«Лихие годы»

«Лихие годы»

…После 1917 г. Русская Православная Церковь вступила в полосу испытаний, и Казанский собор разделял все тяготы лишений (Приложение 4). Настоятель собора протоиерей Философ Орнатский решительно обличал злодеяния большевиков и вместе с митрополитом Вениамином был организатором многотысячных крестных ходов в защиту Святой Православной Церкви. Не щадя своей жизни, он смело проповедовал в самых горячих точках Петрограда, призывая верующих защищать православные святыни от поругания.

Узы глубочайшей Христовой любви и многоголетней духовной дружбы связывали о. Философа со Святейшим Патриархом Тихоном[894]. Во время приезда Патриарха в Петроград в июле 1918 г. протоиерей Философ Орнатский участвовал во многих поездках и встречах Патриарха. Первосвятитель привез в Казанский собор святые мощи Патриарха Ермогена, имя которого было непосредственно связано с чудотворной иконой Божией Матери Казанской. Отец Философ в это неспокойное для Церкви время занимался устройством пещерного храма во имя святителя Ермогена в подземелье собора.

Патриарх Тихон служил в Казанском соборе на праздник Вознесения Господня, и прот. Философ приветствовал его по прибытии в храм. А во время проповеди за богослужением он сказал проникновенные слова: «Прекратилось 200-летнее вдовство Русской Православной Церкви. Патриарх – с нами. Он – лицо видимой Церкви, ее сердце, средоточие наших упований, объединяющий всех центр».

Бесстрашие батюшки вызвало лютую ненависть богоборческих властей. В августе 1918 г. вместе с двумя сыновьями, гвардейскими офицерами Николаем и Борисом, его арестовали чекисты. В сентябре их расстреляли с тридцатью петроградскими мучениками – офицерами, преданными Царю и Отечеству. Перед началом казни, утешая сомучеников, отец Философ произнес: «Ничего, ко Господу идем. Вот, примите мое пастырское благословение и послушайте святые молитвы». Встав на колени, ровным и твердым голосом он начал читать отходную… Точная дата и место мученической кончины протоиерея Философа Николаевича Орнатского, его сыновей и иже с ними убиенных 30 мучеников неизвестны. Место казни – неподалеку от Финского залива между Лигово и Ораниенбаумом[895].

Как только стало известно о гибели о. Философа, митрополит Вениамин с соборным духовенством, братом о. Философа отцом Иоанном и двумя молодыми священниками, о. Петром Балыковым и о. Михаилом Яворским (мужьями дочерей батюшки, Марии и Веры) отслужили панихиду по убиенному протоиерею Философу. Вскоре все эти священники, как и митрополит Вениамин (Казанский), стали жертвами Красного террора.

Весной 1918 г. из Казанского собора похитили – по официальной версии, в результате грабежа – большое количество икон и церковной утвари. В дальнейшем грабежи церковного имущества участились, а в мае 1922 г. по декрету ВЦИК от 23 февраля из собора для передачи в органы Наркомфина изъяли почти все находившиеся в нем предметы из золота, серебра и драгоценных камней[896].

Не раз губкомовцам приходилось сталкиваться с твердой позицией музейных работников. Например, из-за участи иконостаса Казанского собора: он был изготовлен из трофейного серебра, добытого легендарными казаками атамана Платова в бою с наполеоновскими войсками и стоял как раз напротив могилы Кутузова. Заведующий Петроградским отделом музеев Ятманов послал телеграмму в Москву: «Иконостас Казанского собора разобран. Протестовал безрезультатно. Петроградские специалисты и ученые протестуют. Марр, Ольденбург вышли в отставку…» Но вскоре уполномоченные доложили, что в Казанском «добыто» 129 пудов 37 фунтов и 20 золотников серебра[897].

О Казанском соборе в одном из своих стихотворений упоминает Ирина Одоевцева (1895–1990):

Но была ли на самом деле

Эта встреча в Летнем Саду

В понедельник на Вербной Неделе

В девятьсот двадцать первом году?

………………………………………

Мы о будущем не говорили,

Мы зашли в Казанский собор

И потом в эстетическом стиле

Мы болтали забавный вздор.

Ирина Владимировна Одоевцева (Ираида Густавовна, урожд. Гейнике) родилась в Риге, в семье адвоката. После 1917 г. жила в Петрограде. В 1921 г. дыхание смерти в Петрограде уже было весьма ощутимо, но поэтесса словно не чувствует этого:

А весна расцветала и пела

И теряли значенья слова

И так трогательно зеленела

Меж торцов на Невском трава[898].

(Прозренье пришло через год, и с 1922 г. поэтесса жила в Берлине, затем – в Париже. В 1987 г. она вернулась в город на Неве, где и скончалась в 1990 г.)

С приходом на Русь новой, «коммунистической веры» власти предприняли попытку установить у Казанского собора еще одну скульптуру. Она представляла первого пропагандиста марксистского учения в России (так сказать, ее «крестителя» на новый лад), знаменитого Г.В. Плеханова. Формальным поводом послужило то, что именно у стен этого собора в 1876 г. состоялась первая в стране политическая демонстрация рабочих, где выступил молодой Плеханов, бывший тогда студентом Горного института. Неуместность этой затеи довольно быстро стала ясна даже самим властям. А памятник, отлитый заново из бронзы, в 1925 г. перенесли к зданию Технологического института, где и поныне стоит в маленьком сквере напротив метро[899].

Весной 1923 г. Казанский собор, несмотря на протесты верующих, передали обновленцам, и до начала 1932 г. он являлся их кафедральным собором[900].

Где же истоки той трагедии, которая привела к взрыву храма Христа Спасителя в Москве, к закрытию многих тысяч соборов и церквей в России, в том числе и Казанского собора? Во второй половине XIX в. в развитии русской духовной культуры стали наблюдаться тревожные тенденции. Поколения, своими исканиями, покаянием укреплявшие русскую культуру на стезях Православия, с озабоченностью смотрели на возрастающее явление нигилизма в обществе. В начале XX столетия кризис русского общества усилился.

Во время Первой мировой войны русская культура была поколеблена до основания, как, впрочем, и европейская культура в целом. Через некоторое время этот процесс усугубился возникновением тоталитарных диктатур и шествием промышленной цивилизации. В России совокупность упомянутых обстоятельств сочеталась с установлением государственной атеистической идеологии, преследованием духовенства и массовым закрытием храмов и монастырей. «В условиях революционной катастрофы, истребления культурного слоя в России новый нигилизм грозит культурным срывом России, превращением ее в безбрежное и серое, допустим, православное и демократическое – Пошехонье», – писал известный русский публицист Г.П. Федотов в 1930 г.[901]

Как раз в это время «отцы города» во главе с Григорием Евсеевичем Зиновьевым решали вопрос о закрытии Казанского собора. 26 апреля 1931 г. с их подачи на заседании секретариата ЦИК СССР дано разрешение на «…организацию при Академии наук Союза ССР музея по истории религии». Вот как более полувека спустя оценивал тогдашнюю ситуацию О. Мироненко, сотрудник Музея истории религии и атеизма: «Это был период времени, когда по стране прокатилась очередная волна борьбы с „религиозным дурманом“. При этом мнение людей верующих во внимание не принималось. Кампания базировалась на заранее организованных „многочисленных письмах трудящихся и постановлениях трудовых коллективов“»[902].

1931 год. Прошло всего семь лет с того времени, когда по инициативе Г.Е. Зиновьева град Петров утратил свое прежнее название и стал носить партийную кличку вождя. В городе шло массовое закрытие храмов. Оскудение религиозной жизни имело своим следствием кризисные и упадочнические явления в духовной культуре, которые привели подлинное творчество к деградации и омертвлению, поскольку народ, в котором каждое поколение начисто отрицает дело отцов, не может создать органической культуры. «Вместо Бога был поставлен идол, обожествивший сам себя человек, и тогда уже необходимым последствием было все дальнейшее развертывание культуры, имевшей целью оправдать всюду человеческое самообожествление»[903], – писал по этому поводу о. Павел Флоренский.

Приход Казанского собора являлся одним из самых богатых в Петербурге. Но к описываемому периоду многих его прихожан не было в живых, часть уехала за рубеж. А другие, рискуя навлечь на себя серьезные неприятности, все же приходили на поклон к такой исторической святыне, как образ Божией Матери Казанской, связанной с именами Ивана Грозного, князя Пожарского, Петра I, фельдмаршала Кутузова.

Из документов. «В президиум райсовета Смольнинского района. От инспектора культа тов. Михайловой. Докладная записка. Стол регистрации обществ Смольнинского района просит поставить вопрос о закрытии Казанского собора на основании имеющихся наказов (Гараж ЛСПО № 2, Рабкоопвод и т. д.). Указанная церковь… находится на учете Главнауки по высшей категории. Посещаемость верующими храма в обыкновенные дни 20–40 человек, в воскресные от 200–100 человек… 6.Х.1931 г.»[904].

Созидание духовной культуры определяется законом, возвещенным Самим Господом: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12, 34). Сокровище – это духовные ценности, то есть то, что мы признаем объективным смыслом и оправданием нашей жизни. Этот принцип вошел в противоречие со сталинским вариантом социализма – лжеучения, ищущего Царства Божия в общей сытости (а на деле – в обнищании), пролагавшего свой путь к государству будущего через трупы, поощрявшего низменные человеческие инстинкты и обесценивавшего духовную жизнь. В стране шел процесс дехристианизации русской культуры, что предвидел о. Павел Флоренский, сам ставший жертвой антигуманного режима. «Все области жизни: искусство, философия, наука, политика, экономика и т. д., – не могут быть признаваемы самодовлеющими сущностями и суть только образы, которые действительно складываются по миру сему, но лишь тогда и лишь постольку, когда и поскольку культура вообще не устрояется по образу Христову, – писал он. – Если в области культуры мы не со Христом, то мы неминуемо против Христа, ибо в жизни нет и не может быть нейтралитета в отношении Бога»[905].

26 декабря 1931 г. на заседании Президиума Ленсовета слушался вопрос о закрытии Казанского собора. «Исходя из заключения технической комиссии и учитывая, что собор имеет исключительную архитектурно-историческую ценность и для сохранения таковой требуется значительная сумма средств, которой (церковная) двадцатка не имеет… Академия наук предполагает использовать здание под музей по истории религии»[906].

На запрос Ленсовета последовало следующее постановление ВЦИКа: «9 января 1932 г. В Президиум Ленинградского Облисполкома. Ваше постановление о закрытий указанного собора и передаче здания Академии наук Союза ССР для использования под музей по истории религии вступает в законную силу с тем, чтобы, согласно просьбе религиозного общества, так называемая „икона Казанской Божьей Матери“ была передана в другое молитвенное здание по договоренности с религиозным обществом. Член Президиума ВЦИК П. Смидович»[907].

Итак, нескольким поколениям русских верующих было суждено пройти сквозь горнило новой, неизбежной, безрелигиозной идеологии и «культуры».

Из документов. «5 февраля 1932 г. Инспектор культа Смольнинского района Михайлова Е.Г., инспектор райжилотдела Смольнинского райсовета Кудрявцев И.Н. с одной стороны, и представитель Академии наук СССР зам. управделами т. Морозов Д.П. с другой стороны, составили настоящий акт в том, что первые сдали, а второй принял… здание бывш. Казанского собора»[908]. (Казанскую икону Божией Матери передали в собор равноапостольного князя Владимира, что на Петроградской стороне, близ Тучкова моста).

Таким образом, «отцы города» могли торжествовать: еще один очаг духовности русского Православия превратился в центр «агитпропа». (По иронии судьбы еще через три года – 15.1.1935 г. – Г.Е. Зиновьев предан суду бывшими «подельниками» и заклеймен как «непревзойденный еще в истории образец изменника, двурушника и контрреволюционного перерожденца»[909]).

Бывший семинарист, организовавший этот процесс, по-видимому, помнил слова из Евангелия, но не предполагал, что они могут быть применимы к нему и к его провинившимся сатрапам: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония» (Мф. 23, 27–28). В «окрашенный гроб» превратили и бывший Казанский собор. В феврале 1932 г. Казанский собор закрыли для богослужений, его интерьер переоборудовали под Музей истории религии и атеизма. Эта надпись памятна многим жителям города: ее поместили перед входом в собор, высоко на фронтоне, там, где изображено всевидящее око Божие. Крест с купола сняли и заменили шпилем.

В музей поступала церковная утварь из закрывавшихся православных храмов, а также костелов, кирок, мечетей, синагог. Первым директором и «душой» музея стал В.Г. Богораз-Тан, этнограф, профессор Ленинградского университета. Путеводитель по Ленинграду 1933 г. сообщал: «Экспонаты музея состоят из античной скульптуры, картин и гравюр русских и иностранных художников и из разнообразнейших культовых предметов народов всего мира».

…В 1913 г. Россия отмечала 100-летие со дня кончины М.И. Кутузова. В связи с этой памятной датой Московское военно-историческое общество вынесло решение: перенести из Бунслау в Первопрестольную сердце полководца для «захоронения оного в храме Христа Спасителя». Но в 1932 г., перед тем как взорвать храм, наиболее ценные «экспонаты» передали в бывший Казанский собор в Ленинграде. 4 сентября 1933 г., по прямому указанию С.М. Кирова, комиссия из сотрудников Музея истории религии и атеизма, проверила состояние гробницы Кутузова. Составили акт, фотограф сделал пять снимков, в том числе и серебряной банки с набальзамированным сердцем полководца[910].

В номере от 10 июня 1977 г. «Ленинградская правда» опубликовала воспоминания бывшего чекиста Б.Н. Сократилина, чья подпись стояла на том акте рядом с подписями директора музея профессора В.Г. Богораза-Тана, ученого секретаря В.Л. Баканова и заведующего фондами К.Ф. Воронцова.

«…Мы спустились в подвал, пробили отверстие и прошли внутрь склепа. На небольшом возвышении стоял гроб. Мы сдвинули крышку. Перед нами лежало тело Кутузова, облаченное в зеленый мундир с золотыми эполетами. У головы Кутузова я увидел сосуд из серебристого металла. С трудом отвинтили крышку. В сосуде, заполненном прозрачной жидкостью, лежало сердце… Мы снова завинтили сосуд и положили его на прежнее место»[911].

Казанский собор перешел в ведение агитпропа от обновленцев. А 1938 г. ознаменовался снятием с себя сана обновленческим митрополитом Николаем Платоновым, который с этого времени стал штатным сотрудником Музея истории религии и атеизма…[912]

О последних днях Николая Платонова повествует писатель Валерий Лялин в своем рассказе «Владыка», посвященном блокадному периоду служения митрополита Алексия (Симанского; будущий патриарх Алексий I, 1944–1970). В первую блокадную зиму 1941/42 г. митрополиту Алексию довелось встретить бывшего обновленческого митрополита на паперти Николо-Богоявленского кафедрального собора.

«Сторож пошел закрывать на ночь церковные двери. Вскоре он вернулся.

– Там какой-то человек лежит на ступеньках.

– Живой?

– Нет, кажись, померший.

Они вышли на крыльцо. Покойник на коленях склонился на ступеньки, положив голову на паперть. Окоченевшая рука сжимала облезлую меховую шапку. Сторож перевернул покойника и полез во внутренний карман пальто, достав оттуда потрепанный паспорт.

– Посвети-ка мне спичкой. – Пока горела спичка, владыка прочел: „Платонов Николай Федорович“. – Рука владыки задрожала, болезненно сжалось сердце. – „Так вот где мы встретились, – подумал он. – Посвети еще на лицо, Василий. Да, это он“, – сказал владыка, посмотрев на худое мертвое лицо.

– Что, знакомый, что ли, Вам?

– Знакомый, знакомый. Да и ты, Василий, должен его знать по Андреевскому собору. Ведь это бывший обновленческий митрополит Платонов.

Сторож нагнулся.

– Ай, батюшки, да и вправду он! И валенки худые. Видно, пришел с покаянием, да и помер на паперти.

Действительно, это был митрополит. В начале двадцатых годов он блистал своими проповедями, привлекая множество народа. Это был противник владыки, проклинавший его с амвона. Но пришло время, и коммунисты добрались и до обновленческого духовенства, стали сажать их в тюрьмы и расстреливать. Тогда митрополит Платонов, ничтоже сумняшеся, снял с себя сан, отрекся от Бога и объявил себя атеистом. Устроился лектором в общество безбожников. Но пришла всенародная беда: война, голод, блокада. Быть может, от этих бедствий пробудилась у него совесть, и он пришел в церковь, чтобы принести покаяние. Но, видно, не выдержало старое сердце, и бывший митрополит умер на паперти храма в нескольких шагах от входа. Владыка сотворил над умершим краткую литию и повелел сторожу положить покойника в сарае, где скапливались умершие около церкви[913]».

С 1930-х гг. музей в бывшем Казанском соборе стал важным звеном в системе массированной атеистической пропаганды, приведшей страну к краю духовной пропасти. Экспозиция музея, отличавшаяся «классовым подходом», вызывала улыбки иностранцев. Они охотно посещали бывший храм, чтобы посмотреть на «развесистую клюкву», насаждавшуюся там «религиоведами». Чего стоило, например, посещение подземелья – «застенка инквизиции» с фигурами монахов, истязающих еретиков. О реально существовавших застенках в стране в те годы предпочитали умалчивать…

В тяжелые годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) в Советском Союзе временно прекратились гонения на Церковь, и после долгого забвения возвращены из небытия имена прославленных русских полководцев – А.В. Суворова и М.И. Кутузова. А в русском Зарубежье их никогда не забывали, свидетельство чему – строки, воспевающие славу русского оружия:

Мне помнится вечер морозный,

Луны бледноматовый свет.

Казанский собор грандиозный

С реликвией русских побед[914].

Так писал в 1923 г. В.А. Петрушевский, чей жизненный путь завершился в далекой Австралии. Казанскому собору посвящены и строки поэмы В.М. Бека «О, русская земля!». Член русской эмигрантской колонии в Буэнос-Айресе, Владимир Максимилианович написал эту поэму в августе 1943 г., незадолго до своей кончины. Из далекой Аргентины он мысленно переносится на берега Невы, в осажденный город, откуда его путь лежит в Казанский собор, к гробнице Кутузова. Вот эти бесхитростные строки:

В Казанском каменном соборе,

Под сенью отнятых знамен,

Против Барклая, во притворе

Давно Кутузов погребен,

Под сводом сердобольских плит,

Устав от жизни, он лежит,

И там без страха, без стыда

Он ждет Последнего Суда.

Ничто его не пробудит,

И не проходят сквозь гранит

Ни наводненье, ни пожары,

Ни жизни повседневной хмары.

Но вдруг содрогнулся старик

От недр земельных сотрясанья.

Он слышит многих грудей крик

И отдаленные рыданья…

Сквозь орудийные раскаты

И сквозь пожаров едкий дым

Кричат… зовут его солдаты,

Что пали под Бородиным:

«Вставай, наш вождь, наш Ларивоныч,

Спеши к солдатушкам твоим.

Спасай опять… Иди на помочь

Терпеть мы больше не могим.

Во смерти нашей годовщину

Прут на Россию супостаты…

Опять, как в прежнюю годину,

Дерутся насмерть с ним солдаты

У наших больше нету сил,

Зовут в подмогу стариков,

На волю рвемся из могил,

Но смерти нам не сбить оков».

…………………………………

И гроб мой ангел белоснежный

Мечом пылающим открыл

И возвестил мне голос нежный:

«Воздвигнись, воин Михаил!

Услышал Бог твои моленья,

Восстань и плотью облекись,

Покинь се ложе погребенья

И в мир юдоли возвратись»[915].

Заканчивая свою поэму, автор шлет Родине пожелание:

Потоки крови дорогой

Оплатят час победы славной,

Но встанет солнце над землей —

Великой! Русской! Православной![916]

И, прощаясь со своими читателями, поэт расстается с ними в Казанском соборе, у могилы полководца:

В Петра Великого столице,

Где отразил тевтонов Невский (Александр. – а. А.)

Спокойно спит в своей гробнице

Герой Кутузов, князь Смоленский[917].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.