«Как отличился сегодня царь Израилев…»

«Как отличился сегодня царь Израилев…»

Почва для конфликта была налицо, и страшная ссора не заставила себя ждать. Она произошла в тот торжественный день, когда Давид перенес в Иерусалим ковчег завета Господня. Как известно, ранее ковчег был захвачен филистимлянами в бою при Афеке (1 Цар. 4, 1-11). Это было еще до воцарения Саула. Оказавшись в чужих руках, ковчег вызвал многочисленные бедствия и эпидемии в филистимских городах. В результате он был возвращен евреям и помещен в Бейт-Шемеше[66], а потом взят оттуда и установлен в Кириат-Яарим[67]. Теперь, спустя много лет, Давид решил с большой пышностью перенести ковчег в свою новую столицу, только что захваченную у иевусеев[68].

Не будем вдаваться во все подробности — их можно найти в 6–й главе 2–й книги Царств, — достаточно сказать, что после ряда новых несчастий и остановок процессия с ковчегом прибыла наконец в город, и все это время Давид, нарядившись священнослужителем, изо всех сил прыгал перед своим Богом, а Михаль, дочь Саула, «смотрела через окно, и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего пред Господом, презрела[69] его в сердце своем».

Так, из окна, она смотрела на него многие годы назад, когда он убегал от Саула, и так же, из окна, она смотрела на него сейчас. «Сцена в окне» повторилась, только тогда она видела Давида убегающего, а сейчас — скачущего и пляшущего перед всем народом. Ей не понравились оба зрелища. Поэтому по окончании церемоний и торжеств, когда Давид вернулся во дворец, она сама вышла ему навстречу. Но не для того, чтобы поздравить, а чтобы выразить свое отвращение и осудить непристойные пляски и прыжки, которые показались ей недостойными царя. Читателю, впрочем, ясно, что не это было истинной причиной ее гнева, и, уж конечно, не единственной его причиной. Она воспользовалась случаем, чтобы посчитаться с Давидом и излить на него всю свою горечь.

То была ссора из ссор, одна из самых прославленных во всей истории Израиля. Не распря священнослужителя с пророком или спор военачальника с царем, всего лишь ссора между супругами, но этими супругами были царь и царица, оба к тому же острые на язык, и вдобавок ко всему нам рассказал о них замечательный писатель, которого мог бы пожелать себе каждый литературный герой.

Михаль не была какой-нибудь простолюдинкой. Она была дочерью царя. Поэтому ее обращение к мужу было выдержано в отточенном стиле хорошо воспитанных людей. Это было обращение в уважительном третьем лице, что в данных обстоятельствах лишний раз подчеркивало насмешливое презрение. «Как отличился сегодня царь Израилев, — произнесла она негромко, сдержанно и язвительно, — раскрывшись сегодня пред глазами рабынь рабов своих, как раскрывается какой-нибудь ничтожный человек»[70].

Глагол «раскрыться» она выбрала не случайно. Этот глагол немедленно напоминает о праотце Ное. Спасшись от потопа, он на радостях выпил вина, «и опьянел, и лежал раскрывшись в шатре своем» (Быт. 9, 21). Вполне вероятно, Михаль имела в виду, что во время своих непристойных танцев перед ковчегом Давид тоже самым нескромным образом «раскрывал» свою наготу. Действительно, глагол «раскрыться» в самых различных формах то и дело появляется в Библии именно в связи с наготой, а также в связи с запретными сексуальными контактами. Так, эксгибиционизм на иврите именуется «раскрытием срама», а термин «кровосмешение» передается выражением «раскрытие наготы». На тот же смысл слова «раскрыться» намекает и наряд Давида: он танцевал в льняном эфоде, верхней одежде священнослужителей. Сразу же вспоминается указание, содержащееся в книге Исход (28, 42), где священникам, «сынам Аароновым», велено надевать под этот эфод «нижнее платье льняное […] от чресл до голеней» именно «для прикрытия телесной наготы».

Не исключено также, что дочь Саула особенно коробило, когда люди обнажались в моменты религиозного экстаза — ведь именно в такие минуты зачастую «раскрывался» сам Саул. Так случилось, кстати, и в тот день, когда она спасла от него Давида. Саул встретил тогда группу пророков во главе с Самуилом. «И на него сошел Дух Божий […] и снял и он одежды свои, и пророчествовал пред Самуилом, и весь тот день и всю ночь лежал не одетый» (1 Цар. 19, 23–24). В отношении ее отца о постыдном обнажении тела сказано прямым текстом, и возможно, что Михаль с ужасом увидела своего мужа в точно таком же состоянии.

Так или иначе, но Давид тоже не был простым рыночным скоморохом, и он ответил Михаль с тем же насмешливым остроумием, с которым она обратилась к нему. «Пред Господом, — сказал он, — Который предпочел меня отцу твоему и всему дому его, утвердив меня вождем народа Господня, Израиля, — пред Господом играть и плясать буду» (2 Цар. 6, 21).

Давид, как известно, был наделен музыкальным талантом, и я не сомневаюсь, что он сумел найти подходящую мелодию и произнести эту фразу так, что не только ее слова, но и интонация обжигали ненавистью и желанием причинить боль. Он, наверно, еще и подчеркнул слова «меня» и «отцу твоему», чтобы задеть побольнее.

Хотя Михаль тоже способна была выбрать обидные слова и попасть ими в цель, но Давид был куда грубее и безжалостнее. Он не преминул помянуть родителей своей жены и всю ее семью («отцу твоему и всему дому его»), как поступают и сегодня супруги во время яростной ссоры. А затем продемонстрировал не меньшую, чем у нее, способность приправить слова ядом и подать его в точной дозировке. «И я еще больше уничижусь, — продолжил он, — и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих, и пред служанками, о которых ты говоришь, я буду славен» (2 Цар. 6, 22). Иными словами — я готов и еще больше унизиться и умалиться, ибо общество упомянутых тобою наложниц мне предпочтительней, чем твое.

У этих двоих, у Михали и Давида, была явная склонность к театральности. У Михаль она проявилась здесь впервые. У Давида уже давно — в его речах перед битвой с Голиафом, и когда он притворялся безумцем у Анхуса, царя Гефского, и когда стоял перед Саулом в пустыне, после того как отрезал полу его плаща и тайком забрал его копье и фляжку. Не сговариваясь друг с другом, они сочинили, срежиссировали и разыграли сцену этой ссоры, и каждый из них исполнил свою роль великолепно.

Легко представить себе даже их позы: Михаль стоит, прямая и жесткая, Давид расслаблен, вихляет всем телом. Легко услышать и интонацию их речей. За все время этой ужасной ссоры они ни разу не повысили голоса. Они наверняка говорили негромко и спокойно, что еще более подчеркивало накал их слов, пропитанных ядом и ненавистью. Читатель может проверить сам. Сразу же становится очевидно, что громкое прочтение этого диалога намного уменьшает его силу. Эти слова звучат куда выразительней, когда произносятся змеиным шепотом, а не гремят, как львиный рык.

Мне самому, когда я читаю эти ужасные по смыслу и прекрасные по стилистике строки, совершенно очевидно, что они написаны очень талантливым автором. Возможно, тем же человеком, который придумал диалог между Фамарью и Иудой в 38–й главе книги Бытия. А может быть, тем, кто воссоздал разговор слуг и состарившегося Давида, когда обсуждался вопрос, не пригласить ли молодую женщину, чтобы она согрела его бессильное тело.

Ибо нужен большой талант, чтобы рассказывать не в третьем лице, а характеризуя героев их собственной речью, и не только содержанием этой речи, но и посредством ее интонации. Но что потрясает более всего, так это страшное добавление, как бы мельком брошенное в самом конце: «И у Михаль, дочери Сауловой, не было детей до дня смерти ее».

Михаль не была бесплодной. В другом месте Библия упоминает, что у нее было пятеро детей — те пять сыновей, которых Давид позже отдал на смерть по требованию жителей Гаваона. И хотя некоторые комментаторы считают, что то были дети ее сестры Меровы, и для этого тоже есть основания, но вполне возможно, что это были дети Михали от Фалтия, сына Лаиша, того мужчины, которому Саул отдал ее после побега Давида.

Есть комментаторы, которые говорят, что Михаль, дескать, была наказана небом. Бог запечатал ее чрево за дерзость, которую она проявила в день прибытия ковчега в Иерусалим. Я вижу это иначе. По — моему, добавление, которое завершает ссору Михали с Давидом, свидетельствует о полном разрыве отношений между супругами. Давид больше не приближался к Михали, и Михаль — первая и единственная в Библии женщина, любившая мужчину, — больше не спала с мужем, которого любила. Было ее воздержание навязанным или добровольным — Библия и этот вопрос оставляет без всякого ответа.