В ночь под Светлый праздник Рассказ

В ночь под Светлый праздник

Рассказ

Страстная суббота 187* года. Сумрачный вечер давно уже спустился на примолкшую землю. Разогретая за день и теперь слегка обвеянная бодрым дыханием весеннего ночного мороза, земля, казалось, тихо вздыхала полною грудью; от этого дыхания, играя в лучах величаво горевшего звездного неба, вставали белесоватые туманы, точно клубы кадильного дыма, подымавшиеся навстречу идущему празднику.

Было тихо. Небольшой губернский город N., весь обвеянный сумрачною прохладой, замолк, в ожидании минуты, когда с высоты соборной колокольни прозвенит первый удар. Но город не спал. Под покровом влажного сумрака, в тени молчаливых, безлюдных улиц, слышалось сдержанное ожидание. Лишь изредка пробежит запоздалый труженик, которого праздник чуть не застал за тяжелою, непокорною работой, прогремит извозчичья пролетка – и опять безмолвная тишь… Жизнь схлынула с улиц в дома, в богатые хоромы и скромные лачуги, светившие окнами на улицу, и там притаилась. Над городом, над полями, над всею землей слышалось незримое веяние наступающего праздника Воскресения и обновления…

Луна не поднималась, и город лежал в широкой тени возвышенности, на которой виднелось большое, угрюмое здание. Странные, прямые и строгие линии этого здания мрачно рисовались на звездной лазури; темные ворота чуть-чуть выделялись, зияя во мраке затененной стены, и четыре башни по углам вырезались на небе острыми вершинами.

Но вот с высоты соборной колокольни сорвался и пронесся в чутком воздухе задумчивой ночи первый звенящий удар… другой, третий… Через минуту в разных местах, разными тонами, звенели, заливались и пели колокола, и звуки, сплетаясь в могучую, своеобразную гармонию, тихо колыхались и будто кружились в эфире… Из темного здания, затенявшего город, слышалось тоже чахлое, надтреснутое дребезжанье, как будто трепетавшее в воздухе в жалком бессилии подняться в эфирную высь за могучим аккордом.

Звон смолк… Звуки растаяли в воздухе, но безмолвие ночи лишь постепенно вступало в свои права: долго еще в сумраке чудился смутный, замирающий отголосок, точно дрожание невидимой, натянутой в воздухе струны… В домах огни погасли; окна церквей сияли. Земля в 187* году еще раз готовилась провозгласить старый лозунг победы мира, любви и братства…

* * *

В темных воротах угрюмого здания лязгнули запоры. Полувзвод солдат, бряцая в темноте оружием, вышел сменять ночные караулы. Они подходили к углам, на время останавливались у постов; из темной кучки людей выходила размеренным шагом одна фигура, а прежний часовой как будто тонул в этой неопределенно черневшей кучке… Затем полувзвод двигался дальше, обходя вокруг высокой тюремной стены.

На западной стороне на смену стоявшего здесь часового вышел молодой новобранец; в его движениях не исчезла еще деревенская угловатость; молодое лицо хранило выражение напряженного внимания новичка, впервые занимающего ответственный пост. Он стал лицом к стене, брякнул ружьем, ступил два шага и, сделав полуоборот, стал плечом к плечу прежнего часового. Тот, слегка повернув к нему голову, прочитал заученным тоном обычные наставления:

– От угла до угла… смотреть… не спать, не дремать! – быстро говорил солдат, а рекрут слушал все так же напряженно, и в его серых глазах сквозило какое-то особенное выражение тоски.

– Понял? – спросил ефрейтор.

– Так точно!

– Ну, смотри! – сказал тот строго и затем, изменив тон, заговорил более добродушно: – Да ничего, Фадеев, не бойся! Чай, ты не баба… Лешаго, что ли, тебе бояться-то?

– Зачем лешаго? – наивно ответил Фадеев и потом задумчиво прибавил: – Так штой-то на сердце… будто как чижало, братцы…

При этом простодушном, почти по-детски звучавшем признании в кучке солдат послышался смех.

– Вот она, деревня-то матушка! – с пренебрежительным сожалением промолвил ефрейтор и резко скомандовал: – Ружья вольно!.. Шагом марш!

Караул, мерно постукивая на ходу, скрылся за углом, и скоро шаги его стихли. Часовой вскинул ружье и тихо пошел вдоль стены…

* * *

Внутри тюрьмы, с последним ударом колокола, началось движение. Мрачная и скорбная тюремная ночь давно уже не видела подобного оживления. Как будто действительно благовест[18] донесся сюда вестью свободы: черные двери камер одна за другой отворялись. Люди в серых халатах, с роковыми цветными лоскутьями на спинах, длинными вереницами, попарно, проходили по коридорам, входя в тюремную церковь, блиставшую огнями. Они шли справа и слева, поднимались по лестнице снизу, опускались сверху; среди гулкого топота слышался по временам лязг ружья и переливчатое бряцание ножных кандалов. Входя в обширную церковь, серая толпа вливалась в отгороженные решеткой места и там затихала. В церковных окнах также виднелись крепкие железные решетки…

Тюрьма опустела. Только в четырех угловых башнях, в небольших круглых камерах, наглухо запертых, четыре одиночных арестанта угрюмо метались по своим кельям, по временам припадая ухом к дверям и жадно ловя отрывки долетавшего из церкви пения…

Да еще в одной из общих камер, на нарах, лежал больной. Смотритель, которому доложили о внезапно заболевшем, подошел к нему, когда арестантов уводили в церковь, и, наклонясь, заглянул в его глаза, горевшие странным блеском и тупо устремленные в пространство.

– Иванов!.. Слушай, Иванов! – окликнул смотритель больного.

Арестант не повернул головы; он бормотал что-то невнятное; голос был хриплый; воспаленные губы шевелились с усилием.

– Завтра в больницу! – распорядился смотритель и вышел, оставив у дверей камеры одного из коридорных. Тот внимательно посмотрел на лежавшего в горячке и покачал головой.

– Эх, бродяга, бродяга! Видно, братец, отбегал свое! – и, решив, что тут ему делать нечего, надзиратель прошел по коридору к церкви, остановился у запертой двери и стал слушать службу, то и дело припадая к земле для поклонов.

Пустая камера оглашалась по временам невнятным говором больного. Это был не старый еще человек, сильный и крепкий. Он бредил, переживая недавнее прошлое, и лицо его искажалось выражением муки.

Судьба сшутила над бродягой скверную шутку. Он прошел тысячу верст, пробираясь тайгой и дикими хребтами, вынес тысячи опасностей и лишений, гонимый жгучею тоской по родине, руководимый одною надеждой: «повидать бы… на месяц… на неделю… пожить у своих… а так – хоть опять та же дорожка!» За сотню верст от родимой деревни он попал в эту тюрьму…

Но вот невнятный говор притих. Глаза бродяги расширились, грудь дышит ровнее… Над горящею головой повеяло более отрадными мечтами…

…Шумит тайга… Ему знаком этот шум – ровный, певучий, свободный… Он научился различать голоса леса, говор каждого дерева. Величавые сосны звенят высоко, высоко, густою, темною зеленью… Ели шепчут протяжно и гулко; веселая, яркая листвень[19] машет гибкою веткой; осина дрожит и трепещет чутким, боязливым листом… Свищет свободная птица, ручей говорливо и буйно летит по каменистым оврагам, и таежные сыщицы – стая болтливых сорок – носятся в воздухе над теми местами, где, невидимый в чаще, проходит тайгою бродяга[20].

Точно струя свободного таежного ветра опахнула больного. Он поднялся, глубоко вздохнул; глаза с выражением внимания глядят вперед, но вдруг в них блеснуло что-то вроде сознания… Бродяга, привычный беглец, увидал перед собою необычайное явление: открытую дверь…

Могучий инстинкт встряхнул весь организм, потрясенный болезнью. Признаки бреда быстро исчезали или группировались около одного представления, ярким лучом прорезавшегося в этом хаосе: один!.. дверь открыта!..

Через минуту он стоял на полу. Казалось, весь жар воспаленного мозга хлынул к глазам: они глядели как-то ровно, упорно и страшно.

Кто-то, выходя из церкви, отворил на мгновение дверь… Волны стройного, смягченного расстоянием, пения коснулись уха бродяги и опять глухо смолкли. На бледном лице скользнуло умиление, глаза затуманились и в уме пронеслась давно лелеянная мечтою картина: тихая ночь, шепот сосен, склонившихся темными ветвями над старою церковью родимой деревни… толпа земляков, огни над рекой и это самое пение… он торопился в пути, чтоб услышать все это там, у своих…

Между тем в коридоре, у церковных дверей, припадая к земле, надзиратель усердно молился…

* * *

Молодой рекрут ходит с ружьем вдоль стены. Перед часовым расстилается ровное, недавно обнажившееся из-под снега, далеко уходящее поле. Легкий ветер бежит по нем, шелестя засохшим бурьяном, звенит в прошлогодней траве и веет в душу солдата спокойною, грустною думой.

Молодой часовой остановился у стены, поставил ружье на землю и, положив руки на дуло, а голову на руки, глубоко задумался. Он не мог еще ясно представить себе, зачем он здесь, в эту торжественную ночь перед праздником, с ружьем у стены, в виду пустынного поля. Вообще, он был еще настоящий мужик, не понимал еще многого, что так понятно солдату, и его недаром дразнили «деревней». Он так недавно еще был свободен, был хозяин, владелец своего поля, своей работы… а теперь страх, безотчетный, необъяснимый, неопределенный, преследовавший каждый шаг, каждое движение, вгонял молодую и угловатую деревенскую натуру в колею строгой службы.

Но в эту минуту он был один… Пустынный вид, расстилавшийся перед глазами, и свист ветра в бурьяне навевали на него какую-то дрему, и перед глазами молодого солдата несутся родные картины. Он тоже видит деревню, и тот же бежит над нею ветер, и церковь горит огнями, и темные сосны качают над церковью зелеными вершинами.

По временам он как будто очнется, и тогда в его серых глазах отражается недоумение: что это? – поле, ружье и стена… Он на минуту вспоминает действительность, но скоро опять смутный звон ночного ветра навевает родные картины, и солдат опять дремлет, опершись на ружье…

Невдалеке от места, где стоит часовой, на гребне стены появляется темный предмет: это голова человека… Бродяга глядит в дальнее поле, к чуть видной черте далекого леса… Его грудь расширяется, жадно ловя свежее, свободное дуновение матери-ночи. Он спускается на руках и тихо скользит вниз вдоль стены…

* * *

Радостный гул колоколов будит ночную тишь. Дверь тюремной церкви раскрылась, во дворе крестный ход; стройное пение хлынуло волной из церкви. Солдат вздрогнул, выпрямился, снял шапку, чтобы перекреститься, и… замер с поднятою для молитвы рукой… Бродяга, достигнув земли, быстро пустился к бурьяну.

– Стой, стой!.. Голубчик, родимый!.. – вскрикивает часовой, в ужасе подымая ружье. Все, чего он боялся, перед чем трепетал, надвигается на него, бесформенное, страшное – в виду этой бегущей серой фигуры. «Служба, ответ!» – мелькает в уме солдата, и он, вскинув ружье, прицелился в бегущего человека. Перед тем как спустить курок, он с жалким видом зажмурил глаза…

А над городом вновь парит и кружится в эфире гармонический, певучий, переливчатый звон и… опять надтреснутый колокол тюрьмы трепещет и бьется, точно стон подстреленной птицы. Из-за стены стройно несутся далеко в поле первые звуки торжествующей песни: «Христос воскресе!»

И вдруг за стеной, покрывая все остальное, грянул выстрел… Слабый, беспомощный стон пронесся за ним беспредметною жалобой, и затем на мгновение все стихло…

Только дальнее эхо пустынного поля, с печальным ропотом, повторяло последние раскаты ружейного выстрела.

1885

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

54. В праздник Рождества Христова я подал записку о поминовении своих близких лично в руки диакону, на амвон. Он ее взял, но не прочитал, и праздник был для меня омрачен

Из книги Долгие проводы [100 вопросов и ответов о поминовении усопших] автора Никеева Людмила

54. В праздник Рождества Христова я подал записку о поминовении своих близких лично в руки диакону, на амвон. Он ее взял, но не прочитал, и праздник был для меня омрачен По этому поводу следует сказать вот что. Если бы записка была подана на проскомидию, она, без всякого


ДОБРЫЙ, СВЕТЛЫЙ И ВЕСЕЛЫЙ…

Из книги Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни автора (Афанасьев) Монах Лазарь

ДОБРЫЙ, СВЕТЛЫЙ И ВЕСЕЛЫЙ… В Малоярославецком уезде было село под названием Личино, в котором жил крестьянин Борис Иванович Иванов. В молодости он, еще при крепостном праве, пока был неженат, не раз пускался в бега. Нет, он не был лентяем или пьяницей, работать на земле


Благовещение – Светлый Понедельник{354}

Из книги Труды автора Сурожский Митрополит Антоний

Благовещение – Светлый Понедельник{354} 7 апреля 1980 г. Лк 1:24-38; Ин 1:18-28Христос воскресе!Очень редко Воскресение Христово и Благовещение совпадают так, как в этом году, и в каком-то смысле это делает нашу радость еще более полной, еще более славной.Мы всегда думаем о Божией


Суккот, или праздник Кущей: осенний праздник

Из книги Это Б-о-г мой автора Вук Герман

Суккот, или праздник Кущей: осенний праздник Вот мы снова под полной луной, луной осеннего равноденствия, в пятнадцатый день месяца Тишрей. Все, что подарила людям земля, уже хранится на складах. Плоды, злаки, вино, масло — все переливается желтым, зеленым, красным,


20 апреля. Светлый Вторник

Из книги Дневник последнего старца Оптиной пустыни автора (Беляев) Иеромонах Никон

20 апреля. Светлый Вторник Опять к нам приехал Иванушка и принят в скит. Вчера день прошел тихо, слава Богу. Весна в полном разгаре. Деревья распускаются, кусты уже зеленеют нежной зеленью, а зеленый ковер уже давно разостлан по скиту. Птички поют, бабочки порхают, и вообще


45. Когда пришел Он в Галилею, то Галилеяне приняли Его, видев все, что Он сделал в Иерусалиме в праздник, — ибо и они ходили на праздник.

Из книги Толковая Библия. Том 10 автора Лопухин Александр

45. Когда пришел Он в Галилею, то Галилеяне приняли Его, видев все, что Он сделал в Иерусалиме в праздник, — ибо и они ходили на праздник. Галилеяне приняли Христа гораздо лучше, чем жители Иудеи. Евангелист объясняет это влиянием на них всего, что Христос совершил в


271 Светлый ангел над землёй летит

Из книги Гимны Надежды автора Автор неизвестен

271 Светлый ангел над землёй летит Светлый ангел над землёй летит,Вестник, посланный с святых высот,Всем живущим, всем народамВесть Благую он несёт.Припев: Скоро новый день взойдёт,Солнце правды не зайдёт,Скоро Сам ХристосВо славе к нам придёт.Громко ангельская весть


Рассказ Прасковьи Кузминичны из Епифани. Она раньше жила в Щепино и знала Парашу, о которой рассказ

Из книги Сказание о житии блаженной старицы, матушки Матроны автора

Рассказ Прасковьи Кузминичны из Епифани. Она раньше жила в Щепино и знала Парашу, о которой рассказ Из деревни Себено Матронина подруга вышла замуж в Щепено, и там заболела, занемогла, вся пожелтела. И вот она тогда сказала: "Пойду к Матроне, своей подруге, может она


Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов

Из книги Священное писание. Современный перевод (CARS) автора Библия

Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов (Исх. 12:14–20; Чис. 28:16–25; Втор. 16:1–8)5 «Праздник, установленный Вечным в память выхода из Египта, начинается вечером в четырнадцатый день первого месяца (в начале весны). 6 На следующий день после праздника Освобождения


Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов

Из книги Библейские рассказы автора Шалаева Галина Петровна

Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов (Исх. 12:14–20; Лев. 23:5–8; Втор. 16:1–8)16 В четырнадцатый день первого месяца (ранней весной) будет жертвенное приношение исраильтян Вечному в память об их освобождении от египетского гнёта. 17 На следующий день пусть будет


Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов

Из книги Библия для детей автора Шалаева Галина Петровна

Праздник Освобождения и праздник Пресных хлебов (Исх. 12:14–20; Лев. 23:5–8; Чис. 28:16–25)1 В месяце авиве (в начале весны) отмечай праздник Освобождения, в честь Вечного, твоего Бога, потому что в месяце авиве, ночью, Он вывел тебя из Египта. 2 В честь праздника принеси в жертву


Ночь с четверга на пятницу. Ночь в Гефсиманском саду

Из книги Верования дохристианской Европы автора Мартьянов Андрей

Ночь с четверга на пятницу. Ночь в Гефсиманском саду Вышел Иисус Христос из горницы, ученики его пошли следом за ним. Они медленно направились к горе Елеонской. У подножия её находился Гефсиманский сад, куда Христос раньше часто приходил со своими учениками.Здесь у


Ночь с четверга на пятницу. Ночь в Гефсиманском саду

Из книги Письма (выпуски 1-8) автора Феофан Затворник

Ночь с четверга на пятницу. Ночь в Гефсиманском саду Вышел Иисус Христос из горницы, ученики его пошли следом за ним. Они медленно направились к горе Елеонской. У подножия её находился Гефсиманский сад, куда Христос раньше часто приходил со своими учениками.Здесь у


Светлый Луг

Из книги автора

Светлый Луг Не будет преувеличением сказать, что самым любимым и популярным божеством кельтов был Луг. Это божество выступает как новичок, как пришелец среди Племен Богини Дану.Луг хорошо известен во всем кельтском мире: у галлов это Lugus, «сияющий», у ирландцев — Lug, у


876. Светлый луч жизни. Соболезнование и радование о семейных

Из книги автора

876. Светлый луч жизни. Соболезнование и радование о семейных Милость Божия буди с вами! Христос воскресе! Благодарствую за поздравление и благожелания. И я вас поздравляю и желаю вам всего хорошего! Поздравляю паче с причастием св. Таин. Да пребудет с вами Господь, по