Христианство без собственной идентичности.

Христианство без собственной идентичности.

Из-за многочисленных неизбежных противоречий между Новым Заветом или «христианской Библией» и «еврейской Библией» существует непреодолимая пропасть, формальное преодоление которой в столь же малой степени может быть устранено идеологически-диалектическим логическим обоснованием, как и содержательная несовместимость «Иеговы» и «его единородного сына» Иешуа бар Йосефа, названного «Иисусом Христом»: здесь жестокий еврейский «бог Иегова», там нееврейское «воплощение Христа»! Хотя «спасение» было центральным понятием в иудаизме того времени, но ни одному верующему еврею и в голову не пришло бы совершенно неиудейское понимание, что бог «Иегова» позволил бы убить своего единственного сына на кресте как преступника. Также и утверждение, что Ветхий Завет был якобы чем-то вроде первой ступени христианства, совершенно ошибочно. Так как, то «что является христианским, никак нельзя усмотреть в Ветхом Завете», как говорит, например, также известный исследователь раннего христианства Aдольф фон Харнак. Кроме того, существует и вторая непреодолимая пропасть, а именно – между Иисусом Евангелия и Христом, провозгласившим церковь. Эту религиозно-духовную расселину Иоханнес Леман описывает такими словами: «Если церковь и теология действительно имели в виду исторического Иисуса, то они должны были бы больше говорить о Боге и меньше о раввине И.. Вместо этого они «провозглашают» затемненного и искаженного, возникшего в истории и традиции «Христа», в котором раввин И. вообще не узнал бы себя или узнал бы с удивлением или с ужасом. Они говорят о Спасителе и о Воскрешенном; они называют его сыном Бога, который несет наши прегрешения; посредником, миротворцем и господом; еще сегодня они признают в своем символе веры, что он был рожден непорочной женщиной и вознесся на небеса, сев там одесную Бога – и ни в одном этом слове раввин И. не узнал бы себя и не сказал бы: – Да, это я».

Предположение, что евангелисты с рождения стилизовали рабби Иешуа в образ сверхъестественной личности с парадоксальной двойной функцией как «иудейского мессии» и как «нееврейского, греческого Христа», нашло современное подтверждение, когда в «Унифицированном переводе Священного писания» 1980 года известные слова «ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета» (Матф. 26,28) приводится в сокращенной форме как «сие есть Кровь Завета». Комиссия переводчиков, состоящая из богословов и лингвистов под духовным наблюдением епископов (по-гречески: «смотрители») обеих церквей или конфессий, при передаче этого места в тексте Нового Завета очевидно ссылалась на еврейскую Библию (Вторая книга Моисея. Исход, 24,8), где сказано: «И взял Моисей крови (после жертвы всесожжения) и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих».

Без сомнения, Иисус со своими «двенадцатью апостолами» говорил по-еврейски или по-арамейски, но уж точно не на греческом языке, языке оригинала Евангелий. Как часто бывает, здесь возникает неразрешимая проблема. У трех евангелистов Матфея, Луки и Марка единогласно именно по «подстрочному переводу» дословно речь идет о «aima mou tes diathexes», что означает «моя кровь» или «кровь моя» «Завета». Передача этого вероятно самого важного высказывания Иисуса без слова «мой» может быть только целенаправленной подделкой и не допускает по этой причине никакой другой интерпретации кроме той, что Иисусу как Христу [!] по поводу учреждения «причастия» на Святой вечере впоследствии будет приписана мысль, которая пришла в голову не ему и была высказана не им, а основателем религии иудеев Моисеем примерно за 1200 лет до него. Таким образом, сама церковь, опустила своего «Христа» до уровня кого-то вроде помощника Моисея и, тем самым, предала его. Едва ли можно найти более отчетливое выражение даже сегодня еще очевидно желаемого (религиозного) соединения «Нового Завета» с «Законом Моисеевым». Или же все ответственные за перевод епископы не доверяют сообщениям трех синоптических Евангелий?