ПСИХИАТР

ПСИХИАТР

1964 г.

В 1964 г. известный психиатр, профессор, доктор медицины Дмитрий Евгеньевич Мелихов (ученик Ганушкина), с которым я дружил долгие годы, в прошлом духовный сын о. Алексея Мечева, впоследствии – его сына о. Сергия Мечева, обратился ко мне с просьбой отвезти его в Ростов к о. Арсению, с которым он встречался в тридцатые годы. У Мити в это время произошли большие осложнения в личной жизни и на работе. Кроме того, в 1956 или 1957 г. он перенес тяжелую операцию по удалению желудка и имел ряд сопутствующих заболеваний, отчего питание стало для него чрезвычайно сложной проблемой.

Он был высокого роста, красивый и сильный, добрейшей души человек, сверх головы загруженный своей работой, но постоянно оказывавший друзьям, знакомым и тем, кто его просил, медицинскую помощь, а где считал необходимым, – и материальную. Его личная жизнь всегда была полна разных осложнений, и тогда он замыкался в себе. В молодости, в 1924–1930 гг., он был одним из участников и организаторов христианского студенческого кружка; его арестовывали, он сидел в тюрьме, впоследствии его неоднократно вызывали на Лубянку и всю жизнь он находился под негласным надзором «органов».

Что угнетало Дмитрия, не знаю. Но ему требовалась срочная встреча с хорошим священником, и он знал, что я систематически езжу к о. Арсению, вышедшему из лагеря в 1958 г. Дмитрий был глубоко верующим человеком, встречался до 1941 г. со многими выдающимися иереями. В одну из поездок я испросил разрешения приехать с Дмитрием к о. Арсению.

О чем говорили они, мне неведомо, но уехать в тот же день мы с Митей не смогли, поезд был только в 14 часов на следующий день, пришлось остаться. Учитывая сложность питания Мити, Надежда Петровна приготовила для него что-то протертое. Вечером о. Арсений более трех часов беседовал с Дмитрием, утром все приехавшие исповедовались и причащались. В 14 часов выехали в Москву, народу в вагоне было мало, в четырехместном купе ехали только мы с Митей.

Когда мы ехали к о. Арсению, Митя был в угнетенном состоянии, но возвращался уже другим, просветленным, радостным, полным энергии. Почти всю дорогу говорили, в основном он. Я знал Митю, знал его последнюю жену, знал всю его жизнь, но когда мы ехали, он словно старался обнажить себя передо мной, показать негативность своих поступков, говорил о том, что был женат не один раз; и рассказывал это не мне, а самому себе, как бы проводя психоанализ, а я был молчаливым слушателем; возможно, он просто забыл о моем присутствии.

«Я бесконечно рад, – говорил Дмитрий, – что вновь свиделся с о. Арсением; в жизни встречался со многими священниками, благоговел перед ними, старался выполнять их советы и наставления, но вчера и сегодня получил больше, чем получал тогда. Начал рассказывать о. Арсению о своих домашних трудностях, о сложившейся обстановке на работе, упомянул несколько имен людей, непонимающих меня; о. Арсений перекрестился, остановил и тихо стал говорить. Он вошел в мое внутреннее «я», мой духовный мир, и читал скопившиеся во мне за долгие годы наслоения. Я слушал и видел себя, видел бездну совершенных ошибок, не исправленных и пропитавших все мое существо. Он говорил о людях, с которыми не сложилось взаимопонимание, называл их имена, показывал их взгляд на сложившуюся обстановку, говорил от имени этих людей, словно зная их.

«Почему вам всем трудно? Каждый видит только себя и ни на одно мгновение не хочет встать на позицию другого». Он был прав во всем; после долгой очистительной беседы и исповеди тяжелейший груз моих переживаний был снят, я понял, что надо делать, и возвращаюсь домой другим человеком.

Ты пойми, – говорил Митя, – можно было подумать, что его разговор со мной был беседой опытного психолога-аналитика, возможно, психиатра с огромным опытом работы. Он не задал мне ни одного наводящего вопроса; изредка кладя на себя крестное знамение, он раскрывал весь мой внутренний мир, и не только мой, но и тех людей, с которыми складывались мои трудности; и при этом поражало то, что он понимал этих людей и знал, никогда не видя и не слыша о них.

Конечно, не был о. Арсений опытным психологом, психоаналитиком, психиатром – просто у него были всеобъемлющая любовь к человеку, соединенная с любовью к Богу, великий духовный опыт и данный Господом дар проникать в душу человеческую прозорливым взором. Я – профессор, доктор медицины, психиатр, принявший тысячи больных и здоровых людей, с огромным опытом работы, написавший десятки научных работ по психиатрии, – был перед ним как студент, только начинающий изучать заданный курс. Если бы я, психиатр, знал психику и духовный мир больного подобно о. Арсению, то, думаю большинство моих больных давно бы выздоровели. Но чтобы стать человеком, подобным о. Арсению, нужна постоянная молитва, устремленная к Богу, и всепоглощающая любовь к человеку; соединение этих двух начал создает подвижника, молитвенника, старца».

Еще дважды мы приезжали с Дмитрием к о. Арсению, в дальнейшем он приезжал без меня. Во второй приезд состоялся крайне интересный разговор, записанный мною по возвращении в Москву.

Приехали, в доме уже находилось несколько человек из Москвы, Воронежа и Владимира. Мы сидели вечером в столовой; Антонина Сергеевна, зная, что Дмитрий Евгеньевич психиатр, задала вопрос: «Скажите, Господь исцелял бесноватых, это были душевнобольные?»

Дмитрий ответил: «Человек может болеть душевной болезнью, но может болеть духовным заболеванием, это совершенно разные заболевания. Люди, больные духовными заболеваниями, – это бесноватые; они одержимы жаждой убийств, непреодолимым желанием совершать зло, пытать, истязать, оскорблять, вся их духовная сущность пропитана злом, они могут поклоняться злу – демоническим силам. Вспомните двух бесноватых, живших во гробах (Мф. 8, 23), их одержимость. Вспомните следователей НКВД, проводивших допросы с применением ужасающих пыток, надругательствами над допрашиваемыми, их превосходящие понимание о человечности издевательства над женщинами. Эти следователи были тяжело духовно больны, силы зла – демонизм захватил их души, но многие из них совершенно не болели душевными заболеваниями, я встречал таких духовно тяжело больных не один раз. Этих людей психиатрия не может лечить, это – одержимость.

Избавление от духовной болезни может быть совершено по милости Божией только духовным подвижником, полностью погруженным в молитву, любовь к Богу, людям, и не всякий пастырь вылечит такого больного, что подтверждают слова Господа нашего Иисуса Христа: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста». (Мк. 9,29).

Душевные заболевания можно лечить в психиатрических больницах и в домашних условиях медикаментами, физиотерапией, трудом, психоанализом. Многие священники считают психоанализ греховным, утверждая, что психоаналитик насильственно вторгается в душу человека, замещая исповедь, потому что только в исповеди можно открывать сокровенное, но я, врач-психиатр, не раз видел, что проведенное опытным психоаналитиком лечение полностью восстанавливало больных. Бывает, человек одновременно болен духовной и душевной болезнью. Таких больных лечить крайне трудно, в моей практике излечений не встречалось. Кроме того, видя духовную болезнь, современный врач не отличит ее от душевной, а если и отличит, то не может сказать: «Идите к священнику». Необходимо заметить и другое: человек, болеющий духовной болезнью – демонизмом, – никогда не захочет исцеления от священника.

Больные душевной болезнью в определенные моменты жизни создавали гениальные произведения (Врубель, Гаршин и др.) или, приходя к Церкви, становились глубоко верующими людьми, выздоравливали, им помогало духовное руководство, молитва и сам православный дух Церкви. В разное время духовные руководители многих общин направляли ко мне на консультацию или лечение своих духовных детей, и многие из них впоследствии стали замечательными иереями, монахами, монахинями, художниками. Болезнь побеждалась верой в Бога».

Был задан вопрос: существуют ли вообще здоровые люди? Дмитрий ответил: «Странный вопрос. Конечно, существуют, и их большинство, но у многих есть свои особенности, может быть и странности; это не душевные заболевания. Иногда это – легкие сдвиги психики, которые можно назвать «психическими насморками», вызванные сильным напряжением, потрясениями, расстройствами. Они могут перейти в серьезные психические заболевания, если заблаговременно не принять необходимых мер. Некоторые странности человека бывают результатом воспитания, влияния окружающей среды, трудного детства, вредного общения с плохими людьми. Влияние веры и Церкви особенно плодотворно для таких людей, они избавляются от своего незначительного недуга или странностей, в запущенных случаях помогает психоанализ, быстро избавляющий пациента от этих несерьезных, но беспокойных для него привычек, странностей, плохих черт характера».

«Со многим я согласен, – произнес о. Арсений, – но к сказанному Вами добавлю: духовная болезнь, в отличие от душевной, страшна тем, что под влиянием темных сил она заразна и распространяется с быстротой эпидемии. Возьмите наших в прошлом «вождей», они были тяжело духовно больны, темные силы завладели полностью их душами, зло заполняло все их существо, и они заражали им души миллионов людей, а результатом явилось создание ГУЛАГа. Знаменитый афоризм, выражающий господство зла: «Здесь власть не советская, а Соловецкая» –символизирует миллионы замученных в лагерях, расстрелянных, умерших от голода, замерзших, и все эти несчастные прошли через зверские пытки и издевательства. Разрушение церквей, массовое уничтожение епископов, священников, диаконов, верующих могло произойти только потому, что «микроб» темной злобы был брошен «вождями» в человеческую массу.

Их вера в демоническое Зло не имела границ, миллионы людей, зараженных злом, поддерживали «культ личности», участвовали в репрессиях, доносах, создавали ГУЛАГ и работали в нем, не понимая, во имя чего поставляли мучения, убивали людей. Вернее, понимали: надо донести, убить, замучить, так требует верховное Зло, значит, это необходимо и полезно; и только когда сами попадали на допросы и пытки в ГУЛАГ, – прозревали, начиная «выздоравливать», но и то не все. Некоторые считали, что, подписывая ранее тысячи приговоров, раскулачивая крестьянство, обрекая на голодную смерть или огульно оговаривая в доносах невинных людей, делали правильно и продолжали бы делать дальше, а в лагерь попали по ошибке. Эти люди были неизлечимо больны Злом – бесноваты.

Мне приходилось в лагере встречаться с заключенными, находившимися прежде на вершинах власти, доносчиками и даже бывшими следователями, зараженными злом. Добротой, ласковым словом, помощью было возможно спасти их души, помочь осознать греховность совершенного ранее и привести к Богу, но это был трудный для них путь и не менее трудный для тех, кто им помогал. Если они порывали со Злом и приходили к Богу, вере, Церкви, то уже ничто не могло заставить их свернуть с избранного пути.

Среди заключенных уголовников была особая прослойка, называемая «лагерной шпаной», вившаяся около крупных рецидивистов, «воров в законе», и жившая за счет мелких краж, подачек с «барского стола» сильных и жестоких преступников, издевательств и ограбления слабых. Заключенные из «лагерной шпаны» не имели ни капли совести, демоническое зло являлось в них основой жизни; вытравить, удалить его не представлялось возможным. Крупный рецидивист, «вор в законе», как правило, был одаренным, умным человеком, пошедшим по дороге зла; с этими людьми можно было говорить, что-то доказать им, и они довольно часто обращались к вере. Мне неоднократно приходилось исповедовать их, причем исповеди носили глубоко проникновенный характер, полный искренности и желания примириться с Богом.

Демоническое зло распространяется подобно эпидемии, и в большой степени этому способствуют книги, газеты, журналы, радио и особенно быстро нарождающееся и распространяющееся телевидение. Все это свободно входит в дом человеческий и отравляет душу ребенка, юноши, взрослого человека».

В третий мой приезд с Дмитрием состоялся интересный разговор о христианском студенческом кружке, членами которого в прошлом были мы оба.

«Христианские студенческие кружки образовались в 1916–1918 гг., – говорил Митя, – во многих высших учебных заведениях Москвы, Ленинграда, Киева, Самары и в других городах. Первоначальным их организатором был Владимир Марцинковский, отчества не помню. В задачу кружков входило изучение Евангелия и Ветхого Завета. Группы состояли из 15–20 человек, в основном это была студенческая молодежь, но были люди и старшего возраста. Состав был крайне «разношерстный»: православные, католики, баптисты, протестанты, евангелисты. Наличие студентов разных конфессий налагало определенный отпечаток на деятельность кружковцев, но ни в какой мере не сказывалось на дружеских отношениях друг с другом. По моему мнению, – сказал Митя, – кружки приносили большую пользу, вовлекая студентов в христианство, помогая изучать Священное Писание, понимать и толковать его, а свободный обмен мнениями давал возможность глубже усваивать услышанное и прочитанное.

Обыкновенно член кружка брал определенный текст Священных книг, прорабатывал его дома и на следующем собрании делал сообщение и тут же давал свое толкование. Бывало, что руководитель кружка рекомендовал (никаких принуждений не было) двум или трем кружковцам изучить один и тот же текст, дать толкование и на следующем собрании всем трем выступить со своими сообщениями, после чего начиналось общее обсуждение и выяснялось, кто наиболее правильно «раскрыл» отрывок, взятый из Евангелия или Ветхого Завета».

Митя подробно рассказал о работе кружка и привел два–три примера толкования отдельных текстов: притчи о блудном сыне, одной из заповедей блаженства – «Блаженны нищие духом».

«Сейчас мало кто знает о деятельности христианских студенческих кружков, – сказал о. Арсений, – но я знал многих их участников. Московское духовенство негативно относилось к кружковцам, в некоторых церквях священники не всегда допускали их к исповеди, что, конечно, было большой ошибкой, тем более что впоследствии многие участники кружков стали священниками, тайными монахами и монахинями, двое даже епископами. Сотни их пришли в Православную Церковь, стали верными ее чадами и погибли в лагерях и ссылках; однако некоторые православные кружковцы перешли в протестантизм, баптизм, а определенная часть стала активными теософами и антропософами; правда, большинство впоследствии отошло от этих учений и пришло к Церкви. Марцинковского я знал, это был хороший, не фанатичный человек, с совершенно четким мышлением протестанта. Конечно, в свое время христианские студенческие кружки принесли большую пользу молодежи, но их «сборная» конфессиональность вредно отражалась на некоторой части кружковцев.

Вы сказали, что о. Сергий Мечев, духовным сыном которого Вы были, считал, что кружок приносил пользу, привлекая молодежь к Богу, к изучению Библии. Возможно, и так, но мне думается, что в тяжелые 1917–1928 гг. наилучшим духовным прибежищем для студенчества была Русская Православная Церковь, ее храмы, службы, очистительная исповедь, причастие».

По выражению лица Дмитрия я понял, что он не полностью согласен, то же заметил о. Арсений и, помолчав некоторое время, продолжил: «Дмитрий Евгеньевич! У меня было и сейчас еще осталось несколько духовных детей, бывших членов христианского студенческого кружка. Я видел, что они, придя в Церковь, принимали все рассудочно, особенно в первое время, не скажу критически, но настороженно. У большинства из них не было детской веры, воспринимающей Господа Бога, Матерь Божию, святых всем сердцем, всем разумением своим, всею душою своею. Сказанное слово они анализировали, словно фильтруя; потом это проходило. Видимо, самостоятельное изучение духовных писаний и собственное толкование оставило в душах кружковцев необходимость пропускать сказанное через разум. Я был далек от кружка, другое, сложное и трудное, в те тяжелые годы занимало меня. Кстати, Дмитрий Евгеньевич! Среди нас есть бывший участник христианского студенческого кружка». – «Кто же это?» – спросил Митя. Из-за стола поднялась женщина лет шестидесяти пяти, хорошая моя знакомая Анна Владимировна, и сказала: «Дмитрий Евгеньевич! Митя! Забыли? Не узнали?» Митя вскочил, со словами «Аня! Аня!» бросился к ней, и они обнялись. В Москву мы ехали втроем. Митя и Аня говорили всю дорогу, забыли про меня, а я лежал на верхней полке, читая книгу. Больше с Митей я не ездил к о. Арсению, дорогу он уже знал и приезжал без меня.

Последние годы мы виделись с Дмитрием редко, так сложилась жизнь.

Записал Александр В.

Из архива В. В. Быкова (получено в 1999 г. ).