III.

III.

Если посмотреть на жизнь, отрешившись от всяких теорий, то, несомненно, придется признать, что идеал са­моотверженного служения общему благу чаровал и чарует сердца многих, бесконечно далекая цель — благо бу­дущего человечества — все же оказывается достаточно яркой для того, чтобы освещать своим светом жизненный путь для многих и притом лучших людей всех эпох и сообщать смысл личной жизни человека, его жертвам и под­вигам. Мне кажется, что нет в нашей жизни ничего более способного развеять тяжелые думы о человеке и чело­веческой истории, как именно мысль о тех самоотверженных работниках на благо будущему, немногие имена которых сохранила история. Голос сердца и совести всегда будет видеть в служении общему благу высокую, ис­тинно достойную цель человеческой жизни и благословлять всех, идущих по этому пути. Нет сомнения, что и для христианской совести идеал служения благу будущего человечества не чужой, тем более не враждебный Еванге­лию. Когда Христос умирал на Кресте, Он являлся Спасителем для всех времен. И когда Он заповедал: идите и научите все народы, проповедуйте Евангелие до края земли, то Он указывал прямую цель служения Своих уче­ников будущему. Теперь я и хочу остановиться на вопросе об отношении христианского сознания к мысли о бла­ге будущего человечества как цели жизни и о смысле ее 8 служении этому благу.

Так как в мою задачу не входит излагать и разбирать оптимистические системы философии, но выяснить отно­шение христианского сознания к началу самоотверженного служения будущему, то я не буду останавливаться на критической оценке этого высшего идеала жизни, высшего слова человеческой совести и разума. Насколько вера в прямолинейный прогресс человеческой истории гадательна; насколько самые понятия "общего блага" и "чело­вечества" туманны и спорны; насколько незаконно требовать, чтобы человек отказывался от близлежащего из-за любви к туманной дали, обо всем этом я говорить не буду. Это все ясно и само по себе и очень обстоятельно раскрыто представителями пессимистической оценки жизни. Остановлюсь лишь на одной этической стороне в уче­нии об идеале общего блага как цели жизни.

Мне кажется, что никто рассудочно не может представить ни какое-то будущее человечество, ни какое-то об­щее благо, ни какой-то бесконечный прогресс. И если идеал служения общему благу осмысливает жизнь многих и притом лучших людей, то не в силу своей высшей разумности, своего согласия с голосом рассудка и свидетельством истории, но по мотивам нравственного порядка, по голосу совести. Сердце человека во все времена влекло его к самоотречению и служению другим, и если ставят побуждением для такого самоотречения общее благо, то лишь расширяют сферу приложения этого неумирающего голоса совести, этой жажды жертвы и подвига. С этой точки зрения, казалось бы, не в этической стороне идеала служения общему благу можно видеть источник сомнения в его ценности. А между тем живой источник сомнений вытекает именно из глубин запросов совести. В самом де­ле. Современному человеку предлагают взойти на высокую гору — вершину запросов человеческой совести — и посмотреть с нее, подобно Моисею, на землю обетованную для будущего человечества и, подобно Моисею же, умереть после этого взгляда для личной жизни и жить для других. Хорошо, пусть я сделаюсь из слепого зрячим, посмотрю, увижу и пленюсь. Но если предварительно меня не обратят в соляной столб, то рискуют потерять ме­ня навсегда. Ведь с высокой горы одинаково хорошо видны и тысячелетие впереди, и тысячелетие позади. И если оглянуться назад, то перед глазами окажется безбрежное море человеческого горя и слез, и страданий, и греха, и будут слышны стоны умирающих и вопли погибающих. То же видотся и по сторонам, то же впереди, и лишь на горизонте каком-то далеком мерещится царство света и радости, утвержденное на слезах и крови предшествую­щих поколений, участники которого пируют в жизни и радуются ей, радуются ровно настолько, насколько не ви­дят предшествующего горя, не слышат вековых рыданий. И человеку говорят: смотри, как там светло и радостно, какие они все, э™ люди будущего, умные, добрые, красивые. Полюби их крепкой любовью, как мать любит свое дитя, живи для них и умри для них с радостью. А те другие, спросите вы: их слезы останутся неискупленными, гре­хи непрощенными, силы, здоровье и жизни преждевременно угасшими? Неужели так уж естественно любить тех, которые радостны и счастливы за счет чужого горя и страдания? Не может ли, напротив, свет жизни таких людей показаться тьмой, радость их скорбью, смех их позором земли? Великий поэт призраков Ницше видел и радовал­ся своему сверхчеловеку — этой вариации понятия будущего человечества, но одного слова было достаточно, что­бы радость переходила в отчаяние. Слово это "было", этот "скрежет зубовный", это последнее отчаяние от созна­ния безвозвратности прошлого, невозможности его вернуть и переменить. А для христианского сознания в этом "было" еще имеется такая страница, перед которой действительно меркнет солнце и содрогается земля. Не сам ли Ницше говорит, что человечество не смеет жить после того, как Святейшее Существо истекло кровью под на­шими ножами. Что значит все человечество по сравнению с одним Сыном Человеческим, распятым на Кресте? Для христианского сознания нет оправдания этому преступлению, виновными в котором все себя признают. Хотя иудеи распяли Христа, но весь языческий мир, принявши веру в Него, исповедал, что нет иного спасительного пу­ти, кроме крестного. И насколько христианин верит в свое спасение Крестом Христовым, настолько он сознает свой долг нести крест Христов в мире всегда, и всегда отвратительны для сознания торжество и радость в мире, купленные ценой крови и страданий. Христианская совесть — а может быть, и еще шире: совесть вообще, видя­щая Крест позади себя с истекающим на нем кровью Страдальцем — не может успокоиться до тех пор, пока не увидит с высоты своей того же знамени Сына Человеческого — Креста Христова — сияющим в небесах в Царстве Отца, в том Царстве, где нет ни печали, ни слез, ни воздыханий, еще больше: нет времени, как говорит ап. Иоанн: "времени не будет" (Откр. 10:6), нет страшного "было", нет туманного "будет", но лишь одно "есть", один Сущий, все и во всех, когда смерть будет упразднено жизнью, а время вечностью. Только то учение, только та религия мо­жет говорить о самоотречении и служении другим, а в том числе и будущему человечеству, которая имеет залог победы над смертью, над прошлым и залог жизни вечной.

Идеал всеобщего блага — идеал высокий и чудный. Но, говоря словами нашего русского мыслителя, этот иде­ал, подобно многим мировым явлениям, не имеет источника света в себе, но нуждается в лучах иного, большего светила, будучи освещен которыми, он может и сам, подобно планетам, освещать путь людей, светить им своим тихим, умиротворяющим светом. И только в лучах света Христова источник жизненной силы самого идеала всеоб­щего блага. Как было отмечено мною, я свою задачу ограничиваю речью лишь о христианском отношении к жиз­ни. Если и касаюсь идеала общего блага, то лишь настолько и потому, что наше время с особенной определен­ностью выдвинуло этот идеал как евангельский, назвало это будущее счастье человечества Царством Божиим на земле и говорило о нем так, как будто это и было то самое Царство, о котором благовествовал Христос. А меж­ду тем в христианском кругозоре мысль о будущем человечестве и дело служения ему освещаются новыми луча­ми личного бессмертия и вечной жизни в Царстве Отца.

Если посмотреть на учение и жизнь Христа в целом, то, бесспорно, прежде всего, нужно сказать, что долг служения будущему человечеству ярко напечатлен в деле Христовом и в Его заветах миру. В своих чтениях "Еван­гелие перед судом Ницше" мне уже пришлось встретиться с упреком христианству в узости кругозора, в черес­чур внимательном отношении к отдельным людям, из-за которых для Евангелия будто бы осталось незамеченным человечество, люди вообще. Здесь я напомню об одной только Голгофе, чтобы ясно стало, как в сферу служе­ния миру Самого Христа входило истинное благо всего человечества, его спасение. Именно на Голгофе ярче все­го выразилась та великая любовь, которая, не минуя ближнего, простиралась в бесконечную даль веков. На Гол­гофе, в неразрывной связи, конечно, с последующим Воскресением Христа, было положено начало тому велико­му строительству дома Божия на земле из живых душ человеческих, которое уже продолжается века и конец кото­рого вне поля нашего зрения. Если бы только "ближние" были в кругозоре Христа, то, казалось бы, не три года общественного служения Христа были достаточными для того, чтобы послужить современникам. И когда умирал Христос на земле, как мало было видно человеческому глазу спасенных Им, какое множество оставалось вне сферы учительства и милосердия Господа! И однако Христос знал, что "дело, которое дал Ему Отец совершить, Он совершил" (Ин. 17:4), что путь пройден весь до конца и что жизнь и смерть Господа были тем живым семе­нем, которое должно было произрастить плод мног — Церковь Христову, которую Он приобрел Своей Кровью. С высоты Голгофы Христу видна была даль веков, Его сердце обнимало Своей любовью все будущее человечес­тво, и как у Голгофы витали все чаяния прошлого, жившего верой в избавление, так от нее же лился свет, несу­щий миру любовь и тепло до края земли и навеки. И само собой понятно, что каждый христианин есть, в извест­ном смысле, не только ветвь, растущая на лозе истинной, но и продолжатель в мире дела Христова, служитель Его, участник великого домостроительства. Такими были, прежде всего, апостолы. Проповедовали они Христа ми­ру, готовили себе преемников и радовались, что слово Христово распространялось по земле, и верили, что Царс­тво Божие на земле будет расти до великого дня откровения в мире славы Христовой. Верили и работали на ни­ве Божией. Сказать поэтому, что Христос и Сам есть краеугольный камень строительства Божьего на земле, и ученикам Своим заповедал продолжать это же строительство, сказать это значило бы высказать азбучную еван­гельскую истину.

И однако не эта мысль о будущих веках, когда все человечество придет ко Христу, когда все будут просве­щенными и добрыми, не это давало смысл жизни работникам Христовым в мире, не это было их путеводной звез­дой. Забота о завтрашнем дне в деле созидания Царства Божия также не должна была входить в содержание ду­ховной христианской жизни, как и забота о завтрашнем дне в жизни личной. Господи, говорили ученики Христо­вы, восторженно радовавшиеся Воскресению Его, не в этом ли году Ты восстановляешь царство Израилю? Гос­подь ответил им, а с ними вместе и нам всем: "Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в своей власти" (Деян. 1:7). Не дано вам знать, стало быть, и не надо вам знать, это не ваше дело, не предмет ваших забот. Каждый верующий должен был знать нечто другое, то именно, что день Божий наступит неожидан­но, что каждое мгновение жизни нужно ждать Христа, иметь елей в светильниках своих для встречи небесного Же­ниха, иметь сердце чистое для того, чтобы радоваться Ему и приветствовать Его словами: "Ей, гряди, Господи Ии­сусе" (Откр. 22:20). Вся дивная таинственность созидания Царства Божия на земле исчезла бы в тот момент, ес­ли бы сказано было, что настанет Царство Христа тогда, когда все придут к Нему, и от такого успеха зависело бы завершение дела Божия на земле. Но этого не было и быть не могло. Скорее обратное: апостол высказыва­ет определенное убеждение, что все, хотящие жить благочестиво, гонимы будут. Христос говорит, что в последние времена умножатся беззакония, иссякнет любовь — живительное начало Божьего Царства. В таинственных обра­зах Откровения рисуются последние судьбы Царства Божия на земле, и это Царство представляется гонимым, ве­рующие — обиженными и малочисленными, зло — торжествующим. Не хочу подробно развивать этих мыслей, не хочу гадать и объяснять то, что, по воле Божией, осталось сокрытым от нас. Одно утверждаю: нигде в Евангелии не говорится, что Царство Божие на земле осуществится видимо, что все придут ко Христу здесь же и что наша земля сделается царством света и радости. Этого не обещается, и нет данных даже на это надеяться. Недаром человек, полный бесконечной любви ко Христу, человек, отдавший все свои бесконечно богатые силы на служе­ние Его Царству на земле, убежденно говорил, что если только в этой жизни мы надеемся на Христа Иисуса, нет более несчастных людей, чем мы. И если Христос не воскрес, суетна вера наша, нелепа и проповедь наша (1 Кор. 15:14,19). Крест Христов, как я сказал, является уделом каждого христианина, одинаково и в начале исто­рического пути христианства в мире, и в конце этого пути. Нельзя представить себе даже поколения сытых и сме­ющихся христиан в конце этого земного века как завершения дела Христова на земле. И действительно, скорби, лишения и гонения предрекаются так же последним ученикам Христа в мире, как и первым.

Ясно после этого, что не будущее счастье людей, не успехи даже Царства Божия на земле осмысливают жизнь нашу на ней. Плоха была бы та религия, которая, указывая в этом цель и смысл жизни, сама же предсказывала, что зло на земле всегда будет сильно и царственно. Нет, как для каждого и в каждом невидимо Царство Божие, составляя достояние его сердца, так таково же оно и во всем мире. Нам заповедано работать для этого Царс­тва, указано, что нужно делать, чтобы участвовать в строительстве Божием, но планы и цели его так же сокры­ты от нас, как неведомы были они и первым ученикам, как неведомы для каждого из нас конец нашей жизни, ее назначение, ее сравнительная ценность. Как в нашей жизни, так и в общественной работе христианство одина­ково требует от нас совершенного самоотречения, всецелой преданности всего себя в волю Божию. Напрасны стремления угадать сроки и цели Божьего строительства на земле, и не в успехе этого дела залог нашей энер­гии в служении добру.

Но если так, то что же тогда осмысливает жизнь нашу, служение наше Богу в мире? На это отвечает апостол словами: "Мы спасены в надежде" (Рим. 8:24).

Надежда не есть удел одних христиан. Это закон вообще нашей жизни, ограниченной временем, когда нет настоящего, а все либо в прошлом, либо в будущем. "Кто пашет, должен пахать с надеждою, и кто молотит, дол­жен молотить с надеждою получить ожидаемое" (1 Кор. 9:10). В этих словах апостол на простом примере опре­деляет характер всей нашей жизни. Надеждой живет скупец, отказывающий себе во всем и лишающий себя высшей радости давать свое другим; надеждой живет каждый учащийся и учащий, каждый делающий что-либо в жизни, к надежде призывают и те, которые проповедуют жить ради блага будущего человечества. Надежда же, наконец, является одним из светил в христианском кругозоре, освещающим путь христианина в мире. Надежда по своей психологической природе — та же вера, только в ней еще больше затрагивается наша эмоциональная сго- оона, она еще больше заставляет трепетать наше сердце, побуждает волю все идти, идти. И надежда христиан­ская, говоря опять словом апостольским, "не постыжает" (Рим. 5:5): надежда озаряет путь жизни и так же соеди­няет со Христом верующего в делании его, как вера в сознании нищеты своей.

Моему сознанию ясны две волны сомнения и страха, обуревающие душу людей, желающих жить по Христу. Эти волны я описал, как умел. Первая из них несет скорби, лишения, одиночество и отверженность каждому, хо- "ящему в мире жить по Христу; а вторая — бессилие всех трудов человека в делании его на ниве Христовой, бес­силие миллионов и веков работы на ней. И спасение от этих волн, несущих смерть и отчаяние в самую душу Ha­iry, только в надежде христианской, которая, конечно, есть тот же Христос.

Так как горе в мире безмерно, скорби его глубоки, а страдания неисчислимы, то без утешения, без надежды жизнь наша вообще немыслима. Если нет надежды, то нет и оправдания жизни. И человечество всегда жило на­деждами. Все то множество путей, какими шло в мире человечество и какими теперь оно идет, все эти пути оза­рялись той или иной надеждой. Погасала надежда, погасала и жизнь; разгоралась надежда, и жизнь возрастала, крепла воля, росла уверенность, неустанно работало сердце. Жило человечество и такими надеждами, которые недостойны человека, жило и мечтами о светлом и чистом; вдохновлялось близко лежащей целью, но радовалось и далекому будущему. Всегда и везде смысл жизненному пути сообщала надежда, независимо от направления са­мого пути, независимо от большей или меньшей ценности содержания самой надежды. Если последняя оказыва­лась обманутой, то или и сеет жизни потухал для человечества, или новая звезда появлялась на горизонте чело­веческой жизни, новая надежда манила его вдаль, все идти и идти.

Мы посмотрели на пути христианской жизни в мире, и оказались эти пути скорбными и в мирском смысле без­надежными. Как шелуха с зерна, так и все мирские надежды ничтожны для того, чтобы напитать алчущее и жаж­дущее правды христианское сердце. Близкие утешения так же отталкивают христианина, как и возвышенные речи о торжестве прогресса в мире. Нужно признать, что христианство не удалось, нужно или отказаться от стремле­ний пересоздать жизнь, либо других путей искать для этого; или же нужна высшая христианская надежда, которая непоколебленной может стоять среди натисков всех разъяренных волн моря жизни.

Христианство предметом надежды имеет, конечно, опять-таки Христа, но в конкретном образе приходящего вторично на землю в славе Отца Своего и Основателя нового неба и новой земли, по слову апостола: "Се, тво­рю все новое" (Откр. 21:5). Я сказал, что вне надежды на Христа Воскресшего, вне веры в будущую загробную жизнь личности и Небесное Царство Христа, вне этой веры христианство является одним из типов такого оптимис­тического учения о жизни, которое полно внутренними противоречиями и, во всяком случае, разделяет участь всех теорий, говорящих о спасении жизни будущего ценой жертвы прошлого и настоящего. Совершенно новое осве­щение получает путь человеческой жизни в мире, озаряемый идеями всеобщего воскресения и Царства Христова Небесного. Те, казалось бы, несокрушимые преграды на пути христианской жизни в мире, которые должны вовсе обессмыслить эту жизнь и обесценить ее с точки зрения "мирского" разума и даже "мирской" совести, человечес­кой правды, — эти преграды, эта тьма рассеивается лучами названной христианской надежды, рассеивается и фак­тически и, если можно так сказать, принципиально.

Я сказал раньше два слова о том, что удел христианина в этой жизни — страдания и скорби. Я отметил, что исполнение учения Христова, этот путь к радостной и полной жизни ("Я пришел, чтобы имели жизнь, и имели с из­бытком" — Ин. 10:10) приводит христианина к жизни, исполненной внешних невзгод, печали и духовного одиноче­ства, и приводит вплоть до наших дней неизбежно. А между тем слово "радость" проходит яркой нитью через все Евангелие и через все христианство. Уже самое слово "Евангелие" говорит о том, что Христос принес Благую Весть людям, пришел в мир не умножать в нем скорби, труды и болезни, но возвестил миру новую бодрящую надежду, указал пути к новой блаженной жизни. Прочтите Евангелие и весь Новый Завет, и вы встретитесь с удивительным фактом. Эти книги говорят, уча о жизни, что удел христианина в мире — подвиг и страдание, а призывают к ра­дости; говорят о слезах, изгнании, унижении, а самих плачущих, изгнанных и униженных называют блаженными. И не называют только. Насколько жизнь первых христиан известна нам, все они страдали и изнемогали от тяже­лого креста. И в то же время все радовались и славили Бога, считали свою жизнь, свое служение радостью, счас­тьем и благодарили Господа в каждом биении жизненного пульса. Благодарили Господа и этим одним ярче всех теорий и учений о жизни исповедовали, что последняя имела смысл, имела высочайшую ценность, что не было в целом мире ничего такого, что могло бы сравниться с этой ценностью. И если посмотреть на эту первую стра­ницу христианской истории, посмотреть на этих горящих воодушевлением людей, которые только и делали, по опи­санию первохристианских книг, что страдали и радовались; если посмотреть на этих презираемых и замучиваемых чудаков и спросить, что давало им силу радоваться на кострах и крестах, то на это образно отвечает книга Де­яний описанием первой мученической смерти за Христа в мире. Судили тогда человека, который обвинялся в тяж­ком преступлении: хуле на святое место и закон. И когда предстал перед синедрионом этот человек, то "сидящие в синедрионе, смотря на него, видели лице его, как лице Ангела" (Деян. 6:15). Заговорил этот человек, заранее обреченный на смерть, заговорил нежно и властно. Нежно о Боге, о Его любви и милости к народу Своему; власт­но и сильно о неправде мира и жестокосердии людей с необрезанным сердцем и ушами. И когда говорил он это, слушатели его, эти судьи неправедные, и толпа озверевшая "рвались сердцами своими и скрежетали на него зу­бами. Стефан же, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одес­ную Бога, и сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога. Но они, закри­чав громким голосом, затыкали уши свои, и единодушно устремились на него, и, выведя за город, стали побивать... камнями Стефана, который молился и говорил: Господи Иисусе! приими дух мой. И, преклонив колени, воскликнул громким голосом: Господи! не вмени им греха сего. И, сказав сие, почил" (Деян. 7:54-60). Так умер первый муче­ник за Христа, так или почти так умирали все мученики за Христа, умирали в первом веке так же, как и в XX, уми­рали и умирают с радостным сознанием того, что, кроме земли, есть небо, открытое людям Христом Иисусом. Ве- pa была той побеждающей мир силой, которая претворяла печаль в радость, делала легким бремя Христово для христианина. Вера и надежда, что, как я сказал, одно и то же по существу своему, делали то, что верующие среди своих страданий "преизобиловали радостями" (2 Кор. 8:2), пели восторженные гимны перед лицом смерти и счи­тали самые страдания в этой жизни ничтожными по сравнению с имеющей открыться славой в Царстве Христа. Эта обнадеживающая вера, и она именно, прежде всего, сообщала смысл жизни и смысл страданиям в ней, ве­ра и надежда также, конечно, споспешесгвуемые любовью ко Христу, постоянным сознанием своего общения с Ним и теперь, и навеки. "Если терпим, то с Ним и царствовать будем" (2 Тим. 2:12). Вот девиз христианской жиз­ни в мире, вот ее ласкающая надежда. "Царствовать со Христом". Не эгоизм это говорит, но любовь ко Христу, а в Нем и ко всему светлому и истинному, к правде и добру. Теперь нередко христианское учение о будущей жиз­ни, особенно после возбужденных строк по этому вопросу Толстого, рассматривается как унизительное для хрис­тианского сознания и совести. Что такая оценка ошибочна, на этом вопросе я подробно останавливался в свое время(3). Здесь я одно скажу. Если кто хочет звать людей на путь исполнения евангельских заветов без евангельской надежды на личную бессмертную жизнь, на небесную награду в Царстве Христа, на вечный венец за страдание в этой жизни, тот пусть идет к людям не с Евангелием Иисуса Христа и не с писаниями Его учеников, но пусть идет со своим евангелием, за свой страх и совесть учит людей, а не спирается на Евангелие Христово и на Самого Основателя христианства в мире. Так будет честнее. А для тех, кто привык с уважением и внутренним самоотре­чением относиться к слову Христа, но кто искренно смущается мыслью о награде, "воздаянии", "будущем блаженс­тве", мыслью о всем том, чем живет христианская надежда, живет не за себя только, но за всех и все, жившее в мире, страдавшее в нем, искавшее правды и света жизни, тем я сказал бы тоже одно: надежда эта, и награда эта, и жизнь эта, и блаженство это вечное — все это одно и то же, это все один и тот же Христос. Нас­колько надежда христианская есть надежда любящего Христа, настолько психологически нельзя отделять величай­шего самоотречения ради Христа от величайшего упования на того же Христа. Первое требуется жизнью, второе предполагается верой во Христа, в Его победу над царством смерти и тления. Любовь всегда есть единение с лю­бимым. Такова и любовь ко Христу. Она неизбежно есть единение с Ним и в страдании, и в славе Его. В страда­нии здесь и в славе там. И насколько любовь есть свободная стихия души, настолько она не может быть причаст- на никаким мыслям о выгоде или удовлетворении, но живет своей жизнью, по своим законам. И насколько лю­бовь обнимает всего Христа, настолько уже здесь на земле она делает любящего причастником вечной жизни. Именно потому, что любовь "николиже отпадает" (1 Кор. 13:8), она неизбежными делает страдания верующего в его единении со Христом и здесь же радование Ему, Воскресшему, Святому, Крепкому и Бессмертному. И для верующего в силу этой неразрывности любви спадают внутренние грани между жизнью и смертью. Смерти нет, есть жизнь лишь неумирающая. Любовь, соединив человека с Богом, не может прекратиться, так как вечен Бог и бессмертна душа человека, отвечающая любовью Возлюбившему ее от начала. Любящий Бога, поэтому, и есть причастник вечной жизни и блаженства в каждый истинный момент и настоящей своей жизни, среди всех ее скор- бей и страданий. Потому и радуется, потому и надеется, потому и для себя ожидает венца правды и прощающей любви Отца. Нас пугают слова "награда", "воздаяние". И действительно, жалкие слова, бедный наш язык, кото­рый не в силах выразить полноты сердечных переживаний; жалкие и понятия, опошленные жизненным бытом на­шим, более чем опошленные... Но кто же из любящих Христа не понимал этой бедности языка, этой недостаточ­ности слов. Вот что, например, говорит один великий христианский епископ, обличая корыстный характер добро­детели некоторых христиан своего времени: "Что ты говоришь, малодушный и жалкий человек? Тебе надлежит сде­лать нечто угодное Богу, а ты стоишь с заботой о награде! Если бы тебе за такое дело подлежало даже впасть в геенну, то и тогда разве следовало бы уклоняться, а не с великой готовностью приниматься за делание добра? А мы и малого не делаем с пристойною свободным людям ревностью, но наперед разведываем, есть ли награда, велика ли награда, будет ли то вменено нам, произнося этим слова людей несвободных. Ты делаешь приятное Бо­гу, а ищешь еще какой-то другой награды? Истинно не знаешь ты, какое великое дело — угодить богу. Потому что если бы знал это, то никакой другой награды не сравнил бы с этим благом... Возлюбим Бога, как любить должно. В этом заключается Небесное Царство, в этом наслаждение благами, удовольствие, веселие, радость, блаженст­во, а вернее, что бы я ни сказал об этом, ничто не в состоянии будет изобразить его, но один только опыт мо­жет с ним познакомить. Итак, станем наслаждаться любовью Его, и тогда еще здесь мы узрим Царствие, поживем ангельской жизнью, а после переселения отсюда светлее всех предстанем престолу Христову". Таким образом, блаженная жизнь за гробом есть также жизнь с Богом и в Боге, и поэтому "пребывающий в любви в Боге пребы­вает" (1 Ин. 4:16). "Кто может отлучить нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или на­гота, или опасность, или меч?.. Все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас. Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем" (Рим. 8:35, 37-39).

Не корысть, не трусливая тревога за себя составляют содержание христианской надежды, но любовь ко Хрис­ту, вечному источнику всего светлого и блаженного. Когда Моисей увидел гневное лицо своего Бога, он не испу­гался, но с непоколебимым мужеством сказал Богу: "Помилуй народ, а если нет, изгладь и меня из книги жизни" (Исх. 32:32). И тот самый апостол, который говорил, что никакая тварь не может отлучить его от любви во Хрис­те Иисусе, этот самый апостол в сознании и воле своей готов был оказаться отрешенным от любви Христовой за своих сродников по плоти — евреев. И каждый христианин знает вместе со Златоустом, что если бы за Христа нужно было и в геенну впасть, то и это он принял бы с радостью. И Бог требует многого от любящего Христа, требует пути крестного, совершенного самоотречения, полного самозабвения души в Боге. Только при этих усло­виях возможна истинная любовь ко Христу, но уже последняя по самой природе своей есть свет и блаженство, свет, который и тьму смертную уничтожает; блаженство, которым упивается любящий в настоящей жизни и в ожи­дании жизни будущей, от предчувствия которой трепещет радостно сердце.

Так свет вечности, надежда на славу в Царстве Отца претворяет скорбь в радость, и все существо человека наполняется сознанием безмерной ценности своей жизни в ее любви к Богу. И этот же свет, эта же надежда си­яет и на всем жизненном пути человека, освещая последний, все делание христианское, сознанием высшей ос­мысленности и ценности.

Все настоящее живет жертвами прошлого и в то же время живет будущим и для будущего. Все то, что в на­ши дни несколько радует душу, все научные, культурные и гуманные приобретения, более того, вся жизнь наша з известном смысле есть дар прошлого, наследие отцов, равно как этим же наследием являются и все те ужасы жизни, какие самую жизнь для многих делают отвратительной. Один факт физического вырождения уже способен привести в отчаяние сколько-нибудь впечатлительного человека, когда совесть, не может ответить, почему дети страдают за вину отцов. Таким же злым наследием прошлого стоят и невидимые, но бесконечно злые враги чело­вечества в виде целого ряда человеческих преданий, установлений и даже npocto обычаев, которые опутывают всю жизнь нашу, всячески отравляют ее, нередко разрушают, всегда ограничивают и гнетут. Власть прошлого гро­мадна. И чем яснее это сознание, тем доступнее ему, что настоящее мгновение ectb лишь звено между прошлым и будущим, есть в одно и то же время и наследие прошлого, и залог будущего, долг перед последним. Я уже го­ворил, что сознание этого долга, готовность жить для будущего человеческого счастья, вера в прогресс, вообще все то, что есть самого ценного в сознании современности в лице ее наиболее чутких, наиболее совестливых пред­ставителей, все это равно неустойчиво и перед лицом прошлого и перед будущим. Вера в прогресс и понимание смысла жизни в служении благу человечества не может не слышать тех стонов, которые доносятся из дали веков, не видеть тех жертв, которые принесены прошлым. И, как мне кажется, о чем я уже говорил, этих стонов доста­точно для того, чтобы сделать безнадежно отвратительной самую мысль о благе будущего человечества, самую радость об успехах всевозможных культур и цивилизаций. Пока последние утверждаются на неправде, на обиде и угнетении слабых, пока мнимо светлый путь истории постоянно поливается людскими слезами и кровью, до тех пор фальшиво звучат речи о светлом будущем и "нет оправдания жизни, нет ей оправдания".

И однако христианство также живет будущим. Как все в мире утверждается на жертве, и жизнь младших по­колений предполагает смерть старших, даровавших жизнь, так и в христианстве все утверждается на Крестной Жертве Иисуса Христа, все живет Его искупительной смертью. Очень важно отметить это удивительное сходство общеприродного закона поддержания и сохранения жизни с христианским учением о тайне спасения человечес­тва жертвенной кровью Христа. Все в мире рождается от плоти и крови, все живет жертвой и самоотречением других, всякая жизнь утверждается на умерших уже поколениях, растет на смерти. Болезнями, страданиями и смер­тью Христа рождено и новое человечество, и живет оно только питаясь от Плоти и Крови своего Родоначальни­ка. Существенная разница между гуманизмом и христианством в их отношении к прошлому и будущему опреде­ляется именно той верой христианства в воскресение и личное бессмертие, которых не может исповедовать без­религиозный гуманизм. Тайна жизни, утверждающейся на смене поколений и, следовательно, на смерти; тайна спа­сения жизни ценой жертвы; тайна страданий, наконец, — эти тайны остаются не открытыми так же христианскому сознанию, как и внехристианскому. Но в христианское жизнепонимание вводится новый факт — Воскресение Хрис­тово как свидетель победы во Христе всемирного добра над злом и как залог вечной жизни в Царстве Отца. И один этот факт, одна вера в личное бессмертие дает совершенно иную моральную окраску всей нашей жизни, ее отношению к прошлому, так же как и ее отношению к будущему. Перед лицом Вечного, по словам апостола, один день как тысяча лет и тысяча лет как день один. Граница времени спадает для всего человечества так же, как и для отдельного человека. Как смерти нет для христианского сознания, так нет для него и прошлого: все и всё, жившее для Бога, живет в Нем. Не для какого-то далекого человечества, не для неведомого будущего су­ществовали все те, которые несли крест Христов в жизни своей и узким путем шли в жизнь. Они несли в собствен­ном смысле слова свой крест, насколько любовь соединила их со Христом, и жили для Него одного, потому что в Нем было исполнение чаяний всего дохристианского человечества и в Нем же конец мировой истории. Он — Альфа и Омега, говоря образом Откровения, Начало и Конец, источник жизни и ее завершение. Не умерло все верующее и страдавшее человечество, все те, которые шли в жизни крестным путем, но лишь спят они, лишь по­чили на время, ожидая нового незаходящего дня жизни в Царстве Христа. Те дела, которые творили они, не ос­тались лишь на земле служить другим путем ко спасению, но эти дела пошли и идут за самими совершавшими их, идут как их неотъемлемое богатство, как их негибнущее сокровище. Не может вообще человечество не сознавать своей связи с прошлым, не может не проникаться любовью к отцам, но и не может также чуткая совесть мирить­ся с тем, что их нет уже, что все мы убийцы жизни прошлого, хотя бы и невольные и бессознательные. Любовь, соединяющая христианина с прошлым, совершенно чиста и безоблачна: смерти нет, ад побежден, все живы во Христе и не только достойны нашей любви, но и отвечают на нее невидимым служением одному и тому же Богу.

Так в отношении к прошлому. Во Христе же источник любви и к будущему. Перед лицом последнего мы стоим с такой же невозмутимой любовью, как и перед лицом прошлого. Будущее, бесконечно далекое будущее также есть наше, родное, близкое нам. Вера знает, что она переживет века, и счастье будущего человечества, его радость будет и нашим счастьем и нашей радостью, тем брачным пиром Сына Человеческого, на который призывается все человечество, без различия эпох и племен. В этом только Царстве, где "отрет Бог всякую слезу" (Откр. 7:17) с очей человеческих, только в нем может быть свет без кровавых пятен и радость без укоров совести. Я повторяю, что тай­на не искупленных при жизни страданий, тайна неотомщенного зла, тайна неведения и греха остаются нераскры­тыми до конца и для христианского сознания. Но надежда сияет ему, и надежда эта — Христос. Он Знает, Он мо­жет и простить, и осудить. В этой надежде на Христа единственно непоколебимое основание христианского покоя, того мира, который принес на землю Господь, когда душа на Него возлагает все свои тревоги и заботы, Ему пре­дает и себя и мир весь, и прошлое и будущее. В этой же надежде основание и христианской уверенности в своей работе. Мы все так или иначе мечтаем о будущем, далеком и светлом, все заботимся о завтрашнем дне, печалим­ся, хлопочем. Евангелие стоит выше всего этого. Оно зовет на работу в Царстве Христа, зовет на жертву будуще­му, но ничего не говорит своим последователям, что ждет мир впереди, завершится ли мировая история победой правды Христовой еще здесь на земле, или же торжество зла прекратится лишь на новом небе и новой земле. И когда люди гадают о будущем и восторженно верят, что правда и любовь победят на земле, то радуется с ними христианское сознание и благословляет работу на благо человечества. Но и когда скептический разум восстает против веры в мировую гармонию, отрицает прямолинейный нравственный прогресс и готов в будущем ожидать еще большего торжества зла и насилия, то и тут не смущается христианская совесть, веруя в новое небо и новую землю, где обитает одна правда и солнцем является Сам Христос (Откровение).

Так христианская надежда побеждает своим светом все призраки сомнений и возмущений совести при взгля­де на процесс мировой истории. Тайна жизни не угнетает и не устрашает душу, но вдохновляет ее верой и на­деждой на одного Владыку дней Христа. У Толстого есть одно превосходное место в рассуждениях о смысле жиз­ни. Цель последней, по Толстому, бесконечно великая и далекая, сокрыта от человека. План всего домострои­тельства неясен для него. Но это не препятствует человеку участвовать в деле богочеловеческого строительства, когда человеку открыт ближайший смысл его жизни, работы Господней в мире, подобно тому как каждый отдель­ный рабочий может не знать плана всей постройки, но участвовать с пользой для дела в работе. Рабочий верит архитектору и надеется, что совместными усилиями многих рабочих дом будет построен; христианин верит Богу и надеется, что будет построен дом Господень из живых душ человеческих.

Вот то, что я хотел сказать о христианской вере и надежде, как они осмысливают и оправдывают жизнь. И ра­зум, и сердце наши успокаиваются в Боге в надежде на то, что Сын Божий оправдает пути Свои, в убеждении, что "ни капля слезная, ниже капли часть некая", говоря словами нашей молитвы, не сокрыта от глаз Божиих. Он видит все зло мира и все доброе в нем; Он знает, что пшеница растет вместе с плевелами и последние заглуша­ют пшеницу; но Он "медлит", Он ожидает, Он долготерпит, и в это время совершается какой-то таинственный и чудный процесс возрастания Царства Божия, возрастания на слезах, страдании, неправде, жертве, крови, т. е. на всем том, на чем и вообще растет жизнь на земле, но процесс такого возрастания, когда не будущее только яв­ляется целью, но и каждое мгновение работы Господней имеет ценность непреходящую, и каждая личность живет для полноты своей собственной жизни, завершение и блаженство которой в Лоне Отца жизни и света.