Наталия Бреева

Наталия Бреева

Протоиерей Георгий Бреев (р. 1937) – настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском, один из старейших клириков Москвы (рукоположен в 1967 году), духовник Московской епархии, кандидат богословия. В 1990–2009 годах восстанавливал и был настоятелем храма в честь иконы Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыно.

Наталия Бреева (р. 1947) в 1960-х годах пела в знаменитом хоре Богоявленского Елоховского собора под управлением Виктора Комарова (голос – сопрано), в 1960-1980-х пела в левом хоре храма Святого Иоанна Предтечи на Пресне. В 1990-х участвовала в восстановлении храма в честь иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно и возрождении приходской жизни. Вырастила двоих детей.

История семьи

Истоком жизни каждого человека является детство. В детстве происходит зарождение того духа, который остается в человеке на всю жизнь и укрепляется по мере взросления.

Я очень хорошо помню образ жизни нашей семьи, тихую организованность быта в доме, мирные взаимоотношения не только между членами семьи, но и с соседями. На первом месте у нас всегда было самое главное – жить по законам Божьим, ничего не предпринимать без молитв, почитать и соблюдать с истинной радостью воскресные дни и все православные праздники. Моя детская душа чувствовала правильность такой жизни, ее строгость и теплоту. По рассказам матери и бабушки я узнала, что дух православия в семье был заложен моей прабабушкой Анастасией Абрамовой. Она же поведала своим детям о том, что наш род по материнской линии уходит во времена крепостного права и что предком нашим был барин, женившийся по любви на крестьянке. Жили они под Ельцом скромно: у них было душ сто крепостных – немного по тем временам, – но все же в дальнейшем это послужило основой для безбедной жизни моих прабабушки и прадедушки.

От прабабушки, которая была очень верующей, в нашем роду повелась традиция – по воскресным дням и по большим праздникам выставлять длинные столы с угощением для нуждающихся, нищих и убогих. Она сама пекла пироги и готовила еду для страждущих. Моя мама уже в советское время в Москве, помня бабушкино милосердие, так же собирала нищих и помогала бедным. Она их и кормила, и одевала иногда, и что-то давала им в дорогу.

Когда я стала матушкой, то продолжила эту традицию, и мы с батюшкой собирали людей по праздникам сначала в своем доме, потом, когда стало возможно, – при храме. Своей дочери я советую сохранять это заведенное предками правило любви и милосердия, и она тоже иногда принимает гостей. Значение этой семейной заповеди состоит в том, чтобы люди не только услаждались едой и разговором, но и чувствовали душевное единение в Господе. Когда открылись оба наших храма – в Царицыне и потом в Крылатском, – мы с батюшкой решили, что у нас не будет так, как было раньше – все по отдельности, – мы будем обедать все вместе за одним столом: и батюшки, и прихожане, и работающие в храме, и все, все, все.

В истории нашей семьи были очень тяжелые времена. С приходом советской власти прабабушка с мужем и младшим сыном были раскулачены, их погнали в Караганду, в степи. Единственное, что они успели взять с собой, это шубы: знали, что днем в степи жара, а ночью сильный холод. Там они рыли ямы, что-то вроде землянок, и в них жили. Много людей тогда умерло от голода, холода и болезней. К прабабушке часто приходили люди за утешением, и она им говорила: «Так надо. Потерпите». И такое у нее было лицо радостное, будто ничего не случилось. Однажды удалось сбежать их сыну, но его поймали, и когда его вели под конвоем обратно, он увидел шествие – человека хоронят. Люди шли со свечами и пели, потому что народ весь был православный. Он увидел в процессии знакомую и спросил: «Кто умер?» А ему говорят: «Это ваша мама, Анастасия». Так он попал на похороны своей мамы, моей прабабушки.

Моя мама, Анна Дмитриевна, рассказывала мне о своем детстве, когда семья бабушки жила еще под Ельцом. Девочкой мама любила петь, и голосок у нее был красивый. В храме тогда пел наш семейный хор, «хор Абрамовых», и ее иногда звали туда петь соло «Отче наш» напевом, который в народе назывался «птичка». Эту «птичку» иногда и сейчас, но редко, поют на венчаниях – это красивое соло. Мама часто прибегала к храму и бегала вокруг него и как-то раз услышала разговор двух старичков на церковной лавочке. Они говорили о том, что наступит время, когда все люди попадут в сети. Девочку семи-восьми лет это удивило, и она сказала себе: «А я не попаду, я вырвусь, я из-под них вылезу!» Вот она и вырвалась, как показала ее дальнейшая жизнь, вырвалась к Богу.

В Москву бабушкина семья переехала уже в 1930-е годы, потому что преследовали крестьян, всех, кто жил на земле. Мама была очень активная, энергичная, комсомолка, готовилась поступать в институт иностранных языков на немецкий язык, но начался голод. Ей пришлось окончить курсы и стать воспитателем в ведомственном детском саду Военной академии им. Фрунзе. Вскоре она познакомилась с ленинградцем, они поженились и уехали в Ленинград. Там она тоже устроилась работать в садик. Жили обычной жизнью, родился сын Славик. Мама не могла не крестить сына, а это был 1937 год, самый суровый, но несмотря ни на что мама пришла в один из петербургских соборов. Храм был большой, пустой: там были только старенький батюшка-священник и около него старушка – он служил, а она пела. Когда мама принесла ребенка крестить, они так удивились! «Миленькая моя! – сказал батюшка. – Как же ты пришла? Ну, запомни, Господь тебя не оставит».

В 1939 году у нее родился второй сын. Здесь я хочу рассказать об удивительном сне, который приснился маме, и хотя в нашей семье никогда не придавали значения снам, этот странный сон мама запомнила. Она видела старца, который, как она говорила, был «весь в крестах». Одной рукой он держал ее мужа и младшего сына, стоящих на земле, а ее саму со старшим сыном Славиком он держал другой рукой, и они стояли на море. Старец ей сказал: «Запомни: 12 часов 1 минута». Мама целый месяц не могла успокоиться, все думала об этом сне. Днем на работе забывалась, а ночью к ней приходила соседка, они разговаривали, иногда мама брала гитару, играла и пела – в те годы она только так могла себя утешить, потому что еще не была верующей. После 12 часов 1 минуты соседка уходила. Через месяц объявили войну, мама забыла об этом сне. Начались бомбежки и блокада.

Блокада

Когда мама вспоминала о блокаде, она всегда плакала. Она рассказывала, как люди от голода падали на ходу и умирали. И если человек падал, он просил: «Поднимите меня!» – но проходящие мимо не могли его поднять, потому что от слабости и сами могли упасть. Людей поднимали военные, у них все-таки были хорошие пайки.

Мама была молодая и не хранила ничего впрок, как это делали раньше старики. Когда началась война, маминому мужу предложили пакет муки, крупу, а она отказалась: «Ну, как же мы возьмем бесплатно муку, крупу?» И не взяла.

Потом, конечно, она горько пожалела об этом, говорила: «Если бы я хоть по пять крупинок могла своим детям давать!» У них было только по 125 граммов хлеба в день. Мама этот хлебушек на печке-буржуйке сушила, чтобы он дольше не таял во рту. В надежде принести детям хоть что-то мама ходила на рынки. Дети от слабости всегда лежали в постели, накрытые чем только можно, и когда слышали, что мама пришла, вытаскивали ручки из-под одеяла и протягивали их за едой ладошкой вверх, но не всегда удавалось что-нибудь положить в эти ладошки.

Старший сын Славик до войны хорошо ел, очень любил рыбий жир, прямо пил его, был пухленький, и это его спасло. А младшему сыну Володе было два с половиной года, он стал как совершенный скелетик и тихо умер у мамы на руках – посмотрел на нее, вздохнул и умер. И тогда мама впервые в жизни взмолилась: «Господи! Оставь нам жизнь! Когда я приеду к родителям, я Тебе свечку поставлю!» Вот почему сейчас, когда люди приходят в храм просто поставить свечку, я радуюсь и говорю: «Вот, хорошо, что вы пришли. Очень хорошо! Хорошо, что не прошли мимо, а все-таки зашли поставить свечку, значит, Бог вас призывает, ваша душа хочет зайти, и вы услышали этот голос». Я всегда эту свечку мамину вспоминаю.

Во время блокады мама продавала вещи, чтобы хотя бы маленькую сушечку или кусочек сахара принести домой. «Однажды, – вспоминала она, – одна женщина принесла очень дорогую шубу продать, и у нее эту шубу купили за половину буханки черного хлеба и бараночку». И так некоторые, у кого был запасец продуктов, там наживались.

Мертвых на улице подбирали и складывали штабелями на грузовики. Мама вспоминала, как однажды мимо нее проехал грузовик, в котором лежала замерзшая девушка с рыжими золотыми волосами, они спускались почти до самой земли. В городе не было отопления, воды – всё замерзло. Чтобы сберечь силы, мама не носила воду из реки, просто брала снег. Дров не было. Взрывались дома от бомбежек, но мама не ходила прятаться в подвалы, оставалась в своем доме. Чтобы хоть что-то поесть, подержать во рту, варила клейстер и даже кожаный пояс, и они жевали его.

В блокаду умер мамин муж, отец моих братьев. Как-то он упал прямо у своего подъезда и начал замерзать. Мимо шел военный и услышал: «Поднимите меня! Вот моя дверь!» Он его поднял, завел в дом, поставил к стенке, и так по стенке он шел на второй этаж. Руки у него замерзли – кровь не грела. Через две недели он умер. Мама вспоминала, как обрядила его в хороший костюм, который у него был, из буклированной ткани, а пятилетний Славик ползал по нему, отрывал шерстяные катышки-букле и ел…

У маминого мужа была сестра, и ее семья не голодала, так как муж ее занимал высокий пост, но только пару раз она помогла маме, а потом перестала. После войны она к нам приезжала и так рыдала, что не поделилась со своими племянниками и родным братом едой. Она не могла снять с себя эту боль, постоянно плакала, потому что крупа осталась, а брат и его сын умерли. Она не могла жить с этим, такое у нее было отчаяние, и мама ее уговаривала: «Ты должна идти в церковь и покаяться. Бог снимет с тебя этот грех, и тебе будет легко». Но поскольку она была неверующей, она долго не могла войти в храм, и только в конце пятидесятых годов она это сделала и покаялась.

В то время не было почти никакой возможности эвакуироваться, все дороги были закрыты, кроме Дороги Жизни, куда трудно было попасть, достать и оформить документы на выезд. И вот тогда муж сестры, который занимал высокий пост, сделал им разрешение на выезд. Им выдали паек в дорогу – целую буханку хлеба, сухую колбасу и еще что-то – не помню. Однако много людей умерло в дороге оттого, что они ели всё сразу. Мама видела многие жуткие вещи и всегда говорила: «Слава Богу, что Он не отнял у меня разум!..» Она брала по маленькому кусочку от этой буханки себе и сыну. Отправились они в конце марта, когда Дорога Жизни уже закрывалась, так как лед ломался, и нельзя было ехать. Мама выбрала автобус, потому что она понимала: если они сядут в открытый грузовик, то замерзнут. И люди замерзали. Она последняя садилась в автобус, Славик уже сидел внутри, а мама никак не могла поднять ногу, не хватало сил. Шофер спешил, и тогда ей помог один человек, еврей. Он протянул ей руку и втащил ее. Она всю жизнь о нем молилась и говорила: «Он мне так помог! Я ему до конца жизни благодарна!» Ехавшая перед ними машина провалилась под лед. Но они все-таки доехали. На другом берегу крестьяне выносили им морошку, клюкву. Люди брали ягоды в рот, а рот был белый, одеревенелый, он уже не открывался и не закрывался – слюны не было. Им клали морошку в рот, и он становился красный и оживал.

Мирная жизнь

В Москву нельзя было проехать, так как она была закрытым городом, и мама попросила оформить ей документы до Серпухова, откуда уже можно было добраться до Москвы. Она вспоминала, как в Серпухове прохожие просто немели при виде их, похожих на скелеты. Когда мама со Славиком добрались до подмосковной станции, до дома, где жили бабушка с дедушкой, они были сильно удивлены тем, что в доме есть мука, все ходят, улыбаются. Они совершенно отвыкли от этого, и когда мама через месяц впервые засмеялась, Славик заплакал: «Мама, ты не смейся!» А потом, когда Славик наконец засмеялся, мама заплакала. Конфетки, которые ему давали, он ел прямо с фантиками. Так вот было.

В народе у нас есть такая традиция: когда кто-то где-то далеко умирает с голоду, кормят кого-то ближнего нуждающегося. К моим бабушке с дедушкой приходила одна нищая, которую они кормили, чтобы их дочь и внук в блокадном Ленинграде выжили. Я помню, как эта женщина продолжала иногда приходить к нам и после войны, потому что она была нам уже как своя.

Когда прошли эти суровые времена, мама, не забывавшая об обещании Богу поставить свечу, пошла в храм возле метро «Парк культуры», купила свечку, прошла вперед, поставила, повернулась и увидела на стене того самого старца «в крестах» из своего довоенного сна! Мама спросила у свечницы: «Бабушка, кто это?» Она ответила: «Ой, миленькая моя, это великий чудотворец Николай Угодник!» Много позже, когда мама стала верующей, она объяснила себе этот сон. Муж с младшим сыном стояли на земле, что означало «из земли еси и в землю отыдеши» – и они умерли. А море – это житейское море, жизнь, где остались она и ее старший сын.

Конечно, ни о каком поступлении в институт не могло быть и речи, так как она поняла, что являлось в то время самым главным – еда. Она пошла учиться на повара и вскоре стала работать шеф-поваром в столовой. Она была очень хорошим шеф-поваром, так как старалась при скудном провианте военного времени создать вкусную еду, проявляла фантазию, отдавала этой работе всю душу. Людям нравились ее обеды, и они были ей благодарны.

В эту же столовую в последние годы войны и чуть позже приходил за обедом с судочками инженер, в 1926 году строивший Московский телеграф, – Николай Михайлович Остапенко, будущий игумен Савва и будущий духовный отец нашей семьи. Это мы узнали в конце 1950-х годов. Батюшка Савва был у нас в гостях и рассказывал об этом, а мама сказала ему, что в то время работала в этой столовой шефом.

Вскоре после войны мама встретила моего отца – он был военный, родом с Украины. Он погиб в самом начале 1947 года, и мама опять осталась одна, без мужа, и так прожила уже до конца своей жизни.

Церковная жизнь

После того как мама поставила свечу в храме Николая Угодника в Хамовниках, она успокоилась – ведь она выполнила свое обещание Богу. Но спустя четыре года по приезде в Москву она снова видит сон: два человека в сияющих одеждах говорят ей: «Приходи к нам» – «А кто вы?» – «Мы Петр и Павел». В это время рядом с нами жила в семье своего брата одинокая женщина, верующая – Любовь Николаевна. Она отвела маму в храм Петра и Павла у Яузских ворот. Мама стала постоянно туда ходить, даже перед работой: еще двери закрыты, а она уже стоит. Все мое раннее детство также прошло в этом храме. В то время здесь служил удивительный священник, архимандрит Симеон. Он был очень молодой, говорил обличительные проповеди о том, что люди потеряли Бога, что они должны вернуться, просить прощения. И говорил он это во всеуслышание, не боясь. И народу так много стояло в храме, что не пройти, стояли даже снаружи у окон и дверей, вокруг храма.

В 1950 году отец Симеон исчез. Все плакали, очень переживали. К тому времени там образовалась приходская община: мама и еще несколько прихожанок очень подружились, стали друг другу духовными сестрами. Незадолго до своего исчезновения архимандрит Симеон сказал им: «Меня может уже и не быть здесь. Вы не плачьте. Езжайте в Троице-Сергиеву лавру. Я буду молиться за вас, и Матерь Божия даст вам духовника вместо меня».

Когда после его исчезновения они поехали в Лавру, там им встретился иеромонах и спросил: «Что вы плачете?» Мама ответила: «Да вот, у нас нет духовника. Мы не знаем, где он. Кто говорит в Болгарии, а кто – в застенках». На что иеромонах отвечает: «Да, отец Симеон меня предупредил, чтобы я взял вас всех в духовные чада». Звали его отец Савва (Остапенко). Так моя мама с подругами оказались его первыми духовными чадами. До 1955 года они ездили к нему в Лавру, а потом его перевели в Псково-Печерский монастырь, и они стали ездить к нему туда. Я с одиннадцати лет жила там с мамой каждый год в течение месяца. Потом мы уже ездили туда большой семьей и с моей двоюродной сестрой Танечкой (одних лет со мной), которая стала мне любимой подругой. И моя первая племянница Мария появилась на свет в печорском роддоме в ночь под праздник Успения Пресвятой Богородицы. И ее сын Дмитрий тоже родился там (Мария с мужем так хотели).

Хочу рассказать о происшедшем со мной в детстве утешительном событии. Мне было тогда лет восемь или девять. Моя мама уехала в отпуск в Псково-Печерский монастырь (у нее там были дела: она помогала восстанавливать монастырь, в то время даже стены монастыря были в плохом состоянии). Прошло время, и я затосковала по ней, да так сильно, что в один из дней стала безутешно плакать. Я думаю, что с каждым ребенком в его жизни это происходит. Мои братья стали уговаривать меня, а мне становилось еще хуже. Тогда я подошла к иконам и стала молиться вслух и говорить: «Матерь Божия! Где же мама? Что с ней? Когда она приедет?» На следующий день утром мама стояла на пороге. Все удивились, ведь она должна была приехать намного позже. Что такое? Она отвечает: «Вчера батюшка Савва увидал меня и говорит: «Анна! Немедленно поезжай домой! Там Наталия плачет и просит Божию Матерь – когда же приедет мама!» Вот так духовный отец болеет, жалеет, молится о вверенных ему чадах. Даже слезный плач не совсем маленькой девочки он услышал, вот почему так много было и есть благодарных сердец. Он говорил, что будет молиться о нас всегда, – в этом тоже есть наше упование.

Когда я была девочкой лет четырнадцати-пятнадцати, к нам иногда приходил один старец по имени Георгий. Он был из тех монахов, которые в годы гонения на Церковь служили тайно – в лесу, в землянках. Жили они в Москве на квартирах, а в лес ездили совершать богослужения. Это была так называемая «катакомбная церковь», но мы там никогда не бывали.

Он приходил к нам вечером, и всю ночь мы сидели при свече, потому что он не мог появляться явно. Когда к нам приходили люди и спрашивали: «Кто это к вам приходит?» – мы отвечали: «А это наш родственник. Дедушка». Старец Георгий прошел Соловки и все эти ужасы, он носил вериги. Рассказывал, как на Соловках потопили людей на пароходе, бросая их в воду через люк. О пытках рассказывал, как усы рвали. Начало шестидесятых годов – время хрущевских

гонений на Церковь, храмы и монастыри закрывались. Как-то старец нам сказал: «Сейчас закрывают, а скоро откроют храмы». Мама спросила: «Отец Георгий, я-то увижу это время?» «Нет, Анна, ты не увидишь. А вот Наталья увидит». И действительно мама умерла в 1985 году. И еще он добавил: «Какое счастье тому, кто в это время придет в храм. И не отложит. Потом могут быть непростые времена».

Детство

Наша семья всегда была открыта для мира, все знали, что мы верующие. Мама этого не скрывала, и когда я пошла в школу, все также знали, что я верующая. Несмотря на это, ребята в школе относились ко мне хорошо. Я, конечно, ничего никогда об этом не говорила, но все видели крестик. Мы жили в небольшом подмосковном городке, где многие друг друга знали. Я не чувствовала себя уж очень ущемленной. В четвертом классе нас принимали в пионеры, и я сказала, что не буду пионеркой, чем очень напугала учительницу. Мама мне ничего не навязывала, но, будучи к тому времени глубоко верующим человеком, она молилась за меня. Мы всегда по утрам вместе молились, читали по главе Послания апостолов, Евангелие, а вечером после молитвы с нами, она молилась одна. Я помню, как мы, дети, лежа в постели, видели маму стоящей на коленях перед иконами и молящейся. Мы чувствовали, что это была наша защита, и нам было так спокойно и хорошо.

Когда я была маленькая, очень любила танцевать. Для меня это было как молитва. Мы жили в деревянном доме. Я помню свое ощущение необыкновенной радости, когда выбегаешь на улицу, а навстречу тебе солнце, небо, великолепные большие тополя! Кругом птицы, цветы: у нас во дворе розы росли, цвели вишни. Когда я видела все это, мне хотелось петь: «Господи!» Я много в то время сочиняла таких песнопений, пела Господу, Матери Божией. Больше же всего я любила танцевать. Весь восторг жизни выражался у меня в движениях, в танце. Часто люди на нашей улице собирались вместе, отмечали праздники и непременно звали меня: «Наташа! Иди, станцуй нам!» Мне было тогда лет семь-восемь. Я начинала танцевать и уже не видела ничего вокруг – так вся уходила в танец, словно летела куда-то и сама себе пела. Мне хлопали, угощали конфетами. Знакомые советовали маме не пропустить этот талант и отдать меня в балет. Но мама мне внушала: «Как ты можешь думать о балете? Представь себе, что завтра служба, праздник, а тебе сегодня вечером танцевать: ведь это же большой грех – танцевать под праздник! Нельзя этого!» Сейчас, когда я вспоминаю свои переживания и даже страдания по этому поводу, я понимаю (и понимала тогда!) что все же самым главным для меня была вера в Бога. Чем оправдаюсь? Только верой! – по слову апостола Павла.

С Юрой, будущим отцом Георгием, дружил мой старший брат Вячеслав. Юрина семья жила в соседнем переулке, в котором кроме русских жили и евреи, и татары. Хочу отметить, что в то время, после войны, люди жили очень дружно, часто вместе радовались, пели песни, никто не думал о том, что у всех разные национальности, разное положение в обществе. У меня была подруга татарочка, помню, зайдешь к ним, а у них дедушка старенький сидит на полу, молится, и у него свиток висит на стене. Я у порога встану и понимаю, что он молится, и от этого становится так хорошо. Рядом жила еврейская семья, их мальчик играл на скрипке. Его мама всегда звала сына: «Вовочка, иди играть на скрипке!» Когда он долго играл, я его жалела, мне казалось, он устал. Напротив дома, где жил Юра, проживал священник, а рядом с домом священника жили татары.

Родители Юры, вся их семья были неверующими. Отец был коммунистом. Но Юра с детства был другой, и дружил с моим братом. Когда моего брата начинали дразнить за его крест и задевали Бога, то брат не выдерживал и начинал драться. Юре именно то, что он за Бога дерется, в нем и нравилось. Юра приходил к нам играть в шахматы, вместе они ходили заниматься шахматами к мастеру спорта и в оркестр народных инструментов.

У моего брата был абсолютный слух и очень хорошая память, в том числе музыкальная, и однажды руководитель оркестра предложил маме обучать Славу на солиста, ездить с оркестром на гастроли по стране и за границу. Тогда мама с этим и с моим балетным вопросом поехала в Киево-Печерскую лавру к известному старцу (не помню его имени). Она вошла в его келью, он стоял лицом к иконам и пел молитвы, потом повернулся к ней и, не дожидаясь ее вопроса, сказал: «А детей на сцену не пускать!» В этот момент к нему пришел послушник, принес судочки с первым и вторым. Он взял и первое, и второе, смешал, оставил немного себе, а остальное всё передал маме: «Ешь!» Она поела и говорит: «Батюшка, я больше не могу!» – «Нет, ешь!». Это было послушание, и она съела. Так вопрос с нашим музыкально-танцевальным будущим был снят раз и навсегда. Мой брат Вячеслав потом станет насельником Троице-Сергиевой Лавры, игуменом Питиримом.

Родилась я очень маленькой, меня выхаживали. Когда мне было около года, Слава вынес меня из дома и посадил там, где бегали дети. И мальчик Юра (ему тогда было одиннадцать лет) подошел ко мне и сказал: «Ой, какая же ты худенькая! Какая ты несчастная! Как мне тебя жалко! Но ты не волнуйся: я вырасту и на тебе женюсь». А когда Юре было пятнадцать лет, а мне пять, и я играла в песке, он проходил мимо и снова сказал: «Ой! Какой же я большой, а ты еще совсем маленькая!» Но об этом мы узнали после свадьбы.

В подростковом возрасте Юра очень сильно болел. У него было осложнение на ноги после ангины, он даже ездил в инвалидной коляске полгода. Врач сказал ему, что если он не будет себя развивать физически, то останется полным инвалидом. Тогда Юра стал тренироваться, поднимать тяжести, нашел какую-то тяжеленную железную крестовину (или крест), она у него была вместо гантелей и штанги.

Тем временем, я училась в школе, и мне иногда занижали отметки, видимо, потому что я из церковной семьи. Одноклассники спрашивали учителя: «А почему Наташе поставили тройку? Она же хорошо ответила». Я как-то вся сжималась, недоумевая, и долго не могла понять, почему мне занижают отметки.

Ребята в школе называли меня «богуродицей» – дразнили беззлобно. Могли крикнуть: «Эй, богуродица!» Мне и моему брату это не нравилось, но мы ничего не могли поделать. Я бы не стала это рассказывать, если бы однажды не произошел такой случай. Мы, послевоенные дети, были шустрые и бесстрашные. Однажды под вечер я с девочками пошла на горку. В нашем парке были очень высокие ледяные горки, и мы с них любили съезжать на ногах – это было такое удовольствие! И вдруг подошла компания чужих ребят, шпана. А тогда шпана была самая настоящая – и ограбить могли и сделать все что угодно. Они схватили нас, стали угрожать и рвать пуговицы. Я как закричу: «Матерь Божия, спасай нас!» Кто-то из тех ребят узнал меня и сказал: «Тут богуродица, не трожьте их!» Видимо, он учился в нашей школе и узнал. Они отпустили нас и ушли.

А потом пришла пора вступать в комсомол. Директор школы пришел к нам домой с каким-то молчаливым человеком в черном кителе. Был Чистый четверг, мама красила яйца. Директор ей говорил, что она не думает о своей дочери, что если я не вступлю в комсомол, то меня не возьмут ни в одно высшее заведение. Она ответила: «Мы надеемся на Господа». Она говорила с ним очень хорошо, у нее было радостное настроение. Вскоре они ушли. И потом уже мама поехала к отцу Савве и стала ему об этом рассказывать. Он ей ответил: «Анна, всё оставляйте. Пусть она шьет, как Матерь Божия шила. Пусть она учится шить. И пусть так шьет, чтобы людям нравилось». А батюшка любил, чтобы все было красиво и аккуратно.

В 48 лет мама заболела и не могла работать – блокада все же дала о себе знать. Кроме Славы и меня мама воспитывала еще одного ребенка. Еще в Ленинграде после смерти младшего сына Володи она решила, что возьмет одного сироту. Вот как раньше люди открывались добру! Мама считала, что мы еще должны потрудиться, чтобы заслужить Божью милость. Мамин родной младший брат погиб на фронте под Смоленском. На его последней открытке (я эту открытку очень хорошо помню, потому что моя бабушка, когда брала эту открытку, над ней всегда плакала) был нарисован пингвинчик и рукой моего дяди написано: «Дражайшие родители! Уважаемые Дмитрий Иванович и Федосья Петровна! Прошу Вас, не оставляйте только моего сыночка Володеньку». И как только мама начала работать и встала на ноги, она забрала своего племянника Володю к нам, а ему уже было лет четырнадцать-пятнадцать, и он стал жить у нас. Пришел он к нам неверующим, избалованным своей бабушкой, связался с какой-то компанией. Но постепенно выровнялся и женился, когда мне было лет тринадцать, на очень хорошей девушке Евгении. Они ездили вместе с нами в Псково-Печерский монастырь, встречались с батюшкой Саввой и стали его духовными чадами; иногда ходили с нами по воскресным дням в церковь. Своих четверых детей она также воспитала в вере и любви к церкви.

В восемнадцать лет я пошла работать в первоклассное ателье на Кутузовском проспекте. Там обшивались иногда и жены дипломатов. Юрий к тому времени учился в Духовной Академии. До этого он отслужил в армии в закрытом городе Сарове (Арзамас-16). После армии он решил поступать в Духовную семинарию, подал документы и поступил. Это тут же стало известно московским органам, и Георгия без его ведома лишили московской прописки (в то время власти чинили всяческие препятствия тем, кто собирался стать священником). О том, как нелегко было восстановить прописку, отец Георгий вспоминает: «Разыскав юриста из Патриархии, я рассказал ему, что без моего ведома меня выписали из домовой книги. Свои документы: паспорт, военный билет, я всегда носил с собой, опасаясь, что родителей смогут уговорить воспрепятствовать мне учиться в семинарии. Возле Белорусского вокзала находилась полувоенная организация, которая рассматривала грубые нарушения паспортного режима. Там я предъявил паспорт и военный билет, в которых сохранилась отметка о моей законной прописке. Военный юрист сказал, что это явное беззаконие, и выдал мне приказ о восстановлении моей прописки. Однако, когда я принес этот приказ чиновнику в чине полковника, он со злобой сказал: «А как ты разыскал это закрытое учреждение? Ну что ж, мы обязаны подчиниться приказу, но запомни: ты для нас идейный враг номер один. Лучше бы ты был вором или преступником, тогда бы мы тебя оправдали, и ты трудился бы со всеми на равных, а врага народа нам нельзя простить».

Тогда было такое время, что сотрудники внутренних органов могли подойти к любому молодому человеку прямо в храме. Ко мне также подошли однажды и предложили выйти. Я ответила: «Нет, со службы я не ухожу». Иногда даже не давали войти в храм, особенно на Пасху.

Предложение

Однажды, когда Юре было уже 29 лет и он учился на предпоследнем курсе Академии, он прислал маме телеграмму: «Анна Дмитриевна, прошу Вас приехать в Лавру на Покров». И мама поехала. Мы с бабушкой стали плакать и на коленях молиться: «Боже мой! Наверное, Юрий идет в монастырь. Это так ответственно. Укрепи его, помоги ему пройти эту трудную дорогу, этот путь монашества!» Он жил в Лавре, постоянно находился на монастырских службах, помогал в просфорне, дышал, можно сказать, монашеским воздухом русского православия и, естественно, мы так и подумали, что он собирается стать монахом.

Вечером приезжает мама домой с Георгием. Я открываю дверь, мама на меня странно молча смотрит, глаза у нее такие испуганно-удивленные. Он тоже входит молча, раздевается. И вдруг меня кольнуло в сердце, я смутилась, в душе появились сомнения. Это состояние похоже на то, какое испытывала Наташа Ростова, когда Андрей Болконский сватался к ней. И вот Юра встал рядом со мной, а мама говорит: «Юра… Юра сватается к тебе». Я ответила: «Нет, я не могу сейчас». Он очень огорчился. Мама напоила его чаем, и он ушел. Я вышла в другую комнату и плакала там от грусти, была не готова и не могла это принять. Раньше я и помыслить не могла об этом. Между нами десять лет разницы. Он был для меня взрослый человек, друг брата, друг семьи. Потом он не раз еще приезжал к нам. В январе мой день рождения. И он написал мне стихотворение со словами «будешь ли помнить». Спустя еще какое-то время он приехал к нам и позвал меня погулять в парк, и мы беседовали уже серьезно. Будучи очень цельным человеком, он сказал мне, что если я окончательно отказываю, то у него один путь – в монастырь. Я стала на него смотреть, и вдруг в моей душе появилась такая боль, такая жалость к нему – такое новое чувство! Я подумала: «Боже мой! Как я могу себя так вести! Человек страдает, мучается, а я веду себя так недостойно! Я должна его пожалеть. Ну, что ж, если ему не понравится, он уйдет в монастырь». Я была еще практически ребенком и рассудила так, что он всегда еще может уйти в монастырь. Вскоре отец Савва прислал нам благословение, и на Красную горку мы обвенчались в храме Николая Чудотворца в Хамовниках.

Первые годы совместной жизни

Впереди у Георгия был еще целый год учебы в Академии, защита диссертации, и в течение этого времени он находил возможность регентовать в хоре храма Петра и Павла на Солдатской. На Покров его рукоположили в дьяконы, а уже на Варварин день состоялась хиротония в священство.

Ректором Московской Духовной Академии был тогда нынешний митрополит Минский и Слуцкий Филарет. Он близко дружил с протоиереем Николаем Ситниковым, помощником настоятеля храма Иоанна Предтечи на Пресне. Отец Николай попросил прислать хорошего священника, и владыка определил отца Георгия в этот храм. Первое время, приходя со службы домой отец Георгий говорил: «Что мне делать? Столько народу идет! Так все просят!» Мы же с мамой радовались за него: «Ой, как хорошо! Да, да! Там будь! Будь с народом!» Нам это напоминало служение Иоанна Кронштадтского, которого в нашей семье очень почитали. Тогда он еще не был канонизирован, но мама всегда его поминала, он шел у нас первым в помяннике. Отец Георгий с полной самоотдачей окунулся в приходскую жизнь и прослужил в этом храме 22 года.

После свадьбы я еще год проработала в ателье, но потом сильно заболела воспалением легких и долго, трудно выздоравливала. Работа в ателье была напряженной, и я сильно уставала. Мне пришлось уйти с этой работы, а поскольку у меня было музыкальное образование, отец Георгий устроил меня в хор Елоховского собора. Там был великолепный хор под управлением Виктора Степановича Комарова. У меня был тонкий, нежный и несколько мальчуковый голос. Именно это понравилось Виктору Степановичу. Это был известный мастер церковного пения. Он еще мальчиком пел в хоре Успенского собора Московского Кремля. Люди даже неверующие приходили в Елоховский собор слушать этот хор. Мы как-то пригласили Виктора Степановича к себе домой, и он нам рассказал, как Сталин приглашал его руководить Государственным хором СССР. Комаров ответил, что он может петь только в церкви, и предложил кандидатуру своего друга Александра Свешникова, который и руководил Государственным хором СССР долгие годы.

С большим уважением и теплотой вспоминаю о Викторе Степановиче Комарове. Как сейчас вижу этого 77-80-летнего человека с вдохновенным лицом, живыми, ясными голубыми глазами. Наш хор стоял наверху, на балконе. Перед пением Литургии Верных он всегда становился на колени и молился, потом быстро вставал и говорил нам, певчим: «Молитесь!» – и наши сердца трепетали. А сколько сердец трепетало там, внизу, в народе! И в райских селениях он так же славит Господа.

Через четыре года у меня родилась дочь Маша и я уже не могла петь в хоре, но как только она чуть подросла, меня пригласили в хор храма Воскресения Христова в Сокольниках (регентом там был Борис Петрович Иванов, сын репрессированного священника), где я пела до рождения сына. Когда сын подрос, по праздникам я приходила с детьми в Предтеченский храм и пела в хоре.

Взаимоотношения с прихожанами

Хотя приходские общины и существовали в то время, но в храмах не могло быть никаких собраний, за этим следили. Поэтому мы с батюшкой собирали народ у себя дома разговляться на Пасху, Рождество и в другие праздники. Людям необходимо общение, православное единодушие во имя Господне. Мы с мамой готовили угощение и расставляли большой стол. Собирались наши друзья и молодежь, которая была вокруг отца Георгия. Были разные люди, в том числе и нецерковные.

В 1989 году отцу Георгию по благословению Его Святейшества Патриарха Алексия II дали восстанавливать храм «Живоносный Источник» в Царицыно. В храме по распоряжению Министерства культуры помещался небольшой завод по изготовлению деревянных окон и дверей для театров. Там были установлены пятнадцать станков. Первое время расчищать помещение храма и территорию вокруг него приходилось силами прихожан храма Иоанна Предтечи и наших друзей. Вскоре к нам присоединились и жители ближних районов. Люди сами демонтировали станки, трубы и прочее заводское оборудование. Постепенно происходило возрождение церковной жизни, начались ежедневные службы.

С осени 1998 года отец Георгий приступил к восстановлению храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском. Все было очень непросто, но помощь Божия была видна во всем.

Особой нашей с отцом Георгием заботой было создание церковного хора, как в Царицыно, так и в Крылатском. Ведь церковное пение – это та же молитва, которая должна твориться не только голосом, но и сердцем. При умилительно-молитвенном пении душа народа радуется и очищается. Не даром в предпасхальной стихире есть такие слова: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити».

Думаю, что в такие нелегкие моменты отношение жены священника к храму и прихожанам должно проявляться в первую очередь в постоянных сердечных молитвах за успех богоугодных дел в храме, за создание добросердечной обстановки в приходе и в отношениях между людьми. И все-таки я считаю, что на приходе матушка не должна быть вторым лицом после батюшки. Она не может претендовать на какие-то привилегии и должна быть даже позади его духовных чад.

Самоощущение матушки

Мне иногда кажется, что молодым матушкам, тем, кто может и хочет, полезно ходить на епархиальные собрания, скромно посидеть там в сторонке, послушать и посмотреть. Ведь от чего чаще всего бывают разногласия в священнических семьях? Оттого, что матушка чувствует себя «соломенной вдовой». У меня тоже было порой такое ощущение, что я все время одна: даже в храм с детьми – и то иду одна.

Естественно, молодые матушки начинают выговаривать мужьям: «Почему тебя опять с нами нет?» А так пришли бы на собрание и увидели, какие Святейший Патриарх ставит задачи социального служения. Кто же всем этим заниматься-то будет? Я думаю, что люди, конечно, должны понять это и помочь священникам. Матушка – первая поддержка. И если она увидит и услышит на собрании, как много приходится взваливать на себя одному священнику, тогда у нее не будет протеста, что мужа всегда нет дома. Наоборот, у нее появится жалость. А где жалость, там и сочувствие, и любовь, и помощь.

Недавно созданы викариатства. Может быть, имеет смысл приглашать туда на собрания матушек, где бы они могли познакомиться друг с другом, как-то организоваться для общего дела и обсудить насущные церковные проблемы.

Я думаю, что от самой матушки много зависит, от того, как она себя поведет. Ей надо не опускать руки и падать духом, а просто понимать, что всё зависит и от нас лично, от каждого человека. Ведь все равно я сама буду отвечать за себя перед Богом.

Мои дети

Мои дети росли в советское время. Маша училась в немецкой школе и была отличницей (она воплотила мечту своей бабушки, моей мамы, и стала переводчиком с немецкого). Ее учительница в школе уговорила меня не противиться ее вступлению в пионеры. Я, к сожалению, послушала ее, потому что мне дали обещание, что Маше не придется произносить никаких клятв, только повяжут галстук в общем потоке, но оказалось, что отмолчаться там никто не мог, и ей пришлось произносить «торжественное обещание юного пионера». Она до сих пор переживает и говорит: «Мама, ну почему же ты тогда не оставила меня дома?» И мне нечего на это ответить. А Коля уже в девяностые годы учился в православной гимназии.

Библия нас, родителей, учит: «Держи руку свою на сыне твоем». Это значит поддерживать, помогать и вести своего ребенка по пути жизни, но при этом апостол Павел говорит: «Не раздражайте детей ваших». Здесь надо найти ту грань, которую нельзя переходить, чтобы не довлеть над душой ребенка. Послушание – это основа воспитания, поэтому очень важно не давать ребенку много времени на ничегонеделание. Ребенок должен быть чем-то занят: если не книгой, то каким-то другим занятием спортом, футболом, или хотя бы погулять и побегать тоже хорошо. Когда я видела, что ребенок болтается без дела, я тут же что-то предпринимала, старалась найти к нему такой подход, чтобы он как бы сам придумал, чем себя занять.

И всегда следила за чтением и давала детям книги. Библия, Евангелие, послания, Псалтирь, молитвослов – эти священные книги должны быть с нами всегда, от начала и до конца дней наших. Жития святых, рассказы и воспоминания о святых людях и, конечно, наша русская классика, стихи, сказки, басни Крылова – это кладезь русской мудрости, все это помогает также открыть маленькому человеку красоту жизни.

Маша очень любила в летние каникулы учить стихи. В одиннадцать лет я дала ей прочитать «Хижину дяди Тома», где она узнала об удивительной верующей девочке с большим любящим сердцем. А Коля очень любил книжки о природе, он читал их с шести до десяти лет. Потом я дала ему читать «Лето Господне» Ивана Сергеевича Шмелева. Он эту книгу даже клал под подушку, ложился и вставал с ней, и уже не мы, а он читал нам выдержки из этой чудной книги, иногда и наизусть. Так детское сердце наполнялось любовью к православию. Уже к двенадцати годам я дала ему читать Чарльза Диккенса, его романы о несчастных детях, переносивших и страдания, и голод, и тяжелую жизнь со стойкостью и терпением. Он перечитал все его произведения. Думаю, что и рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни» нашим детям уже к двенадцати-пятнадцати годам тоже обязательно надо прочитать.

Самое главное для меня в жизни наших детей, внуков и правнуков – сохранение православной веры, любви к Церкви, ее иерархам, священникам, людям, ко всем, кого объединяет наша Церковь, любовь к Отечеству и людям, которые живут на этой большой земле. Вот что я им желаю в дни их именин. Это мое им завещание.

Бог определил нам жить именно на этой земле, и наша забота – любить ее и хранить.

Бог нам иногда что-то говорит, и мы должны быть очень внимательны в своей жизни. Он говорит через какие-то простые вещи. Конечно, если бы мы молились и подвизались, как великие подвижники, мы, может быть, больше видели, но нам все подается через маленькие знамения, которые надо уметь разглядеть и воскликнуть вместе с псалмопевцем Царем Давидом: «Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое!»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.