Пролог

Пролог

Жаркий октябрьский день тысяча девятьсот двадцать пятого года, глубокое ущелье ВадиКельт в горах за Иерихоном, прокаленный солнцем монастырь Хозива, прилепившийся к северному утесу; в монастырской церкви (в 1917 году отступавшие турки выбили все ее окна и сожгли ее деревянное убранство) два худощавых греческих монаха в ветхих одеяниях вычитывают бесконечную службу; то и дело слышится произносимое скороговоркой монотонное «Кирие элейсон».

Молодой человек, попавший сюда прямо из Оксфорда и впервые соприкоснувшийся с восточным монашеством, подавлен столь странным запустением. Неужели за этим стоит некая Реальность? Если же нет — то как все это ужасно! Избираемые нами жизненные пути обычно представляются нам вполне оправданными даже в тех случаях, когда мы начинаем понимать, что ошиблись с их выбором. Эти же простецы, коих трудно было назвать образцовыми монахами, избрали для себя жизнь, которая полностью утратила бы всяческий смысл и стала бы подлинным кошмаром, усомнись они в существовании Бога или в истинности христианской веры.

Так, уже на первой неделе своего пребывания в Палеетине, студент этот задался ставшими предметом его изысканий насущными вопросами, на разрешение которых не хватило бы и жизни. Как возникли эти монастыри? Что заставило людей избрать такую жизнь? Какие беды довели монастыри до их нынешнего состояния? Пустыня же пленяла его все сильнее и сильнее. Два года бродил он по ее голым вершинам и долинам, и ему стало открываться своеобразие каждого ее уголка — Пустыня уже не казалась ему мертвой и унылой, словно лунная поверхность, какой она вначале предстает нам с Масличной горы. Его постоянным спутником в этих путешествиях был молодой русский эмигрант, живой хранитель веры древнего монашества.

Ему удавалось в течение еще трех лет возвращаться сюда для продолжения своих изысканий и проведения раскопок (хотя сам он и не был профессиональным археологом) на развалинах монастыря преподобного Евфимия. Затем, совершенно неожиданно ему пришлось надолго уехать в Англию. Если прежде он исследовал реальную пустыню с ее небом, скалами, руинами и живыми продолжателями древней традиции, то теперь у него появилась возможность продолжить ее изучение по книгам и манускриптам, составляя, по мере сил, историю монастырей и их первых насельников.

Результатом этих трудов и стали настоящие лекции, носящие вводный характер. Очень и очень многое в них опущено. Содержание лекций ограничивается тремя первыми веками истории монашества в Египте и в Палестине (Сирия и Малая Азия здесь вообще не рассматриваются); причем, говоря о Египте, мы опускаем все то, что не относится к традиции халкидонского православия (Шенути, к примеру, здесь даже не упоминается). Что касается таких серьезных тем, как предыстория христианского монашества в еврейском и языческом мире или причины, привелшие к расцвету монашества в рассматриваемое время, то я также их не касаюсь. Мне хотелось, единственно, дать некую общую картину, которая, как я надеюсь, несмотря на свою очевидную неполноту, сможет стать неким ориентиром для тех будущих исследователей, рядом с трудами которых настоящая книга будет казаться не более, чем детской забавой. Пока же у нас нет даже такого общего введения.

В одном можно не сомневаться. Построение Града Пустыни не было бегством или следствием отвержения материи как злого начала (иначе как мы объясним то безошибочное эстетическое чувство, которым определялись места монашеских пристанищ, или их любовь ко всем Божьим тварям?). Оно коренится в абсолютном реализме веры в Бога и в сознательном участии верующего в брани «не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».

Та же брань продолжается и ныне.