Святитель Григорий Палама († 1357)

Святитель Григорий Палама

(† 1357)

Святитель Григорий Палама.

Фреска. Монастырь Дионисиат, Афон, Греция. Сер. XVI в.

Говорить о Боге

и встретиться с Богом

не одно и то же.

Исихазм. Ни один, даже самый точный перевод или синоним не передает во всей полноте значение этого слова. Молчание, безмолвие, покой, особое молитвенное состояние, действие благодати… Все это и, наверное, еще многое другое афонские монахи назвали «исихией».

Казалось бы, обсуждение таких тончайших и тишайших богословских материй уместно только в стенах монастырей. Однако время исихастских споров в Византии, пик которых пришелся на XIV век, историки по накалу страстей сравнивают с бурной иконоборческой эпохой.

В исихастские споры было вовлечено все византийское общество, христиане славянских стран и Западной Европы тоже разделились на противников и сторонников исихазма. В центре этой богословской дискуссии оказался вопрос о принципиальной возможности богопознания и богообщения…

Одним из предметов спора стал эпизод из Священного Писания, который пересказывался и трактовался в многочисленных устных выступлениях и богословских сочинениях. Речь идет о моменте Преображения Иисуса Христа на горе Фавор, описанном тремя из четырех евангелистов.

По прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет. И вот, явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие. При сем Петр сказал Иисусу: Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии. Когда он еще говорил, се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте. И, услышав, ученики пали на лица свои и очень испугались. Но Иисус, приступив, коснулся их и сказал: встаньте и не бойтесь. (Мф. 17: 1–7)

Так что же это был за Божественный свет? Был он явлен только однажды на горе Фавор или существует всегда? Могли ли его видеть только апостолы, да и то несколько избранных учеников Христа, или любой человек, достигнув чистоты души и святости, сумеет прикоснуться к этому сиянию?

Можно, конечно, удивиться: почему христиан Византии XIV века, истерзанной и обескровленной бесконечными войнами, вдруг так заинтересовала природа Божественного света? Неужели не нашлось других, более актуальных тем?

Но в том-то и дело, что для людей, не слишком изощренных в богословии, это был самый что ни на есть жизненно важный спор о спасительности веры и силе молитвы.

Действительно ли молитва обладает преображающей, спасительной силой? Да и возможно ли с помощью молитвы стяжать благодать Духа Святого, как говорят об этом христианские подвижники? Быть может, молиться должны только монахи и священники, а мирянам без этого можно обойтись?

Вопросы, сплошные вопросы, которые расшатывали здание православной веры, главное достижение Византии за тысячу с лишним лет.

Но если признать, что богообщение и богопознание невозможны, обесценивался смысл христианской жизни, а для многих это было даже пострашнее угрозы турецкого завоевания.

К счастью, нашелся человек, который на эти сложные вопросы сумел вовремя дать убедительные, проверенные всей своей жизнью ответы.

Григорий Палама родился в Константинополе в 1296 году в богатой аристократической семье.

Его отец, Константин, был членом Сената и состоял в ближайшем окружении византийского императора Андроника II Старшего, даже участвовал в воспитании наследника престола.

Об императоре Андронике Палеологе историки говорят как о посредственном политике, отмечая, что при этом он был большим интеллектуалом, покровителем писателей и ученых-богословов.

Отец Григория Паламы скончался в 1303 году, постригшись перед смертью в монашество. Мать Григория была сражена внезапным горем и хотела уйти из мира и принять монашество. Но родственники и знакомые сумели убедить несчастную женщину немного повременить и воспитывать осиротевших малышей.

Григорию, старшему ребенку в семье, тогда было всего семь лет, а еще у него было два брата и две сестры.

Старший сын сенатора Константина находился под покровительством императора Андроника II и получал образование на средства василевса. Григорий обучался светским наукам, особенно увлекаясь философией, с большим успехом участвовал в богословско-философских диспутах, которые часто устраивались при дворе императора Андроника.

В семнадцатилетнем возрасте Григорий Палама прочел лекцию во дворце о логике Аристотеля. Лекция оказалась столь успешной, что известный византийский философ и ученый Феодор Метохит воскликнул: «И сам Аристотель, если бы он был здесь, не преминул бы удостоить ее похвалы!»

Но с юных лет занятия «внешними науками» у Григория Паламы были неотделимы от молитвы. Его биограф Патриарх Филофей пишет, что накануне публичных выступлений и перед любым важным делом Григорий подолгу молился перед иконой Божией Матери и свою молитву начинал со слов: «Просвети мою тьму!»

В Константинополь часто приходили образованные монахи со Святой Горы Афон, из этого «университета» Православия и исихазма. После бесед с ними Григорий все больше убеждался: то особое знание, которое они несут, все-таки не может дать ни одна философская школа. Этот важный для себя вывод Палама сформулирует в одном из своих позднейших сочинений: «Хорошо, если, в меру поупражнявшись [в науках светских], человек направляет старания на величайшие и непреходящие предметы…» И найдет такой понятный для любого грамотного человека образ: человеческая душа – словно дощечка для письма, «пригодная для запечатления дарований Духа».

Безо всякого сожаления двадцатилетний Григорий Палама оставил столь удачно начавшуюся карьеру и, взяв с собой двух младших братьев, Макария и Феодосия, отправился на Святую Гору Афон. Примерно в то же время его мать и сестры постриглись в монахини в одной из женских обителей Константинополя.

Григорий Палама прибыл на Афон в 1317 году и поселился в келье неподалеку от монастыря Ватопед под руководством старца Никодима, «мужа удивительного и в делании, и в созерцании». От этого старца он вскоре принял монашеский постриг и день за днем стал терпеливо учиться той особой собранности духа, которая на языке афонских подвижников называется «умным деланием». Оно начинается с наблюдения за собой, за своими помыслами, и с открытия, что для человека, как пишет Палама, «нет ничего более трудноуловимого и летучего, чем собственный ум…»

Даже, казалось бы, натренированный ум во время молитвы постоянно скачет с одного предмета на другой, отвлекается, мечется, словно стремится выбежать из нового для себя пространства. И требуется немало времени, чтобы его успокоить, очистить от житейских помыслов и только после этого перейти на более высокую ступень сосредоточенного внимания. «Вы скороходы Владыки Бога, – писал преподобный Феодор Студит, – и бег ваш не по земле, но от земли до неба».

Этот путь требует от человека изменения всей его прежней жизни, и одними знаниями и образованностью здесь не обойдешься. «Без чистоты ты будешь с не меньшим, а то и с большим успехом глупцом, чем мудрецом», – пришел к такому выводу и Григорий Палама.

После безвременной смерти младшего брата Феодосия, а затем старца Никодима Григорий с другим своим братом, Макарием, перешел в Лавру Святого Афанасия. В этой прославленной обители он три года был регентом, много занимался в одной из лучших на Афоне монастырских библиотек. Но его влекла практика исихазма, стремление пережить в самом себе мистический опыт.

Как пишет в «Лествице» исихаст VII века Иоанн Синаит: «Учитесь не от человека, не от рукописания, а от совершающегося в нас самих воссияния и озарения».

Для занятий тайнозрительным богословием Палама переселился в пустынное место Глоссия, где стал жить под руководством некоего монаха-исихаста по имени Григорий. Лишь частые набеги турецких пиратов заставили его и других монахов искать другое место для «школы молитвы» и покинуть Афон.

Палама хотел пойти на Святую Землю или на Синай, добрался до портового города Фессалоники и здесь задержался, встретив новых учителей и единомышленников. В Фессалониках он встретился с известным греческим богословом Исидором, будущим Патриархом Константинопольским и учеником известного исихаста Григория Синаита. Примерно в 1326 году Палама принял священный сан, был рукоположен в Фессалониках в пресвитера.

Соборный храм Благовещения Пресвятой Богородицы.

Лавра Святого Афанасия, Афон, Греция. X в.

После этого он недолго оставался в Фессалониках, переселившись в небольшой город Верия, где в I веке проповедовал апостол Павел. Григорий основал там отшельническую общину, устроив скит, наподобие афонского.

В сочинениях и омилиях (беседах) Григория Паламы часто встречаются цитаты из посланий апостола Павла, которыми он подтверждает свои мысли об исихазме.

Знание надмевает, а любовь назидает (1 Кор. 8: 1).

Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (1 Кор. 1: 27).

Григорий Палама тоже не раз будет повторять, что Божественное знание пришло к нам от рыбарей и неграмотных, и говорить о простоте апостольской проповеди.

В Верии Григорий жил по особому распорядку: выходил из своей кельи только по субботам и воскресеньям для совершения Божественной литургии, а все остальное время проводил в полном уединении.

Палама учился безмолвной и сосредоточенной, как говорят монахи – «умной», Иисусовой молитве. И вскоре ему открылась тайна Божественного света, о которой в своих гимнах писал исихаст X века Симеон Новый Богослов:

Ты внезапно явился вверху

гораздо большим солнца

И воссиял с небес до сердца моего.

Все же прочее стало казаться мне

как бы густою тьмой.

Светлый же столп посредине,

рассекши весь воздух,

Прошел с небес даже до меня, жалкого.

(Гимн 31. Перевод иером. Пантелеймона Успенского)

Так же, как Симеон Новый Богослов, Палама был убежден, что эта светоносная реальность может быть доступна не только ему одному: «Если Господне Преображение на Фаворе – предвосхищение будущего зримого Божия явления в славе, причем апостолы удостоились видеть его телесными очами, то почему чистые сердцем не могут уже сейчас воспринять глазами души это предвосхищение, этот залог Его умного богоявления?»

Смерть матери заставила Григория отправиться в Константинополь, откуда он вернулся в Верию с двумя сестрами, которые тоже стали жить в исихастской общине. После славянского нашествия 1331 года Палама с учениками вернулся на Афон.

Но жизнь Григория Паламы изменилась с появлением в ней человека по имени Варлаам Калабрийский.

Ученый-грек Варлаам много времени прожил в Италии, где обучал греческому языку

Петрарку и Бокаччо. По своему духу это был, несомненно, человек эпохи Ренессанса – образованный, остроумный, насмешливый, проштудировавший труды Аристотеля, Платона и Евклида.

Как-то Варлаам разговорился с одним не слишком образованным афонским монахом, который, по всей видимости, пропустив теорию, своими словами поведал Варлааму о практике исихазма. Ученый-грек был изумлен простодушным невежеством старца, который не был осведомлен ни в каких науках, зато подробно объяснял, в каком положении следует держать голову или бороду на груди во время Иисусовой молитвы.

Появившись в Константинополе, Варлаам разразился на эту тему рядом остроумных сочинений, обвиняя афонских монахов в невежестве и выставляя их противниками образования.

Судя по всему, его собеседник пытался своими словами пересказать то, что понятно всем, кто сам проходил школу исихазма. Этому учил и Симеон Новый Богослов: «Сядь безмолвно и уединенно, преклони голову, закрой глаза; потише дыши, воображением смотри внутрь сердца, своди ум, то есть мысль, из головы в сердце. При дышании говори: „Господи Иисусе Христе, помилуй мя“, тихо устами или одним умом».

«Некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание, в наблюдении за ним как бы задерживая

дыханием и ум… Можно видеть, что и само собой получается при сосредоточенном внимании:.дыхание исходит и входит тихо», – рассказывал о своем опыте и Григорий Палама.

Но для Варлаама, который вряд ли когда-то пробовал сделать свой ум «неблуждающим и несмешанным…», все эти дыхательные практики казались делом совершенно непонятным и даже смешным.

В столице Византии Варлаам Калабрийский был достаточно известной, если не сказать громкой, личностью, к его мнению прислушивались многие. Варлаам был автором трудов по астрономии и логике, работал на кафедре императорского университета и какое-то время даже был игуменом одного из монастырей Константинополя.

Одно время Варлаам хвастливо пытался доказать грекам, что византийская наука далеко отстала от Европы. Но в публичном диспуте с греческим писателем и богословом Никифором Григорой он был уличен в невежестве и посрамлен, после чего «от смущения и позора» на время удалился в Фессалоники.

И теперь Варлаам снова появился в Константинополе с новой и такой выигрышной для публичных выступлений темой. В богословских кругах у Варлаама Калабрийского сразу же появились сторонники, которым давно хотелось поставить под сомнение авторитет Афона в глазах всего византийского общества.

Григорий Палама встал на защиту афонских подвижников и сначала попытался переубедить Варлаама частным образом, обращаясь к его здравому смыслу. Как можно рассуждать о том, чего сам никогда не испытал? И какое право имеет говорить о молитве и об исихазме человек, который даже не переступал порога этой «школы»?

Суждения Варлаама поневоле оглупляли афонских монахов в глазах интеллектуалов. На Афоне никто не отрицал необходимость науки и просвещения, «внешние знания» считались необходимой ступенькой для познания истины.

Вспомним еще раз о мысли, которую сформулировал Григорий Палама: «Занятия эти хороши для упражнения остроты душевного ока, но упорствовать в них до старости дурно. Хорошо, если, в меру поупражнявшись, человек направляет старания на величайшие и непреходящие предметы…» В одной из его работ встречается запоминающийся образ: человек должен вырастить в себе «цветок просвещения, от которого, словно благоухание… приходит познание Божественных тайн».

Для монахов-исихастов молитва не только не отрицает важность человеческого знания, но помогает ему обрести новое качество, просвещает ум. «Божественный свет является и умным… он, входя в разумные души, освобождает их от случайного незнания, приводя их от многих правдоподобий к единому и цельному знанию», – пишет Григорий Палама.

Но Варлаам Калабрийский, попав в центр всеобщего внимания, разошелся не на шутку. Он написал несколько богословских сочинений, в которых изложил собственные соображения по поводу Божественного света. В них Варлаам называет зрелище, открывшееся апостолам на Фаворе, неким символическим светом, который может то возникать, то исчезать.

Григорий Палама, напротив, был убежден в нетварности (несотворенности) и извечности Божественного света, который «несет в себе достоинство будущего Второго Пришествия Христа, и именно он будет непрестанно озарять достойных в бесконечные веки».

Письменный спор Григория Паламы с Варлаамом продолжался шесть лет, с 1335 по 1341 год, и расколол византийских интеллектуалов на три партии – «паламитов», «варлаамитов» и «умеренных».

Последних было большинство, и всех волновало, за кем все-таки будет признана истина. Ученый спор о Божественной сущности и Божественной энергии на самом деле должен был разрешить вопрос о силе молитвы и благодати.

Действительно ли любой человек в молитве может стяжать благодать Духа Святого, о чем говорят афонские монахи-исихасты?

Мнение Григория Паламы: несомненно. Бог непознаваем как сущность, но Бог – это и энергия, и эту нетварную энергию можно называть по-разному: жизнью, благодатью, светом… Она открыта для человека, но только если он приготовит, очистит свою душу, чтобы вместить этот Божественный свет.

Для Варлаама и «варлаамитов» аскетизм и духовные подвиги были чем-то устаревшим и бессмысленным. Зацепившись за мысль о Божественной энергии, они обвинили Григория Паламу (а в его лице и всех афонских монахов) в двубожии и назвали их еретиками.

Десятого июня 1341 года в Константинополе был созван Собор, призванный разрешить спор Паламы с Варлаамом. Темы публичного диспута были все те же – об Иисусовой молитве и сущности фаворского света.

«…Варлаам стал клеветать на всякое богоявление для оскорбления [подвижников], прилежащих в безмолвии Богу, пытаясь показать, что оно гораздо ниже знания сущего, основанного на философских науках… А также стараясь доказать, что просиявший на горе свет Спасителя – тварный и описуемый и целиком чувственный, возникающий и исчезающий, одно из чувственных видений и как воображаемый – худший по сравнению с разумом…» – позднее обозначит Палама главные точки дискуссии в своем сочинении «Полемика с Акиндином».

Теперь, по прошествии шести с лишним веков, богословы называют этот спор в Константинополе неким водоразделом между двумя культурами, способами мышления и познания мира. За спиной Григория Паламы было все православное монашество и многовековой опыт христианских подвижников. Варлаам представлял собой человека новой формации, «внешних знаний» и того прогресса, который на своем пути пытается смести все вековые традиции и ценности.

«Несомненный общий и первый признак такого падения – когда не принимают с верой преданий, которые мы в простоте усвоили от святых отцов, понимая, что они лучше и мудрее, чем человеческие вопрошания и помышления…» – говорит по поводу самонадеянности своих противников Григорий Палама.

Публичный спор в 1341 году закончился победой Паламы: Собор осудил, по апостолу Павлу, оскорбляющих Духа благодати (Евр. 10: 29).

Предметом спора была величайшая тайна богообщения, и многие тогда сделали для себя вывод, что к ней не стоит прикасаться «наскоком». «Чистые сердцем видят невидимое, но не чувственно, не умопостигаемо, не путем отрицания и оставления сущего, а какой-то таинственной силой…» – отмечает Григорий Палама.

Оскорбленный Варлаам удалился в Италию, но мысль о «двубожии» афонских монахов и лично Григория Паламы прочно засела в умы византийских богословов. Ее подхватил и в течение четырех лет стал активно развивать в своих сочинениях богослов Григорий Акиндин, как пишет Палама, «надевший наизнанку тот же самый плащ нечестивого учения».

Акиндин написал несколько трактатов о природе Божественного света, в которых называет его менее ценным, ниже Ангелов и даже самих человеческих душ. Его логика проста: души невозможно увидеть, а Божественный свет, как утверждают на Афоне, порой видят даже «невежды-монахи».

«Этот-то свет – неприступный, нескончаемый, невечерний, безначальный, вечный, красоту будущего века… они опять бесчестят…» – удивлялся Григорий Палама.

Противники Паламы были людьми деятельными, общительными и не гнушались любыми способами привлекать к себе сторонников. «Ты из-за этого везде ходишь; все делаешь; почти повсюду посылаешь и предлагаешь подарки, писания, глашатаев; дергаешь, как говорят, за все веревки, имея помощников…» – отмечал такую активность Палама в «Полемике с Акиндином».

Сам он предпочитал действовать по-другому. Перу Григория Паламы принадлежит фундаментальное сочинение «Триады в защиту священнобезмолвствующих», где он как бы подвел теоретический базис под духовный опыт подвижников-исихастов, творение «Об исхождении Святого Духа», многие другие.

Палама также составил и житие Петра Афонского – первого известного на Афоне монаха-пустынника, который для святогорцев был образом истинного исихаста. И когда он с горечью пишет об упадке почитания Петра Афонского, то напоминает афонским монахам, что они, прежде всего, сами не должны допускать в себе упадка исихии и угасания молитвенного духа.

Акиндин и впрямь «дергал за все веревки» и торопился, чувствуя подходящий для его славы момент. «…Но когда государственные дела пришли в смятение, улучив удобный момент, – ведь говорят, что волки в бурю радостно нападают на стада…» – пишет ему Палама, имея в виду происходившие в империи политические перемены.

Пятнадцатого июня 1341 года умер император Андроник III, и после его смерти опекуном девятилетнего наследника престола Иоанна Палеолога, а затем и императором объявил себя влиятельный вельможа Иоанн Кантакузен.

По своим воззрениям он принадлежал к убежденным «паламитам», и, когда против Иоанна Кантакузена развернулась дворцовая война, переросшая в гражданскую, Паламе это припомнили.

Григорий Палама был найден в своем уединенном афонском скиту, в 1342 году под конвоем доставлен в Константинополь и заключен под стражу.

Активное участие в интриге принял Патриарх Константинопольский Иоанн Калека, который выставил Паламу перед вдовствующей императрицей опасным мятежником и честолюбцем, якобы домогавшимся патриаршей власти.

После двухмесячного пребывания при храме Софии, где Григорий вместе с несколькими своими учениками по праву убежища пользовался неприкосновенностью, в Константинополе состоялся церковный Собор.

Помимо связей с Кантакузеном, Григорию Паламе было предъявлено и другое обвинение – о распространении «учения о многобожии».

Патриарх Иоанн Калека хорошо подготовился к собраниям, пригласив в столицу Патриарха Антиохийского Игнатия, который написал против Паламы обвинительное сочинение. Акиндин тоже не сидел сложа руки и заранее собрал необходимое число подписей под соборным постановлением.

«Ты спешишь сделать так, чтобы считались неслыханными и отвратительными наши писания в защиту истины», – обращается к своему оппоненту в сочинении «Полемика с Акиндином» Григорий Палама. Но что он мог сделать, находясь под стражей? «…Ведь они стали обходить каждого архиерея, угрожая и одновременно льстя, то утверждая, что подписание нанесет позор священству их сана, то уводя каждого из них поочередно в сторону…»

В ноябре 1344 года в Константинополе состоялся Собор, на котором учение Григория Паламы было предано анафеме, а сам он отлучен от

Церкви и заключен в дворцовую тюрьму, как еретик и пособник Кантакузена.

Особенно горько осужденному было узнать, что после Собора Акиндин, который «искусно все ставит с ног на голову и следствия делает причинами», был рукоположен в диаконы, а потом и в священники. Теперь противники Григория формировали общественное мнение, их слушали, не понимая, что они ведут в ложном и опасном направлении. «Мнение Акиндина – это публичное опровержение и очевидное отрицание Бога и словно некая западня или сеть, впутывающая попадающих в нее в безбожие», – был убежден Григорий Палама.

Через некоторое время он написал из темницы письмо, адресованное императрице Анне, где подробно изложил все свои доводы.

«Поскольку они говорят, что энергия – пустой звук, как будто нет Божественной природной энергии, то впадают в безбожие, уничтожая бытие Божие», – настойчиво повторяется эта мысль в его «Полемике с Акиндином».

В феврале 1347 года в Константинополе был созван очередной церковный Собор, который низложил и осудил Акиндина и его сторонников, а с Паламы снял анафему. И дело было не только в оправдании его имени, а в защите всего православного монашества. «Любой вновь появившийся обвинитель монахов и вообще касающийся их, в том числе Варлаам, объявлен подпадающим под письменное отлучение и изверженным от кафолической и апостольской Церкви, и, кроме того, вообще письменно запрещено спорить впредь об этих и таковых вещах», – было объявлено на Соборе.

В 1347 году по окончании Собора новый Патриарх Константинопольский Исидор рукоположил Григория Паламу в митрополита Солунского, после чего тот отправился к своей пастве в Фессалоники.

Теперь Григорий целыми днями был на людях: проводил богослужения, говорил проповеди, занимался многочисленными церковными делами, тем самым опровергая и любые досужие суждения о «бесполезности» монашеского сословия.

В «Омилиях» (записанных и сохранившихся проповедях) Григория, архиепископа Фессалоникийского, хорошо видно, как умело он переводит жизненные темы на новую высоту, из горизонтали – в вертикаль.

В своей речи перед фессалоникийцами, произнесенной на праздник урожая, он говорит о другой, духовной жатве: «Бог, презирая прежде соделанные грехи, снова и снова призывает нас. Что же делать – зовет Он? Работать в винограднике. А это значит – трудиться над ветвями, то есть над собой».

О чем бы ни говорил Григорий Палама: о мире, милостыне, целомудрии, собственности, – это всегда призыв людей к молитве и самосовершенствованию. «Итак, каждый из нас обладает домом и родственниками, а возможно, и виноградом, еще же и стадом, а также деньгами и различным имуществом, так Бог по Своему человеколюбию считает нас Своим достоянием, Своими родными. Дом же Его – мы…»

Должно быть, нелегко ему было, молчальнику и молитвеннику, видеть вокруг себя празднословие, житейскую суету, и в особенности слышать разговоры в храме. «Но что нам сказать о тех, которые не в молчании предстоят, не участвуют в воспевании славословий, но разговаривают друг с другом, и нашу словесную службу Богу смешивают с какими-то праздными разговорами, и сами не слушают священные и боговдохновенные слова, и желающим слушать – мешают? Доколе, о, вы – такие люди! – будете хромать на оба колена», – сокрушается Палама в «Омилиях».

Однако он терпеливо нес свое пастырское служение, веря в то, что, как говорится в одном из его сочинений: «…Человек теперь начинает видеть, что то самообожествление, которого он тщетно искал, есть иллюзия».

Григорию Паламе пришлось еще раз принять участие в большом публичном диспуте, отстаивая учение Афона относительно природы Божественного света. Спор с византийским богословом и историком Никифором Григорой называют третьим этапом паламитских споров.

На этот раз противником Паламы выступил тот самый Никифор Григора, который когда-то посрамил Варлаама. Но тогда речь шла об особенностях «внешней» науки, теперь же спор касался одного из самых существенных вопросов христианской жизни.

Богословские прения проходили в 1355 году в Константинополе, во дворце, в присутствии императора, его семейства, великого логофета, папского легата Павла Смирнского, чиновников и многих ученых-богословов.

Сохранившееся «Краткое изложение диспута Факрасиса Протостратора… который состоялся в палатах перед лицом императора», дает нам представление о том, как происходили такие собрания.

В своем сочинении Факрасис дал противникам спора нарицательные имена: Фессалоникиец (Григорий Палама) и Философ (Никифор Григора), что еще больше подчеркивает характер азартного единоборства.

Сам Факрасис был «паламитом», но в описании хода дискуссии старался соблюдать объективность «арбитра».

Диспут начался с того, что Никифор Григора попросил императора сжечь томос недавнего церковного Собора, на котором, как сторонник Акиндина, он тоже был предан анафеме. Но император не согласился так быстро решить дело и, как пишет Факрасис, возразил: «…Тогда я не присутствовал и соглашаюсь выслушать вас, дабы и самому уяснить, в чем же дело».

Противники начали очередной спор о Божественном свете.

Фессалоникиец утверждал, что этот свет есть благодать, слава, озарение, Божественная энергия, которая доступна всем, кто очистит свое сердце силой Иисусовой молитвы. «Ибо благочестие состоит не в речениях и не просто в писаниях, но в делах наших, согласно богословам, за которых я и прежде, и ныне сражаюсь», – передает Факрасис его слова в ходе диспута.

Философ, человек начитанный и изощренного ума, ему возражал, заглядывая в свою дощечку для записей, где были выписаны подходящие цитаты. «Нетварно все, что принадлежит Богу: вечность, простота, неизменность, Божественное промышление, воля и тому подобное…» – говорил Фессалоникиец, и многие присутствующие в зале разделяли его веру.

Видя, что «паламиты» близки к победе, противники пошли в наступление. «Сторонники Философа принялись скорее шуметь, чем отвечать Фессалоникийцу, и не получилось ничего, кроме перепалки. Их сдерживали начальники и сам император, говоря: „Только лишь этим двоим дозволено беседовать друг с другом"», – рассказывает Факрасис.

Сам Никифор Григора тоже оставил описание этого диспута и в своей «Истории ромеев» рассказывает о его ходе совершенно иначе. Григора пишет, что его совершенно неожиданно вызвали во дворец, и он не успел подготовиться (тогда откуда в его руках взялись таблички с выписками?), и вообще в тот день у него был приступ мигрени, он был не в форме… И это вовсе не его сторонники, а ученики Паламы шумели в зале и мешали ему говорить.

Теперь мы, конечно, уже не узнаем всех подробностей, зато известен результат: в ходе исихастских споров Григорий Палама одержал победу. «Человек, благодаря своему видению Бога, без всякого телесного экстаза может быть возведен до уровня личности, которая может говорить с Богом и может стать другом и соработником Бога» – такое мнение Григория Паламы, выраженное в одном из его сочинений, во многом определило дальнейшую историю Православной Церкви.

После третьего диспута Палама снова вернулся в Фессалоники и погрузился в дела своей паствы.

Во время междоусобной войны между Кантакузеном и императором Иоанном Палеологом в 1354 году Паламу, как признанного защитника благочестия, попросили выступить посредником в мирных переговорах.

Григорий Палама отправился в Константинополь, но во время плавания корабль, на борту которого он находился, захватили пираты. Почти год турки держали епископа Фессалоникийского в плену, пока не получили выкуп. По некоторым сведениям, все это время Григорий Палама убеждал мусульман обратиться в христианство.

Ко всем своим болезням и немощам Григорий Палама относился спокойно, с мудрым смирением. «Тем, что человек переносит страдания, связанные с болезнью, он как бы уплачивает долг за соделанные грехи», – говорится в одной из его омилий.

Святитель Григорий Палама умер 14 ноября 1357 года (долгое время общепринятой была дата смерти 1359 год).

Последние слова его были: «К высотам!»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.