II.

II.

"Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный" (Мф. 5:48). Вот прямая, ясно определенная цель жиз­ни, поставленная перед человеком самим Господом, можно сказать — самым происхождением человека от Бога. Тот, кто сознает себя Божьим творением, кто Небесного Бога называет своим Отцом, тот не может не знать, что цель его жизни — уподобление Богу, достижение возможного совершенства, святости. Закон всякой жизни в мире тот, что все живущее осуществляет бессознательно для себя идею своего рода, возрастает по типу жизни своих родителей. В духовно-человеческой жизни, как свободно-нравственной, этот закон не носит печати неизбежности воплощать идею рода, но приобретает значение нравственного долга, т. е. из области внешней необходимости переходит в сферу внутренней авторитетности. Человек признает себя призванным быть достойным своего Отца, быть святым, совершенным. К этому одинаково призывал и закон ветхозаветный, и Евангелие Иисуса Христа. К это­му же неустанно влечет сердце и голос верующей совести.

Итак, ясно, что цель христианской жизни — в совершенствовании, в достижении возможной святости. Это именно и осмысливает жизнь человека, когда он восходит от силы в силу, развивается, духовно богатеет, увеличивает число богоданных талантов. С этой точки зрения вполне понимает христианская совесть, что грешник и мытарь могут ока­заться более близкими к Божьему Царству, чем праведные фарисеи, остановившиеся на определенной ступени свое­го благочестия. Смысл жизни — в движении вперед, совершенствовании, развитии. Это в одно и то же время и долг человека перед волей пославшего его в мир Отца, и закон всякой органической жизни в самом физическом мире.

И однако, хотя все это так несомненно, есть много такого, что вовсе не позволяет проводить параллель меж­ду обычным пониманием смысла жизни в ее стремлении к совершенству и христианским взглядом на жизнь. И в данном случае я разумею не различие содержания идеала совершенства и путей к нему, но отношение самого человека к процессу своего совершенствования, такое отношение в христианстве, которое не позволяет опреде­лить смысл христианской жизни как стремление к совершенству. Долг — да, естественное направление жизни — да; но смысл ее? Обращу внимание на один равно поражающий и несомненный факт.

Во все времена встречались люди, которые, иногда при самой жизни своей, а нередко уже по смерти своей, признавались человечеством за великих людей. Были такие люди и в истории Церкви. Это те, кого обычно назы­вают святыми, т. е. наиболее совершенными среди людей. И если обратиться к сердечной исповеди этих людей, которые для нашего сознания являются носителями света Христова в мире, то нигде не встречается более искрен­него, глубокого, сердечно проникновенного сознания своей грешности, своего бессилия, убожества всяческого, как именно у этих светочей христианской веры и жизни в их писаниях и беседах. И согласитесь, что если так, то невольно возникает вопрос: если святые сознавали так ясно и больно свое ничтожество и с этим сознанием от­ходили к Богу своему, то как же можно видеть смысл жизни в совершенствовании и святости, которых никто из ве­рующих в Бога не достигал в своем сознании? Полагать смысл жизни в абсолютно недостижимом невозможно. И здесь нельзя было успокоиться на мысли о том, что важен не результат, но процесс. Пусть, мол, полное совер­шенство недостижимо, но совершенствование — вот смысл и нравственное удовлетворение для жизни. На этом также нельзя успокоиться, как и на стремлении достигнуть святости. "Кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть"? — спрашивал Христос (Мф. 6:27). И воистину: как не в наших силах заставить расти все живое больше известного предела, так не имеем мы ни рецепта для ускорения духовного роста, ни масшта­ба для его измерения. Мы знаем, что для духовного роста также необходима духовная пища: уклонение от зла, упражнение в добре, пост, молитва. Но как все это переходит в жизнь души, отражается в ней и увеличивает эту жизнь, мы не знаем. Суд людей о святости человека настолько не авторитетен, что и подчеркивать этого не надо. "Кто из людей знает, что в человеке?" — спрашивает апостол (1 Кор. 2:11). И ответ ясен: "никто", а потому поня­тен и завет апостольский: "Не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения" (1 Кор. 4:5). Евангельские мытари и блудницы были ближе ко Хрис­ту и Его Царству, чем славимые от людей книжники и фарисеи, эти выкрашенные гробы, полные всякой нечисто­ты. Не более надежен и суд самого человека о себе, хотя человек и больше "знает" себя самого. Притча о мыта­ре и фарисее наглядно говорит о том, что вполне ясно для христианского сознания. Самодовольство и духовная самоуверенность говорят не о святости и совершенстве человека, но о его гордости или просто недалекости, т. е. уже, во всяком случае, о духовной ограниченности. Если бывают минуты высокого подъема самочувствия у таких великих христиан, как апостол Павел, когда он говорит о своей жизни как "о подвиге добром" (2 Тим. 4:7), то это лишь мгновения внутреннего озарения жизни, которые даже у такого неутомимого работника на Божией ниве, как Павел Тарсийский, выступают точно случайно на фоне сознания вечного разлада, постоянной борьбы, личной бес­помощности, что никем не было так ярко изображено, как ап. Павлом.

Думается мне, что решительно невозможно видеть смысл жизни в достижении святости и совершенства, если неизбежно бывает так, что когда человек сознает себя святым и совершенным, он оказывается хуже и грешнее самого великого грешника. Такое состояние на святоотеческом языке названо прельщением, гордостью, т. е. от­несено к числу состояний греховных.

И это же самое открывается, если хоть на мгновение задуматься над самым путем жизни святой и богоугодной, по Евангелию. Этот путь есть путь, конечно, любви, т. е. путь самого искреннего и глубокого единения человека со своими братьями на земле. При такой искренней любви грех ближнего есть мой грех, я сознаю себя ответственным за все зло и несчастья в мире. И когда Тот, Кто Один мог сказать о Себе, что никто не смеет обличить Его в грехе, — когда Он изнемогал под тяжестью сознания Своей ответственности за грехи всего мира и долга Своими страдани­ями искупить эти грехи, то в этом случае выразилась в мировой жизни не только тайна божественных путей спасе­ния мира, но и закон всякой искренней любви: не может удовлетворять и радовать душу сознание личного совер­шенства, когда всюду зло и грех. То начало смирения, которое, по словам Самого Христа Спасителя, уподобляет верующего Учителю, оно именно — неиссякаемый источник для христианского сознания своей связанности со всем грешным и страдающим в мире, своей ответственности за всякий грех и за всякое страдание.

Если и может кому-нибудь доставлять радость сознавать себя святым и совершенным по сравнению с другими, то, во всяком случае, эта радость по своей природе не будет христианской. У Л. Н. Толстого есть прекрасные страницы, где он говорит, что смысл жизни — в увеличении в себе любви как пути к совершенству. Но как ни прек­расны эти страницы, они ставят один неотвязный вопрос: можно ли, любя безраздельно, заботиться о личном со­вершенстве, думать о нем, замечать его, любоваться им? Думается, что нет; кажется, что в своей духовной жизни христианин должен быть подобен ребенку, не задумывающемуся над своим ростом; полевой лилии, не думающей о своей красоте; птице небесной, не заботящейся о завтрашнем дне. Не о том речь, конечно, что христианину дозволена нравственная беспечность, сознательное отклонение от воли Божией, неисполнение долга. Но самоя абсолютность нравственного идеала богоподобного совершенства делает то, что, исполнив даже всю волю свое­го Господина, верующий не может судить о себе иначе, как о рабе, который ничего не стоит, потому что сделал, что и должен был сделать (Лк. 17:10), не может не сознавать бесконечной высоты Солнца нашей жизни и своей далекости от совершенства.

Были религии в истории человечества, где намечался точно определенный путь для достижения предельного со­вершенства. Даже ветхозаветный закон еще говорил "о праведности от закона: исполнивший его человек жив бу­дет им" (Рим. 10:5). Но Евангелию чужда эта точка зрения по самой природе христианского совершенства, когда не только абсолютность нравственного идеала делает невозможным услаждение от достижения этого идеала для человека с чуткой совестью, но и самое это совершенство, самая святость рассматривается не как приобретение самого человека, но как Божий дар, дар благодати, посылаемый не ради дел человеческих и заслуг человека пе­ред Богом, но как дар любви Отца ради Сына Своего Иисуса Христа. Там, где от ограниченного смертного тре­буется быть совершенным, как Бог, там или злая насмешка над человеком, или же в последнем может действовать Божия сила, сила, побеждающая грех и смерть. Таков именно и есть дар благодати по вере во Христа. Прочтите апостольские послания, особенно Павла, и станет ясно, как совесть верующего сознает то, что является аксио­мой для математики: бесконечность одинаково далека и от 1 и 2, и от миллиардов. Бесконечное, Божеское со­вершенство одинаково недосягаемо и для человека, согрешающего против всего закона, и лишь согрешившего в одном чем-либо: "Кто соблюдает весь закон, — пишет ап. Иаков, — и согрешит в одном чем-нибудь, тот стано­вится виновным во всем" (2:10). И когда христианство ставит требование быть совершенным, как Отец Небесный, оно обращается не к силам одного лишь человека, но к возможности для него освящения свыше через общение реальное, хотя и таинственное, с Богом. "Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни" (Ин. 6:53). Если не приобщитесь к жизни Христа, не сделаетесь причастниками Его любви, ветками Божественной Лозы, то не достигнете совершенства, не осуществите своего назначения. Потому- то Евхаристия и есть центр христианского служения .Богу, когда верующий становится реально причастником Божественной жизни, сыном вечности, святым и совершенным.

И то, что так чудесно воплощается в Таинстве Евхаристии, — преискреннее общение со Христом, — это са­мое составляет и содержание вообще христианской святости. Христианин может быть святым не сам по себе, но лишь во Христе. Мы "в Нем" праведны, совершенны, как говорит апостол. Мы святы Его святостью, горды Его со­вершенством, радуемся Его славе. "Ради Христа я, — говорит апостол Павел, — все почитаю тщетою... все почи­таю за сор, чтобы приобрести Христа и найтись в Нем не со своею праведностью..., но с тою, которая через ве­ру во Христа, с праведностью от Бога по вере" (Флп. 3:7-9).

В этом и выясняется истинный смысл евангельской заповеди бесконечного совершенства. Ветхозаветная заповедь о святости, подобной божественной, приводила человека наиболее искреннего и глубокого к сознанию, что "дела­ми закона не оправдается никакая плоть" (Рим. 3:20; Гал. 2:16), и через это сознание питала веру в Великого Изба­вителя. Евангелие — исполнение ожиданий ветхозаветной веры, не тень, а самый образ вещей, хотя еще "вера, а не видение" (2 Кор. 5:7). "Делами закона" так же не может оправдаться христианин, как и ветхозаветный верующий. Бес­конечная высота нравственного идеала еще более может и должна питать сознание христианина, что он "жалок, и нищ, и наг" (Откр. 3:17). И в то же время этот нищий во Христе имеет залог святости и совершенстза, и не свое­го совершенства и святости, всегда ничтожных и ограниченных, но именно безграничных, божественных.

Мы получаем, таким образом, в Евангелии новое по сравнению с ветхозаветным учением откровение о смыс­ле жизни. Цель ее — совершенство и совершенствование. Но оно достигается новым путем — отказа от личной святости и верой в единого Святого и единого Совершенного. Отнимите живого Христа от христианина, поставьте его перед лицом евангельского высочайшего идеала, и каждый совестливый человек придет в безвыходный тупик, сознает всем сердцем совершенную бессмысленность своей жизни, ничтожество всех дел, какими может "трудить­ся человек под солнцем" (Еккл. 1:3), и вместе с тем сознает совершенное отсутствие выхода. Могучая жизнь Толсто­го — яркий символ этого бессилия человеческой воли и свидетель, что нет иного выхода, как стремление в неведомую даль; проявление лишь отчаяния. Если прочитать письма Толстого, его речи о смысле жизни, то станет сразу ясным, как силен он там, где душа его ищет покоя в Боге, и как жалко беспомощен там, где говорит о сво­их личных стремлениях осуществить правду на земле. Самое бессмысленное с рассудочной точки зрения — его уход — единственно ценное во всем его личном опыте создать разумную жизнь. Ценное потому, что до конца искреннее, не половинчатое, не компромиссное. А ведь этот уход — то же отчаяние, путь без света, без путеводной звезды. И если эту благородную, но беспомощную жизнь Толстого сравнить с жизнью великого проповедника Евангелия — ап. Павла, то ясным станет различие путей к совершенству без веры во Христа как источника жизни — и со Хрис­том. Ал. Павел в известном смысле так же, как и Толстой, отрекся от того, чему служил раньше, возненавидел сла­ву земную, презрел всю фарисейскую праведность закона. Но он весь смысл жизни нашел в вере во Христа. "Не я живу, — говорит апостол, — но живет во мне Христос". Это — девиз апостольской жизни. Совершенное самоот­речение — ее основа; вера — ее источник и венец: "Что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, воз­любившего меня и предавшего Себя за меня" ((ал. 2:20). И всю свою великую работу по делу благовестия апос­тол усвояет не себе. "Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог. Посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возрощающий" (1 Кор. 3:6-7). И это сознание имеет настолько решающее значение, что только при нем возможна работа Господня. "Когда я немощен, тогда и силен"(2 Кор. 12:10), — вот слова того же ап. Пав­ла, ярче которых ничто не может выразить мысли о действии в человеке и через него силы Божией. Величайшее самоотречение апостола приводит его к сознанию, что все дела, все личные усилия служить закону правды вызы­вают лишь один ужас от чувства собственного бессилия и ограниченности: "Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?" (Рим. 7:24). Зачем жить, если вечный разлад терзает душу, зачем жить, если я делаю не то доб­рое, которое люблю, но то злое, которое ненавижу! Зачем жить, если благодаря закону лишь познается, но не по­беждается грех? "Благодарю Бога моего Иисусом Христом, Господом нашим", — отвечает сам апостол (Рим. 7:25). Жить можно лишь по вере в Иисуса Христа, ради Него, по вере в Его святость, Его силу, и Царство, и славу.

Теперь, думается мне, ясна мысль о юродстве и силе христианской веры перед лицом первой великой обще­человеческой цели жизни. Юродство — в том всегдашнем сознании, что сам по себе человек — нищ и бессилен, а должен быть святым и помогать Богу в делании Его. Юродство в том, что верующий по мере опытного позна­ния немощности своей становится чище и совершеннее. Всегда смиряется, потому что никого не видит, кто был бы хуже и ниже его; всегда кается, потому что видит ясно всю красоту, несравнимую ни с чем, Божеского пути жизни и сознает свою отдаленность от него; всегда плачет, потому что сознает свое бессилие осушить чужие сле­зы. И все это по содержанию одно: совершенное самоотречение, искреннее, полное. К нему зовет человека Еван­гелие уже тем самым, что заповедует миру любовь. Если кто не возненавидит самой жизни своей в мире этом; ес­ли кто не возненавидит всего самого близкого и дорогого; если кто не отрешится от всего, что имеет, такой не может быть учеником Христовым. Почему не может, если Господь принес на землю радость и жизнь, если любовь принес Господь, а не ненависть? Почему не может, если жизнь самого человека так безмерно ценна, что мира всего недостаточно для выкупа ее? Потому, несомненно, что без такого юродства, всецелого самоотречения не­возможна любовь к Бог/ всем существом, всеми силами души. Отрекаясь от всего, живя одним любимым, любя­щий в нем находит новую жизнь и новый источник любви ко всему. И верующий, отрекаясь от всего, в Боге нахо­дит все, в том числе и себя самого, безмерно возвышенным, всецело очищенным. В этом и сила христианской ве­ры. Уже было отмечено, что самые великие усилия разбиваются об ограниченность человека. Вера говорит, что есть Некто абсолютный, живущий вечно и действующий в нас. Чуткая совесть по мере нравственного развития все более и более сознает свое духовное убожество. Вера говорит, что если я немощен, убог и безобразен, то Хрис­тос силен, свят и прекрасен, и совершенно отрекается от себя такая душа, такая совесть, но живет и питается Божией любовью, радостно преклоняется перед Одним Святым.

Итак, залог силы христианской жизни и залог христианского совершенства - в вере в Совершенного, в еди­ного Святого, в той вере, которая многим из наших современников представляется, как и Толстому казалось, не только безрассудной, но и вредной для нравственного делания, усыпляющей. Нужно и нетрудно показать неспра­ведливость такого суждения, несправедливость, всецело объяснимую из недостаточно отчетливого представления предмета христианской веры и ее проявления в истории. Взгляда на жизнь одного ап. Павла уже достаточно, что­бы устранить всякое сомнение в активности веры, когда эта жизнь свидетельствует, насколько вера являлась дви­гающим ее началом, неустанно влекла волю работать на ниве Божией - без устали и до позднего вечера. Раз­решите привести коротенький отрывок из апостольских посланий, чтобы не показалось, будто такое успокоение верующей души в Боге может повести к квиетизму, к личной бездеятельности. "Я был, - говорит о себе апостол, — в трудах, безмерно в болезнях, часто в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня избивали палками, однажды камнями побивали; три раза я терпел кораблекрушение... Много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опас­ностях от единоплеменников, от язычников, в опасностях в городе, в пустыне, на море... В труде и изнурении (жизнь моя) часто в бдении, холоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе. У меня, кроме внешних злоключении, ежедневное стечение людей, забота о всех церквах. Кто изнемогает, с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы и я не воспламенялся?... Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословенный во веки, знает, что я не лгу" (2 Кор. 11:23-29,31). И жизнь ап. Павла - тип жизни христианской, соединяющей юродство и муд­рость, бессилие и силу. Ни один верующий никогда не усвоял себе лично ничего из своих трудов и жертв на слу­жение Божьему Царству, но однако работал на ниве Божией с неустанной энергией. Любители богословских спо­ров века провели в рассуждениях, что нужно для христианского совершенства: вера или дела. Наша Церковь всег­да стояла в стороне от этих споров, так как для нее несомненна была нераздельность веры от дел и ничтожество дел без веры. И это именно так коротко и сильно выразил апостол, писавший столько о спасении одной верой: "Вера, действующая любовью" (Гал. 5:6). И конечно, не иная. Если вера является органом, воспринимающим Бо- жию благодать, или, что то же самое, становится причастницей Божеской жизни, святой и вечной, то это, конеч­но, тайна и для сознания верующего, подобно тому как и для позитивного знания всякая жизнь есть тайна. Но тайна благодатной жизни раскрывается в нашей душе, и именно наша жизнь соприкасается с жизнью Божествен­ной. Это то родство жизней, то Богосыновсгво, вера в которое отличает христианство от всякой другой ^религии и всякого иного учения. И то причастие вечной жизни, которое устанавливается между Богом и верующей душой в Таинствах, существует на естественной основе наших жизненных отношений - любви. Чтобы находить смысл жить ради Бога, чтобы хотеть быть в Нем святым и спасенным, недостаточно верить, что Он есть, что Он - свят и прекрасен, но надо знать, всем существо" ощущать, что Он - благ, что Он - родной мне, близкий, любимым и достойный любви. Надо любить. Когда Евангелие определяет основной закон нашей жизни как закон любви к Бог/ всем существом, тогда Евангелие одновременно и описывает ту природную почву, на которую падает семя вечной жизни. Это - естественное влечение к любви, в которой только и осуществляется реальное единение ду­ши с Богом. В своем докладе "Евангелие и общественная жизнь" я сравнительно подробно останавливался на уяс­нении содержания чувства этой любви, этого общения души со Спасителем. Сказанного повторять не буду, отме­чу лишь, что душа, восхищенная своей верой на небо и соединившаяся навеки своей любовью с Господом, не ос­тается на высоте этой отрешенности, но вновь посылается Богом в мир на дело жизни. Посылается не потому только, что ограниченность человека всегда делает его сыном двух миров, но и потому, что самый мир - Божий; земля — подножие Его ног; люди - дети одного Отца, Божья семья; Сам Христос для сознания верующего неот­делим от земли, по которой прошел Своим крестным путем и на которой незримо живет в Церкви и в лице всех обездоленных. Отсюда следует не только то, что "вера без дел мертва" (Иак. 2:20, 26), так как служение людям и миру как Божьему есть единственно возможное выражение любви нашей к Богу, - но и то, что самая жизнь на­ша получает свой смысл от того, насколько отражается эта наша вера и любовь на деятельном стремлении слу­жить Царству Божию на земле, независимо от формы и видимых результатов такого служения. Тысячи горячо ве­рующих пытались убежать из мира, чтобы быть с одним Богом, но мир шел за ними и в пустыню, шли и соблазны мира, текла и чистая любовь, тянулись и толпы людские, сердца, жаждавшие ласки, поучения и утешения. Еще не было" христианина, который бы ушел от мира всецело, не будет такого и не должно быть. Ученики Христовы не от мира, но для мира. Первое делает то, что ненавидит их мир (Ин. 15:19); второе - то, что любовь к Богу неотде­лима от Его творения (1 Ин. 4:20-21). И это всегда осложняет формулу ответа о смысле христианской жизни. "Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше"(Флп. 1:23). Слова эти не только ап. Павел сказал, то же говорит общехристианская душа, когда она сознает свое реальное единство с жизнью Христа, радуется Его любви, светлеется тройческим единством и в то же время видит ужас прошлого, стра­шится неведомого будущего, сознает свое ничтожество. Если бы смысл жизни христианина исчерпывался его лич­ным спасением, то цель такой жизни сознавалась бы осуществленной в каждое мгновение реального ощущения причастия своей жизни Божественной. Квиетизм такого последовательного мистицизма логически неизбежен, но односторонность его сразу ясна. Здесь снова не только неразрывность любви к Богу и людям, но и сами задачи Церкви Христовой в мире произносят свой осуждающий приговор над такой принципиальной отрешенностью от мира и жизни в нем по законам Божьего Царства. "А оставаться во плоти нужнее для вас" (ст. 24), — замечает апостол, сказав о своем желании поскорее умереть, чтобы ближе стать ко Христу. "Нужнее" не по суду опять-таки одного ап. Павло, но по воле Бога, пославшего человека в мир. Если смысл христианской жизни можно видеть в возможно полном слиянии с Божественной жизнью, или, что то же, в возможно полной, всеобъемлющей любви к Нему, то это самое властно обязывает человека являться в мире проводником нового жизнепонимания, продол­жателем дела Христова, переданного Им спасенному человечеству, работником в деле построения Божьего дома, создания Божьего Царства. Всякий верующий не может не сознавать себя служителем Божиим в мире, соработником Христовым. И здесь-то христианин оказывается со всеми своими силами и благодатной помощью перед вто­рой великой общечеловеческой ценностью жизни — перед служением человечеству, его будущему благу.