Слово 85. Содержащее в себе исполненные пользы советы, какие с любовию изглаголал во смирении слушающим его

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Слово 85. Содержащее в себе исполненные пользы советы, какие с любовию изглаголал во смирении слушающим его

Добрая мысль не западает в сердце, если она не от Божественной благодати. Лукавый помысл не приближается к душе, разве только для искушения и испытания. Человек, достигший того, чтоб познать меру своей немощи, достиг совершенства смирения. Дарования Божии к человеку приводит сердце, возбуждаемое к непрестанному благодарению. Искушение наводит на душу ропотная мысль, постоянно возбуждаемая в сердце. Господь сносит всякие немощи человеческие, не терпит же человека, всегда ропщущего, и не оставляет без вразумления. Душа, далекая от всякого озарения ведением, предается таковым ропотным мыслям. Уста, всегда благодарящие, приемлют благословение от Бога; если сердце пребывает в благодарении, нисходит в него благодать. Благодати предшествует смирение, а наказанию предшествует самомнение. Горделивому попущается впадать в хулу и превозносящемуся деятельною добродетелию попускается впадать в блуд, а превозносящемуся своею мудростию попускается впадать в темные сети неведения.

Человек, далекий от всякого памятования о Боге, носит в сердце своем тревожимую лукавою памятию мысль против ближнего. Кто, при памятовании о Боге, уважает всякого человека, тот, по мановению Божию, втайне, обретает себе помощь у всякого человека. Кто защищает обиженного, тот поборником себе обретает Бога. Кто руку свою простирает на помощь ближнему своему, тот в помощь себе приемлет Божию мышцу. Кто обвиняет брата своего в пороке его, тот обвинителя себе обретает в Боге. Кто исправляет брата своего в клети своей, тот исцеляет собственный свой порок. А кто обвиняет кого-либо пред собранием, тот увеличивает болезненность собственных своих язв. Кто втайне врачует брата своего, тот явною делает силу любви своей. А кто стыдит его пред глазами друзей его, тот показывает в себе силу зависти. Друг, обличающий тайно, — мудрый врач, а врачующий пред глазами многих в действительности есть ругатель. Знак сострадательности — прощение всякого долга, а знак лукавого образа мыслей — прекословие падшему. Кто делает вразумление с целию сделать здравым, тот вразумляет с любовию; а кто домогается мщения, в том нет любви. Бог вразумляет с любовию, а не отмщает (да не будет сего!); напротив того, имеет в виду, чтобы исцелел образ Его, и не хранит гнева до времени. Этот способ любви есть следствие правоты и не уклоняется в страсть мщения. Правдивый мудрец уподобляется Богу, ибо наказывает человека, вовсе не отмщая ему за грех его, но чтобы или исправился человек, или устрашились другие. Наказание, не подобное этому, не есть вразумление. Кто делает добро ради воздаяния, тот скоро изменяется. Кто по силе ведения своего удивляется при созерцании ведения, какое в Боге, тот, если и умерщвляется плотию, то не превозносится мыслию своею и не уклоняется от добродетели. Кто просвещает ум свой для достойного воздаяния Богу, тот и душою и телом снисшел во глубину смиренномудрия. Ибо прежде, нежели приблизится кто к ведению, восходит и нисходит в житии своем; как же скоро приблизится к ведению, всецело возносится в высоту; и пока возвышается, не достигает совершенства восхождение ведения его; пока не наступит оный век славы, не приимет человек полного его богатства. Ибо в какой мере усовершается человек пред Богом, в такой идет вослед Его; в истинном же веке Бог показует ему лице Свое, а не то, что Он есть. Ибо праведные, пока входят в видение Его, видят образ как в зеркале; а там узрят явление действительности.

Огонь, возгоревшийся в сухих дровах, с трудом угашается. И если в сердце отрекшегося от мира явится и западет Божия теплота, то воспламенение ее не угашается и она стремительнее огня. Когда сила вина войдет в члены, ум забывает строгость во всем. И памятование о Боге, когда овладеет пажитию в душе, истребляет в сердце памятование о всем видимом. Ум, обретший духовную мудрость, есть то же, что человек, который находит готовый корабль в море; и, когда взойдет на него, уплывает из моря века сего и приходит к острову будущего века. Ощущение будущего века в мире сем есть то же, что малый остров в море; и приближающийся к нему не утруждается уже в волнах видений века сего.

Купец, когда раздел его кончен, спешит уйти в дом свой. И монах, пока еще остается время деятельности его, скорбит о разлучении с телом сим; а когда ощутит в душе своей, что искупил он время и получил залог свой, вожделевает будущего века. Пока купец в море, в членах у него страх, чтобы не восстали на него волны и не потонула надежда делания его. Пока и монах в мире, страх овладевает житием его, чтобы не пробудилась на него буря и не погибло дело его, над которым трудился от юности и до старости своей. У купца в виду твердая земля, а у монаха смертный час.

Мореходец, когда плавает среди моря, смотрит на звезды и по звездам направляет корабль свой, пока не достигнет пристани. И монах взирает на молитву, потому что она исправляет его самого и направляет шествие его к той пристани, к которой житие его направлено в ежечасной молитве. Мореходец высматривает остров, у которого бы привязать ему корабль свой, запасается там нужным на путь и направляется потом к другому острову. Таково и шествие монаха, пока он в жизни сей. Монах переходит от острова к острову, то есть от ведения к ведению, и, при этой перемене островов, то есть ведений, преспевает, пока не выйдет из моря и шествие его не достигнет оного истинного града, в котором обитатели его не занимаются более куплею, но каждый упокоевается в богатстве своем. Блажен тот, у кого купля его не пришла в расстройство в этом суетном мире, среди великого моря сего. Блажен тот, у кого корабль не разбился, и в радости достигает он пристани.

Пловец без одежды погружается в море, пока не найдет жемчужину. И мудрый монах, совлекшись всего, проходит жизнь, пока не обретет в себе бисер — Иисуса Христа. И когда обретет Его, не приобретает уже при Нем ничего из существующего. Жемчуг хранится в сокровищницах: и услаждение инока соблюдается в безмолвии. Деве вредно быть в народных собраниях и при многолюдстве, а уму инока — в беседах со многими. Птица, где бы ни была, стремится в гнездо свое, выводит там детей; и рассудительный монах поспешает в место свое — сотворить в себе плод жизни. Змея, когда сокрушено у нее все тело, блюдет свою голову; и мудрый монах во всякое время охраняет веру свою, которая есть начало жизни его. Облака закрывают солнце; а многоглаголание потемняет душу, которая начала просвещаться молитвенным созерцанием.

Птица, называемая еродий, по словам мудрых, веселится и радуется в то время, когда удалится из мест обитаемых, и достигнет пустыни, и поселится в ней. Так и душа иночествующего приемлет в себя небесную радость в то время, когда удалится от людей, придет и вселится в стране безмолвия и там станет ожидать времени своего исшествия. Рассказывают о птице, называемой сирена, что всякий, слыша сладкозвучие ее голоса, так пленяется, что, идя за нею по пустыне, от сладости пения забывает самую жизнь свою, падает и умирает. Сему уподобляется то, что бывает и с душою. Когда ощущается ею небесная сладость, тогда от сладкозвучия словес Божиих, переданных чувством уму, душа всецело устремляется вослед этой сладости, так что забывает свою телесную жизнь; и тело лишается пожеланий своих, а душа возносится из этой жизни к Богу.

Дерево, если сперва не скинет с себя прежних своих листьев, не произращает новых ветвей. И монах, пока не изринет из своего сердца памятования о прежних своих делах, не приносит новых плодов и ветвей о Христе Иисусе.

Ветр утучняет плоды на деревах и на ниве, а попечение о Боге — плоды в душе. В раковине, в которой зарождается жемчужина, как говорят, молниею производится некоторое подобие искры, и из воздуха приемлет она в себя вещество, а дотоле остается простою плотию. Пока и сердце инока не приимет в себя разумением небесного вещества, дело его есть нечто обыкновенное и в раковинах своих не заключает плода утешения.

Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную свою кровь и, по причине сладости крови своей, не чувствует вреда своего. И инок, который склонен бывает упиваться тщеславием, пьет жизнь свою и от сладости, ощущаемой на час, не сознает вреда своего. Мирская слава есть утес в море, покрытый водами, и неизвестен он пловцу, пока корабль не станет на нем дном своим и не наполнится водою. То же делает с человеком и тщеславие, пока не потопит и не погубит его. У отцов говорится о нем, что в тщеславную душу снова возвращаются страсти, некогда ею побежденные и исшедшие из нее. Малое облако закрывает круг солнечный, и солнце после облака особенно греет. И малое уныние потемняет душу, но после него бывает великая радость.

К словесам таинств, заключенных в Божественном Писании, не приступай без молитвы и испрошения помощи у Бога, но говори: «Дай мне, Господи, приять ощущение заключающейся в них силы». Молитву почитай ключом к истинному смыслу сказанного в Божественных Писаниях. Когда желаешь приблизиться сердцем своим к Богу, докажи Ему прежде любовь свою телесными трудами. В них полагается начало жития. Ибо много приближается сердце к Богу скудостию потребного, приобучением себя к одному роду пищи, а таким образом приближение сие последует за делами телесными. И Господь положил их в основание совершенства. Праздность же почитай началом омрачения души, омрачением же на омрачение — сходбища для бесед. Поводом к первому бывает второе. Если и полезные речи, когда нет им меры, производят омрачение, то кольми паче речи суетные? Душа унижается от множества продолжительных бесед, хотя бы ограждала себя и страхом Божиим. Наконец, омрачение души происходит от беспорядочности в житии.

Мера и известное правило в житии просвещают ум и не допускают до смущения. Смущение же ума от беспорядочности производит в душе омрачение, а омрачением производится опять смущение. Мир бывает следствием доброго порядка, а от мира рождается в душе свет; от света же и мира просиявает в уме чистый воздух. По мере же того, как сердце, по устранении от мира, приближается к духовной мудрости, приемлет оно в такой же мере радость от Бога и в душе своей чувствует различие мудрости духовной и мудрости мирской, потому что в мудрости духовной овладевает душою молчание, а в мудрости мирской — источник парения мыслей. И по обретении первой мудрости исполняешься великого смиренномудрия, скромности и мира, царствующего над всеми твоими помыслами. С сего времени и в членах твоих прекратятся смятение и буйные порывы, настанет же безмолвие. С обретением же второй мудрости приобретешь гордость в мудровании своем, и несказанно странные помыслы, и смятение ума, бесстыдство и кичение чувств. Не думай, что человек, привязанный к телесному, возымеет в молитве дерзновение пред Богом. Душа корыстная лишается премудрости, а душа милосердая умудрена будет Духом.

Как елей нужен для светения светильника, так милостыня питает в душе ведение. Ключ сердцу к Божественным дарованиям дается любовию к ближнему, и, по мере отрешения сердца от уз телесных, отверзается также пред ним и дверь ведения. Прехождение души из мира в мир есть приятие разумения. Как прекрасна и похвальна любовь к ближнему, если только попечение ее не отвлекает нас от любви Божией! Как приятна беседа с духовными нашими братиями, если только можем сохранить при оной и собеседование с Богом! Наконец, хорошо заботиться и о сем, пока соблюдается в этом соразмерность, то есть пока под этим предлогом можно не утратить сокровенного делания и жития и непрестанного собеседования с Богом. Последнему бывает помешательством точное соблюдение первого; ум недостаточен к тому, чтобы вести два беседования. Свидание с людьми мирскими в душе, отрекшейся от них для Божия дела, производит смущение. Вредна бывает непрестанная беседа и с духовными братиями; а на людей мирских вредно посмотреть только и издали. Телесной деятельности не препятствует[72] встреча с чем-либо чувств. Но кто желает, как плод от умирения мысли, пожать радость в делании сокровенного, в том и без видения одни звуки голоса приводят в смятение покой сердца его. Внутреннее омертвение невозможно без приведения чувств в недеятельность. И телесная жизнь требует пробуждения чувств, а жизнь душевная — пробуждения сердца.

Как душа по природе лучше тела, так и дело душевное лучше телесного. И как первоначально создание тела предшествовало вдуновению в него жизни, так и дела телесные предшествуют делу душевному. И невысокое житие, неизменно продолжаемое, — великая сила. Слабая капля, постоянно падая, пробивает жесткий камень.

Когда приблизится время воскреснуть в тебе духовному человеку, тогда возбуждается в тебе омертвение для всего, возгревается радость в душе твоей, неуподобляющейся тварям, и помыслы твои заключаются внутри тебя тою сладостию, какая в сердце твоем. А когда готов восстать в тебе мир, тогда умножается в тебе парение мысли, низкое и непостоянное мудрование. Миром же называю страсти, которые порождает парение ума. Когда они родятся и достигнут зрелости, делаются грехами и умерщвляют человека. Как дети не рождаются без матери, так страсти не рождаются без парения мысли, а совершение греха не бывает без собеседования со страстями.

Если терпение возрастает в душах наших — это признак, что прияли мы втайне благодать утешения. Сила терпения крепче радостных мыслей, овладевающих сердцем. Жизнь в Боге есть упадок чувств. Когда будет жить сердце, упадают чувства. Восстание чувств есть омертвение сердца. И когда они восстанут — это признак омертвения сердца для Бога. От добродетелей, совершаемых между людьми, совесть не получает правоты.

Добродетель, какую творит кто ради других, не может очистить душу, потому что вменяется пред Богом в награду дел. Добродетель же, которую человек творит сам в себе, вменяется в совершенную добродетель и достигает того и другого, то есть и вменяется в воздаяние, и производит очищение. Посему устранись от первого и последуй второму. Без попечения же о втором оставить первое есть явное отпадение от Бога. Но второе заменяет собою первое, если и не будет сего первого.

Покой и праздность — гибель душе, и больше демонов могут повредить ей. Когда тело немощно и будешь принуждать его к делам, превышающим силы его, тогда душе твоей прилагаешь омрачение к омрачению и вносишь в нее большее смущение. А если тело крепко и предаешь его покою и праздности, то в душе, обитающей в этом теле, усовершается всякий порок; и если бы кто даже сильно вожделевал добра, вскоре отъемлется у него самая мысль о добре, какую имел он. Когда душа упоена радостию надежды своей и веселием Божиим, тогда тело не чувствует скорбей, хотя и немощно. Ибо несет сугубую тяготу и не оскудевает в силах, но вместе и наслаждается, и содействует душевному наслаждению, хотя и немощно. Так бывает, когда душа входит в оную духовную радость.

Если сохранишь язык свой, то от Бога дастся тебе, брат, благодать сердечного умиления, чтобы в нем увидеть тебе душу свою и им войти в духовную радость. Если же преодолеет тебя язык твой, то поверь тому, что скажу тебе: ты никак не возможешь избавиться от омрачения. Если нечисто у тебя сердце, пусть чисты будут хотя уста, как сказал блаженный Иоанн.

Когда пожелаешь наставить кого на добро, упокой его сперва телесно и почти его словом любви. Ибо ничто не преклоняет так человека на стыд и не заставляет бросить порок свой и перемениться на лучшее, как телесные блага и честь, какую видит от тебя. В какой мере вступил кто в подвиг ради Бога, в такой сердце его приемлет дерзновение в молитве его. И в какой мере человек развлечен многим, в такой же лишается Божией помощи. Не скорби о телесных недостатках, потому что совершенно возьмет их у тебя смерть.[73] Не бойся смерти, потому что Бог все уготовал, чтобы тебе быть выше ее. Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.