СУМАСШЕСТВИЕ ИГУМЕНА ТРАЯНА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СУМАСШЕСТВИЕ ИГУМЕНА ТРАЯНА

За окном стемнело, и впервые в этом году повалил снег. Ветра не было, огромные хлопья медленно и плотно опускались на Лавру, накрывая купола и крыши, деревья и дорожки, прилипая к желтым фонарям и карнизам. Все звуки заблудились в падающих снежинках, и стало тихо, как во сне. «Интересно, – подумал отец Траян, – на каком языке мне снятся сны?»

В последнее время проректор стал подзабывать английский, хотя когда-то свободно на нем думал. Но это было еще полбеды. Прошлой пятницей, в беседе за чашкой чая с протестантским профессором, отец Траян поймал себя на том, что в его некогда отличный английский пролезают отдельные слова его некогда превосходного немецкого. Приезжий профессор виду не подавал, но проректору было неловко.

Отец Траян отошел от окна, сел за стол и открыл третью часть «Темной Башни» Стивена Кинга в мягком переплете, «Wizard and Glass». В далеком 1982-м репетитор будущего проректора привез из Штатов своему ученику только что вышедшую книгу «Стрелок» в качестве примера хорошего современного литературного английского языка. Будущий проректор оценил, старательно приобретал себе новые книги серии, а теперь сидел и перечитывал, вспоминая студенческие годы и с каждой страницей возвращая былые языковые кондиции.

Впрочем, была еще одна причина, из-за которой он полез сегодня за «Темной башней» на самую высокую полку книжного шкафа – Траяну было скучно. Он не заметил момент, когда скука поселилась в нем, потому что это ощущение грусти, замешанной на апатии, не накатилось вдруг, как волна на берег, не набросилось внезапно, как хищник на жертву, а появилось, словно легкая тень. Однако после своего появления тень никуда не думала исчезать, становясь все более густой и темной. Отец Траян разочаровался в своей работе и потерял веру в семинаристов. Две недели назад для того, чтобы взбодриться самому и взбодрить семинарию, он отчислил троих давно просящихся к отчислению редкостно бестолковых первокурсников. Но взбодриться не получилось, поскольку студенты своему отчислению не только не сопротивлялись ни капли, но были невыносимо и почти болезненно смиренны, безмолвны, подавлены и жалки. Это вконец подкосило проректора и ему стало невыносимо тоскливо.

«А ведь было, помнится, время, золотое время, когда они извивались как змеи, но не сдавались. Даже когда им вывешивали приказ об отчислении, они все равно продолжали суетиться, звонили своим архиереям, подговаривали курс избить проректора, отказывались освободить место в общежитии, ну хоть что-то да делали. Но теперь! Не студенты пошли, а тряпки. Куда катится Церковь? Позор».

Отец Траян с пессимизмом смотрел в будущее. Совсем скоро в семинарию начнут поступать молодые люди, рожденные и воспитанные в православных семьях, и начнется закат «эры проректоров». Проректоры перестанут быть нужными, надобность в инспекции отпадет, весь искуснейший и тончайше продуманный аппарат слежки за студентами потеряет смысл своего существования. Не за кем будет следить. Эти бесхребетные мальчики с рыбьими глазами и девичьими физиономиями, без эмоций, без страстей, да разве они смогут когда-нибудь нарушить хотя бы одно правило семинарской жизни? Да разве они смогут быть достойными служителями Христа, который однажды разворотил иудейский Храм с плетью в руках. Хорошие священники получаются только из живых парней, или даже из хулиганов.

«Мир сдвинулся, – печально улыбнулся отец Траян. – Да, мир сдвинулся, и не только мир Стрелка Роланда из Галаада, но и наш тоже». Проректор закрыл книгу о сдвинутом мире, несколько секунд смотрел на изображение Роланда на обложке, потом выключил лампу и пошел к ректору узнать его решение. Двенадцать часов назад отец Траян подал прошение с просьбой освободить его от несения послушания проректора по воспитательной работе.

Несмотря на поздний час в приемной ректора сидел тучный секретарь и перебирал какие-то бумажки. Завидев отца Траяна, он, извиняясь, сказал, что Владыка сегодня уже никого не принимает, потому что Владыки нет. Траян недоверчиво покосился на дверь в кабинет ректора, из-под которой пробивался свет. «Но перед уходом, – продолжал секретарь все более извиняющимся тоном, – перед своим уходом Владыка просил передать вам это». И он протянул отцу Траяну большой конверт, на дне которого лежали клочки его заявления. «Да на что он надеется, что я передумаю, что ли?!» – зайдя к себе в кабинет, Траян кинул конверт в мусорное ведро. Читать расхотелось. Проректор оделся и пошел проветриться на улицу.

За сорок минут бездумных блужданий по опустевшему монастырю отец игумен успел исходить все дорожки, оставляя одинокую цепочку следов на свежем снегу. Решив сделать последний круг перед возвращением в надоевший кабинет, он обогнул колокольню со стороны монашеского общежития, намереваясь дойти до Троицкого собора с мощами преподобного Сергия. Траян вывернул из-за угла колокольни он замер. Двое семинаристов с остервенением лепили снежки и кидали ими в стелу с солнечными часами, стоявшую на монастырской площади в центре Лавры. Попадали не часто, но не отступали, уже собрали весь снег со скамеек вокруг и теперь сгребали его со ступеней колокольни. «Какие наглецы, – подумал проректор, – какие восхитительные наглецы!» Он тут же спрятал в карман свои четки, закатал рукава новой зимней рясы, неспешно и со знанием дела слепил тугой снежок, пару раз взвесил его на руке, внимательно посмотрел под ноги, сделал два шага вперед, замахнулся всем корпусом и с силой запулил.

Гайда и Настоящий увидели как из темноты за их спинами по прямой восходящей траектории, почти прочерчивая в темноте линию, метеором пролетел снежок, врезался в стелу на той вышине, где она становилась толщиной не более ладони, и разлетелся белой вспышкой.

Парни развернулись как по команде и уставились в темноту. Траян вместо того, чтобы выдержать паузу и появиться во всем величии проректора, поймавшего нарушителей на месте преступления, живо кинулся к двум семинаристам чуть ли не с объятиями. Настоящий, признав отца игумена, задрал голову, пытаясь разглядеть часы на колокольне, но часы почему-то не подсвечивались. Тогда он повернулся к Гайде и увидел, как у того на лице от взгляда на светящийся экран мобильника сменяют друг друга удивление, злость и обреченность.

– Друзья! – быстро подошел к ним отец Траян. Гайда готов был поклясться, что проректора переполняет детское восхищение, только непонятно, чем вызванное. – Друзья! Какой чудесный день, правда?!

– Ночь, – хмуро ответствовал Настоящий.

– Чудесный день, перешедший в чудесную ночь, правильно! – воскликнул Траян. – Как же я рад вас здесь видеть!

– А мы-то как рады, – аккуратно сказал Гайда. – Такая замечательная ночь, мы и вышли в Лавру покидать снежки, немножко потерялись во времени, но как ведь хорошо на улице!

– Конечно, конечно, – улыбался проректор, – покидать снежки в Лавре. Замечательная затея для такой чудесной ночи! И после отбоя! Сейчас 11:20, прекрасно. А куда кидали? В стелу?

– Куда и вы, – рискнул улыбнуться Гайда.

– Не по храмам же кидать, – добавил Настоящий так, будто вокруг больше не было ничего.

– Действительно, не по храмам же. Но хотите, я отгадаю истинную причину, по которой вам так невзлюбилась эта безобидная стела с часами? Хотите? Все дело в том, – Траян пошел к ней, – что на одной стороне ее расположена загадочная пластина, вся испещренная знаками зодиака. Вот она! Я прав?

Отец игумен стоял в позе древнегреческой статуи и показывал пальцем на золотой треугольник, прикрепленный к стеле с обратной стороны от солнечных часов. На треугольнике не было видно в темноте никаких знаков зодиака, но проректор похоже тоже знал, что они там есть.

– Да, – обрадовались семинаристы, – и понимаете, мы подумали, что…

– Что в самом центре Лавры, – подхватил проректор, – в центре главного монастыря России, в колыбели русского монашества стоит каменная глыба астрологического назначения с масонской символикой! Вот что подумали вы! Гвоздь, воткнутый в сердце русского православия! Поэтому вы стали кидать в нее снежками после отбоя! Молодцы, хотя бы снежками, хоть что-то, молодцы, молодцы!

– Как это «хоть что-то»? – вскинулся Гайда. – Нам ее нужно было спилить что ли?

– А у вас хватило бы духу? – не понятно было, шутит ли отец Траян или говорит всерьез.

– Вы нас тогда не просто отчислили бы, – уверенно сказал Настоящий, – а и за решетку посадили.

– Так не надо попадаться! – проректор развел руками. – Собрались ночью попозже, когда проректор по воспитательной работе уже десятый сон видит, а лаврские охранники пьют чай, и аккуратненько болгарочкой или чем там еще под основание…

– Батюшка, – укоризненно начал Гайда.

– А вы сами что сделали, – перебил его Настоящий, – когда узнали об этом безобразии? Ведь не спилили!

– Я? Что сделал я, хм-м, – отец Траян посмотрел на табличку со знаками зодиака и снова перевел взгляд на семинаристов. – Ну… Что я сделал.

И отец Траян начал рассказывать. Чем дольше он говорил, тем больше двое семинаристов понимали, что говорит он правду, хотя от этой правды у них пошла кругом голова. В бытность свою студентом Траян случайно обнаружил табличку непонятного назначения, но с понятной нехристианской символикой на главной площади Лавры. Табличка его возмутила, свой праведный гнев он не стал держать в себе, поведал друзьям. В течение недели они ходили вокруг стелы и прикидывали, что бы такое сделать ради торжества православия. Потом почти месяц ждали подходящего момента. Наконец темной осенней дождливой ночью они выбрались из своих спален, чтобы устроить поругание стеле, которая сама была поруганием святого места.

– Да, – вспоминал проректор, – был дождь, он мог нам помешать, но мы догадались взять зонтик. Нас было четверо. Подошли сюда, к стеле. У колокольни в то время еще не сделали подсветку, так что тут было совсем темно. Мы поставили небольшую стремянку, по пояс высотой, и отодрали эту пластину монтировкой!

Парни с недоверием посмотрели на пластину, она была на месте. Траян продолжал:

– Дождь заливал нас. Мы раскрыли зонт и, спрятавшись под ним, на оборотной стороне этого золотого масонского треугольника вытравили кислотой «Христос воскресе, гады!», а потом приделали обратно. На клею, представляете? На клею! Какой-то жутко редкий клей для камня, я не разбираюсь, но, смотрите, до сих пор держится. Уже сколько лет! Христос воскресе, гады! Ну, разве не чудо?!

– Да, это чудо, батюшка, – сказал Настоящий с выражением фараона, наблюдающего за израильтянами, уходящими по дну Красного моря.

– Ага, да, чудо, – Траян остывал, – было время. Это не снежками кидаться… Но вернемся к нашим баранам, то есть, к вам, господа. У меня деловое предложение. Вы читали «Темную башню» Стивена Кинга? Нет?! Что, одним катехизисом обходитесь? В общем, это цикл книг, в которых Стрелок Роланд идет к центру миров, к Темной башне, ради того, чтобы эти миры выправить, поскольку они сдвинулись. Преодолевая по пути всякие неприятности, подсовываемые ему больным воображением автора. Так вот, однажды Роланд со своими спутниками столкнулся с мощным компьютером, который обожал загадки, и они стали играть в такую игру – если Стрелок сможет загадать загадку, на которую компьютер не ответит, компьютер доставит их через пустыню туда, куда им очень хотелось попасть по сюжету книги. А если таковой загадки в кладовой памяти Роланда не найдется, то его со спутниками ожидает смерть. Понятно?

– Не очень, к нам-то это как относится?

– А к нам это относится таким образом. Я начинаю загадывать вам загадки из «Темной башни». Если вы сможете отгадать две подряд, то мы расстаемся, словно и не встречались. А если не сможете – то приносите мне завтра объяснительные и, судя по всему, получаете строгий выговор со снижением оценки за поведение до трех и лишением стипендии. Все-таки вы после отбоя кидали снежками в центре Троице-Сергиевой Лавры. Что скажете?

Парни переглянулись. Отец Траян находился в каком-то странном состоянии и предлагал диковинные вещи. Но лучше играть в вопросы, чем писать объяснительные.

– А много загадок? – поинтересовался Настоящий.

– Думаю, десятка два я вспомню. Давайте, так – когда останется три, я вам скажу. Договорились? На размышление вам даю по три минуты. Представьте, что мы в древнем летнем Галааде, полдень, Зал Предков наполнен до отказа, в центре стоит огромная бочка, откуда вы достаете кусочек пергамента с загадкой. Игра началась.

С первыми тремя вопросами Гайда с Настоящим ничего поделать не смогли. К четвертой загадке придумали ответ, хотя и неверный. Пятую не поняли, шестую отгадали, седьмую почти отгадали, в восьмой ошиблись, девятую взяли, но в десятой опять допустили промах. Время летело быстро, Траян сыпал загадками не переставая, шутил, подбадривал и обещал подарить все тома «Темной башни», если справятся.

– Ходишь по живым – лежат тихо, ходишь по мертвым – громко ворчат. Кто они?

– …Чего? – По мертвым, по живым. – Кто ходит по мертвым по живым? – Мы? Мы ходим? – Или это оборот речи? – Живые молчат, мертвые ворчат, что за бред? – Вот это как раз оборот речи! – Точно, они и так мертвые, то есть это не животные или люди. – Про что неживое мы можем сказать, что оно живое? – Да хоть про что. – Их много, их много, и они лежат, что лежит? – По чему можно пройти ногами. Камни? – Они не ворчат. – Где мы ходим? По дорогам, по тропинкам, по газонам… – Нет-нет, нужно их положить под ноги и ходить, пока они не умрут! – Хоть кто умрет, если по нему ходить ногами. – По газонам, смотри-смотри, там есть трава, пока она живая, она… – Листья, листья которые с деревьев! – Опавшие листья! Пока живые молчат, как высохнут шуршат! Уа-у! – Да! – Уф, я думал, что уже всё. Не сможем. – Листья, так?

– Браво!

Гайда с Настоящим кинулись обнимать друг друга.

– Остались три вопроса, господа. Я обещал предупредить. Только три, но вы, я вижу, приноровились к моим загадкам, так что у вас есть реальные шансы. Нравится игра?

Парни кивнули, и проректор продолжил:

– Итак, следующая загадка. Легкий, как перышко, но долго не удержишь.

– Короткая. – Что? – Короткая какая загадка. – Зацепиться не за что. – Это он, он – легкий, не она. Его не удержать. – Почему, если он легкий? Легкий, но большой? – Воздушный шар? – Его запросто удержать… Мысль! – М? – Может это мысль или типа того? – Ты не можешь удержать свои мысли? – Я ничего не могу удержать, даже перышко. – Может, это перышко? – Снег! Снежинка! Как перышко белая. – Легкая, ты хотел сказать. И тает в руках, долго не удержишь. – Снежинка! – Да, элементарно. – Снежинка.

– Нет.

– Ну не снежинка, а снег!

– Нет, изящный ответ, но неверный. Правильный ответ – вдох. Легкий, как перышко, но не удержишь.

Гайда с досады крутанулся вокруг себя и пнул бордюр, Настоящий скорчил гримасу и прокричал что-то ругательное на латыни, проректор смеялся.

– Предпоследняя загадка, сосредоточьтесь. Кстати, на ваше счастье довольно простая. У меня сотня ног, но я не могу стоять, длинная шея, но нет головы, я отнимаю у служанки жизнь, кто я?

– Служанка, служанка, это ключевое слово. – У тебя были служанки? – Не было у меня служанок! – Что они делают, они наводят порядок, готовят еду. – За детьми присматривают, что еще? – Что их убивает? – Нет, отнимает жизнь, это другое. – Ничего не другое! – Да, другое, убить – это навсегда, а жизнь можно… – Время! Время! Оно отнимает жизнь! – Ты гений! Служанка тратит свое время на эту, эту… – Штуку, с ногами, с шеей. – Длинная такая штука. – У тебя ассоциации не в ту степь пошли. – Ага, с ногами и шеей, но короткая? С короткими ногами? – Со многими ногами. – И без головы, и всегда рядом со служанкой. – О, брат! – Чего? А?.. Говори, осел! – Метла! Это же метла! – Ха-ха-ха! С ногами, с шеей, отнимает жизнь! – Йо-хо-хо, мы круты! – Это метла! Метла! – А-а-а!!!

– Верно, это метла. Блестяще, господа, блестяще. Поразительно. Что ж, по всем законам драматургии вы смогли сохранить шансы на победу до самого конца, и теперь наступит момент истины. – Отец Траян светился от удовольствия. Как же ему нравились эти двое! – Готовы?

– Еще бы!

– Легко!

– Сейчас мы ее!

– Запросто.

– Предупрежу вас, – отец Траян тянул время, – предупрежу вас, что именно этой загадкой Роланд вместе со своими людьми победил в споре. Шансы на победу вы сохранили, но их не много у вас. И кстати, компьютер сошел с ума, пытаясь найти ответ на эту загадку. Будьте осторожны. Загадываю?

– Загадывайте! – одновременно ответили парни.

– Какая разница между грузовиком с мячами для боулинга и грузовиком с дохлыми сурками?

… Гайда чистил зубы и вздыхал, Настоящий снял очки и смотрел в зеркало, почти приклеившись к нему лицом. В два ночи туалет Семинарского корпуса был пуст, и оттого просторен и гулок.

– Каков ведь, а? – пробормотал Настоящий.

– Га ни ко шово, – попытался поддержать беседу Гайда со щеткой во рту.

– Что?

– Да не то слово, говорю. Еще и объяснительные писать.

– Вот ведь, а?

– Грузовик с мячами для боулинга, а?

– Вообще.

Отец Траян возвращался в свой кабинет. Настроение у него было праздничным и, что гораздо важнее, настроение было рабочим. Скука оставила отца Траяна. Сегодня ночью он не будет спать, он будет читать «Тёмную башню» пока не взойдет солнце, а потом пойдет к ректору и скажет, что остается. Решение принято. Пока есть ради кого работать, он будет работать. Прочь хандра, у него замечательные семинаристы!

Проректор вошел в Академию, начал подниматься по лестнице, потом развернулся и подошел к застекленной будке вахтера.

– Спите?

– Нет, что вы. Не сплю.

– Знаете, какая разница между грузовиком с мячами для боулинга и грузовиком с дохлыми сурками?

– Э-э… А?

– Какая разница между грузовиком с мячами для боулинга и грузовиком с дохлыми сурками?

– Н-не знаю.

Траян обошел будку, открыл дверь, просунулся внутрь и торжественно прошептал:

– Грузовик с мячами для боулинга не разгрузить вилами!

Вахтер ошалело смотрел на проректора широко раскрыв глаза, проректор смотрел на вахтера и улыбался как ребенок.

Вахтер понял, что проректор сошел с ума.