подоконнике, чтобы всей округе было видно, а потом с Вовкой в туалете закрылась, ребятишки в замочную скважину смотрели. Они давай стучать, значит, пустите, мол, извиняюсь при культурных людях, пописать, а той нипочем, глаза закатила, и, как показывают в американских фильмах, стонет… Ладно бы дело было вечером, когда, понятно, все бухие, а то прям с утра, день-курва только начинался, двенадцати еще не было.

— Я не смогу это носить никогда, — твердо сказала танцовщица, — поймите…

— Заявление писать будете? — осведомился участковый.

— Нет. Бог им судья.

— Ишь ты, ишь ты, — скривилась соседка, — гордая, значит. Погоди, поживешь с нами, слетит с тебя, милая, спесь. Привыкла среди больших людей хвостом вилять, а ты тут протяни среди работяг, говна понюхай. Журналисточка, — кивнула она на меня, — тоже поначалу все дезифинцировала, про микробы всем уши прожужжала, а теперь моет только то, что ее касается, и вообще не видно ее целыми днями. И ребенка своего не показывает, боится, сглазим.

— Всего доброго, — танцовщица повернулась и ушла.

В тот день в наш город приехала балетная труппа из Москвы. И я сына первый раз в жизни повела на настоящий балет, ребенок отбрыкивался, не хотел идти. «Вот если бы там были настоящие черепашки ниндзя», — мечтал он.

— А знаешь, — сказала я, — балерины в фуэте чем-то похожи на ниндзя.

— Правда, мам?

— Да!

Я накануне ему рассказала, в каком месте и сколько раз должно быть фуэте. Сын увлеченно считал, но каждый раз не досчитывался, то пять раз, то восемь, а то целых одиннадцать. Вот что значит провинциальная публика. Она лишена полноценного балета…

Однажды я забыла закрыть дверь, и сынишка убежал играть в коридор, я так была занята, что не сразу заметила, когда нашла его, изумилась: мой малыш стоял и смотрел, как старшие дети поймали кота и кошку и укладывали друг на друга.

— Господи, что вы такое делаете?

— Мы хотим, чтобы были котята, — ответила маленькая девчушка, наверное, ровесница сына.

Быстро схватив своего ребенка, я отвела его домой; объяснять общежитским детям, что мучить животных нельзя — бесполезно; мне кажется, легче собаку научить говорить.

Но той девчушке, видимо, приглянулся сынуля и она во что бы ни стало решила с ним подружиться: крутилась у нашей двери, а когда видела, как мы возвращаемся откуда-нибудь, обязательно шла рядом, рассказывая местные новости.

— А наша семья лучше вашей, — заявила как-то она, — бе-бе-бе!

— Почему? — спросил сын.

— Потому что у нас есть дедапапа…

— А это кто? — удивился мой мальчик.

— Дедапапа — это папа и деда…

К счастью, я быстро справилась с замком и впихнула сына в комнату. Не приведи Господь моему малышу знать, что семья этой девчушки состоит из матери и бабушки, которые живут с одним мужчиной в одной комнате… Но хуже всего, что они в общежитии не одни такие. Сожительство с отчимом не считается зазорным, если отец в тюрьме или его нет.

В тот момент я окончательно решила подружиться с танцовщицей, чтобы можно было хоть к кому-нибудь элементарно зайти в гости или одолжить что-нибудь, например, соль или горчичники. А еще лучше — поделиться. Есть люди, с которыми просто хочется поделиться. Но вдруг нам повезло: я выиграла престижный конкурс, и мне с сыном оплатили авиаперелет и проживание в столице. Мы быстро собрались и уехали, и нас долго не было. Кусок той жизни был похож на сказку, после которой хочется чуда. Вернувшись в свой город, я быстро нашла более оплачиваемую работу, и мы уехали из общежития. Танцовщица совсем выпала у меня из виду. Помню нашу последнюю встречу, она, невероятно расстроенная, спускалась по лестнице, а я поднималась.

— Эй, балерина, — громыхал над ней голос Гали, — у тебя, кажись, в комнате пожар.

— Вызовите пожарных…

— Уже вызвали. Ты… это вещи собери, а то все сгорит!

Она, смахнув слезу, помотала головой:

— Пусть…

Действительно, в ее комнате был пожар, соседи, преображенные водкой, помогали его тушить. Я тоже вышла, напрочь забыв о правилах, установленных здесь, и, пока моя комната оставалась открытой пять минут, из нее исчезла стопка перевязанных шпагатом книг по истории английской литературы. Две последующие недели я находила обрывки страниц в туалете. И вскоре мы съехали.

Как я узнала много позже, танцовщица в комнату так и не вернулась. Где она? Что с ней? Жива ли? Никто не знает. Может быть, она тем вечером ушла в свой мир, и ее там радостно приняли. Хочется думать. Но каждый раз, когда я вижу прекрасный танец, мне кажется, что это танцует она; и такое волнение меня охватывает от возможного знакомства — не передать…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.