Глава X РЕВОЛЮЦИЯ В ИУДЕЕ

Глава X

РЕВОЛЮЦИЯ В ИУДЕЕ

Состояние экзальтации, которое переживала христианская фантазия, вскоре осложнилось событиями, происходившими в Иудее. Эти события как бы оправдывали собой мечтания самых исступленных голов. Всей еврейской нацией овладел припадок горячки, который можно сравнить только с состоянием, охватившим Францию во время революции и Париж в 1871 году. Эти «божественные болезни», перед которыми античная медицина объявляла свое бессилие, казалось, сделались обычным темпераментом еврейского народа. Можно бы подумать, что, доведенный до крайности, он решил и дойти до конца. В течение четырех лет эта странная раса, как будто созданная для того, чтобы бросать вызов одинаково и тому, кто ее благословляет, и тому, кто ее проклинает, находилась в конвульсиях, перед которыми историк, колеблясь между восхищением и негодованием, должен остановиться с уважением, как перед всяким загадочным, таинственным явлением.

Причины кризиса лежали в древности, и сам кризис был неизбежен. Закон Моисея, создание экзальтированных утопистов, одержимых великим социалистическим идеалом, людьми, меньше всего интересовавшимися политикой, этот закон, подобно исламу, принадлежал исключительно гражданскому обществу, сложившемуся параллельно с религиозным обществом. Закон этот, установившийся, по-видимому, в той редакции, какую мы находим в VII веке до P. X., даже и независимо от ассирийского завоевания, должен был привести к взрыву и полному распадению небольшого царства потомков Давида. С того времени, как в нем взял перевес элемент пророческий, царство Иуды, поссорившееся со всеми своими соседями, находившееся в непримиримой постоянной вражде с Тиром, ненавидевшее Эдомитян, Моавитян и Аммонитян, было уже нежизнеспособно. Нация, которая отдается религиозным и социальным вопросам, погибает в политическом отношении. С того дня, как Израиль сделался «уделом Бога, царством священников, народом святых», ему уже было предназначено быть не таким народом, как все другие. Нельзя совмещать противоречивые назначения; превосходство всегда искупается каким-нибудь недостатком.

Правление Ахеменидов несколько успокоило Израиль. Эта феодальная система, относившаяся с терпимостью ко всем различиям отдельных провинций, очень сходная с калифатом Багдада и Оттоманской империей, была наиболее подходящей для евреев. Господство Птоломеев в III веке до Р.Х., по-видимому, также было им в достаточной степени симпатично. Не то было при Селевкидах. Антиохия сделалась центром активной эллинской пропаганды; Антиох Епифан считал своим долгом всюду воздвигать образ Юпитера Олимпийского как символ своей власти. Тогда вспыхнуло первое великое восстание иудеев против светской цивилизации. Израиль терпеливо переносил лишение его всякого политического значения со времен Навуходоносора, но он потерял всякую веру, когда увидал, что опасность грозит его религиозным учреждениям. Раса, вообще не особенно воинственная, была охвачена припадком героизма; не имея регулярной армии, ни полководцев, не ведая никакой тактики, она победила Селевкидов, отстояла свое богооткровенное право и создала себе второй период автономии. Однако, тем не менее, династия Асмонеев по-прежнему страдала от глубоких внутренних пороков и просуществовала лишь одно столетие, е судьба была иудейскому народу образовать из себя обособленную национальность; этот народ вечно мечтал о некоторой международности; его идеал не город, а синагога; это свободная конгрегация. То же относится и к исламу, который создал громадную империю, но уничтожил всякую национальность у покоренных им народов и не оставил им иной родины, кроме мечети.

Подобному социальному состоянию часто дается название теократии, и это верно, если разуметь под этим термином, что основной идеей семитических религий и созданных ими государств является царство Бога, познаваемого как единого владыки мира и всеобщего верховного повелителя; но теократия у этих народов не есть синоним владычества священников. Священник, в собственном смысле этого слова, играет невидную роль в истории иудаизма и ислама. Власть принадлежит представителю Бога, тому, кого Бог вдохновляет, пророку, святому мужу, тому, кто получил свою миссию свыше и кто подтверждает ее чудесами или успехом. За неимением пророка власть принадлежит составителю апокалипсисов и апокрифических книг, приписываемых древним пророкам, или, пожалуй, ученому, который истолковывает божественный закон, главе синагоги и, еще более, главе семьи, который является хранителем принципов Закона и передает их своим детям. Гражданской, царской власти, в сущности, почти нечего делать в такой социальной организации. Эта организация никогда не функционирует более удачно, чем в тех случаях, когда принадлежащие к ней индивидуумы рассеяны в качестве чужеземцев, присутствие которых терпится, по великой империи, неоднородной по своему составу. Природе иудаизма свойственно подчиняться, так как он неспособен извлечь из своей груди принцип военной власти. То же самое наблюдается у современных греков; греческие общины в Триесте, Смирне, Константинополе находятся в гораздо более цветущем состоянии, нежели небольшое греческое королевство, так как они избавлены от политической агитации, в которой каждая живая раса, преждевременно получившая свободу, находит свою верную гибель.

Римское владычество, водворенное в Иудее в 63 году до Р.Х. оружием Помпея, на первых порах как бы осуществило некоторые условия еврейской жизни. В ту эпоху у Рима не было принципа ассимилировать страны, которые он последовательно присоединял одну за другой к своей обширной империи. Рим отнимал у них право заключать мир и объявлять войну и присваивал себе, в сущности, лишь верховенство в великих политических вопросах. В правление последних, выродившихся представителей династии Асмонеев и при Иродах еврейская нация сохраняла за собой эту полунезависимость, которая должна была бы ее удовлетворять, так как при этом ее религиозная организация пользовалась полным уважением. Но внутренний кризис, который переживался народом, был слишком велик. Когда человек заходит в своем религиозном фанатизме за известные пределы, им уже невозможно управлять. Надо также заметить, что Рим постоянно стремился к тому, чтобы сделать свою власть на Востоке более действительной. Небольшие вассальные царства, которые Рим сперва сохранял, с каждым днем упразднялись, и провинции попросту входили в состав империи. Начиная с 6 года по Р.Х. Иудеей управляли прокураторы, подчиненные императорским легатам Сирии, причем параллельно с прокураторской существовала власть Иродов. Невозможность такого порядка сказывалась ежедневно. На Востоке Ироды не пользовались особенным уважением истинных патриотов и религиозных людей. Административные обычаи римлян, даже в том, что было в них наиболее разумного, были ненавистны евреям. Вообще римляне обнаруживали большую уступчивость по отношению к мелочной щепетильности этой нации; но и этого было уже недостаточно; положение дошло до того пункта, когда ни к чему нельзя было прикоснуться, не задевая при этом какого-либо канонического вопроса. Такие абсолютные религии, как ислам, иудаизм, не выносят никакого дележа. Если они не господствуют, то они объявляют себя гонимыми. Если они чувствуют поддержку, то становятся требовательными и стараются сделать жизнь невозможной возле себя для других культов. Мы это можем видеть в Алжире, где израильтяне, чувствуя, что их поддерживают против мусульман, становятся для этих последних невыносимыми и беспрерывно осаждают власти своими обвинениями.

Конечно, мы готовы признать, что в этой вековой попытке, которая была сделана римлянами и евреями, чтобы ужиться вместе, и которая закончилась столь страшным разрывом, ошибки совершались с обеих сторон. Многие из прокураторов были людьми бесчестными; другие были грубы, жестоки и позволяли себе выходить из терпения по отношению к религии, которая их раздражала и великой будущности которой они не могли понять. Нужно было обладать всеми совершенствами, чтобы не раздражаться на этот дух, ограниченный, высокомерный, враждебный греческой и римской цивилизациям, враждебный ко всему остальному человеческому роду, приписываемый всеми поверхностными наблюдателями еврею, как его основная сущность. Сверх того, что иное мог думать правитель о своих подвластных, вечно занятых обвинениями его перед лицом императора да составлением против него интриг, даже когда он был совершенно прав? На чьей стороне были первые несправедливости в великой ненависти, существующей в течение свыше двух тысяч лет между еврейской расой и остальным миром? Такого вопроса и ставить нельзя. В такого рода явлениях каждый факт есть результат действия и реакции, причина и результат. Эти обособления, цепи гетто, особые костюмы — конечно, акты несправедливые; но кто первый пожелал их? Тот, кто считал себя оскверненным соприкосновением с язычниками, тот, кто искал для себя обособления, старался создать отдельное общество. Фанатизм создавал цепи, а цепи удваивали фанатизм. Ненависть порождает ненависть, и нет другого способа выйти из этого заколдованного круга, как уничтожить самую причину ненависти, эти оскорбительные обособления, которых на первых порах желает и ищет каждая секта и которые впоследствии становятся их позором. По отношению к иудаизму современная Франция решила вопрос. Уничтожив все законные преграды, окружавшие израильтянина, она отняла у иудаизма его узкий и исключительный дух, — я говорю об его обрядностях и обособленности, — так что еврейская семья, переселившаяся в Париж, через одно-два поколения почти перестает вести еврейский образ жизни.

Было бы несправедливо упрекать римлян I века за то, что они не действовали таким образом. Между Римской империей и ортодоксальным иудаизмом существовал абсолютный антагонизм. Дерзкими, агрессивными, задирчивыми чаще всего были сами евреи. Идея общего права, которую римляне приносили с собой в зародыше, была антипатична строгим последователям Торы. Их духовные требования находились в полном противоречии с чисто человеческим обществом, без всякой примеси теократии, каким было римское. Рим основывал Государство; иудейство основывало Церковь. Рим создавал правительство светское, рациональное; евреи учреждали царство Божие. Неизбежна была борьба между этой узкой, но плодотворной теократией и самым абсолютистским светским Государством, какое когда-либо существовало. У евреев был свой закон, основанный на совершенно иных началах, нежели римское право, и по существу с этим правом непримиримый. Прежде чем они не были жестоко обузданы, евреи не могли удовлетвориться обыкновенной терпимостью, так как они были убеждены, что им принадлежат словеса вечности, тайна конституции праведного града. Они были в таком же положении, как современные мусульмане в Алжире. Наше общество, при всем своем бесконечном превосходстве, внушает им только отвращение. Их богооткровенный закон, гражданский и религиозный в одно и то же время, наполняет их гордостью и делает их неспособными к усвоению философского законодательства, основанного на простом изучении взаимных отношений между людьми. Прибавьте к этому глубокое невежество, которое препятствует фанатическим сектам отдавать себе отчет относительно сил цивилизованного мира и ослепляет их в отношении исхода той войны, в которую они легкомысленно вступают.

Одно обстоятельство в значительной степени поддерживало в Иудее постоянную вражду против империи, а именно, что евреи не принимали участия в военной службе. Повсюду легионы составлялись из среды местного населения, и, таким образом, при помощи ничтожных по численности армий римляне держали в своих руках огромные области. Римский воин и местные жители оказывались соотечественниками. В Иудее было не так. Легионы, занимавшие страну, набирались по большей части в Кесарее и Себасте, городах, находившихся в антагонизме с иудаизмом. Отсюда была полнейшая невозможность соглашения между армией и народом. Римские силы были в Иерусалиме заперты в своих укреплениях и находились как бы в непрерывном осадном положении.

Впрочем, не следует думать, что чувства различных отделов еврейского мира по отношению к римлянам были всюду одни и те же. Если исключить таких светских деятелей, как Тиверий Александр, которые сделались индифферентными к старому культу и на которых единоверцы смотрели как на ренегатов, весь мир смотрел на чужеземных завоевателей неодобрительно, но не все были готовы довести дело до восстания. В этом отношении в Иерусалиме можно было различать четыре или пять партий.

Во-первых, партий саддукеев и иродиан, остатки дома Ирода и его клиентелы, крупные фамилии Анны и Воетуса, в руках которых находился сан первосвященника; мир эпикурейцев и неверующих сластолюбцев, презираемых народом за их гордость, за недостаток у них набожности, за их богатства; это была партия по существу консервативная, которая видела гарантию своих привилегий в римской оккупации и хотя и не любила римлян, но сильно противилась революции.

Во-вторых, партия фарисейской буржуазии, партия порядочных людей, разумных, живущих в довольстве, спокойных, уравновешенных, преданных религии, соблюдающих закон, даже набожных, но не обладающих сильным воображением, достаточно образованных и знакомых с чужеземным миром; они ясно видели, что возмущение не может привести ни к чему, кроме гибели нации и храма. Иосиф является типом этого класса общества; участь его была та, какая всегда бывает суждена умеренным партиям в эпоху революции: бессилие, непостоянство и высшее огорчение — прослыть в глазах народа предателем своего отечества.

В-третьих, всякого рода экзальтированные сектанты, зелоты, сикарии, ассасины, странная смесь нищенствующих фанатиков, доведенных до крайнего бедствия несправедливостями и насилием саддукеев; они считали себя единственными наследниками обетований Израиля, возлюбленного Богом «бедняка»; питаясь такими пророческими книгами, как Еноха, как разные неистовствующие апокалипсисы, уверенные в том, что приближается царство Божие, они, наконец, дошли до высшей степени экзальтации, какая только была известна в истории.

В-четвертых, разбойники, люди без призвания, авантюристы, опасные паликары, плод полнейшей дезорганизации страны; эти люди, по происхождению большей частью идумейцы или наватеи, довольно мало интересовались религиозными вопросами, но они были главными виновниками беспорядков и находились в естественном союзе с партией экзальтированных.

В-пятых, благочестивые мечтатели, ессеи, христиане, евионим, спокойно ожидавшие царства Божия, набожные люди, группировавшиеся вокруг храма; они только молились и плакали. В их числе были и ученики Иисуса; но в глазах общества они были еще таким ничтожеством, что Иосиф даже не перечисляет их в ряду элементов, участвовавших в борьбе. Мы можем предвидеть, что в день опасности эти святые люди сумеют только спасаться бегством. Дух Иисуса, полный божественной силы для того, чтобы отвлечь человека от мира и утешить его, не мог внушить ему того узкого патриотизма, который создает сикариев и героев.

Разумеется, господами положения должны были сделаться экзальтированные. Демократические и революционные элементы иудаизма обнаруживались в них с устрашающей силой. Вместе с Иудой Гавлонитом они были убеждены в том, что всякая власть проистекает из злого начала, что царская власть есть дело рук Сатаны (такие правители, как Калигула, Нерон, поистине воплощенные демоны, только подтверждали со своей стороны эту теорию), и они скорее дали бы себя искрошить на куски, нежели назвали бы господином кого-либо, кроме Бога. В подражание Матафии, первому зелоту, который, увидав, что еврей приносит жертву идолам, убил его, они мстили за Бога ударами кинжала. Для них достаточно было услыхать, что какой-либо необрезанный упомянул о Боге или о Законе, чтобы постараться захватить его наедине и предложить ему на выбор: или подвергнуться обрезанию, или умереть. Исполнители этих таинственных приговоров, предоставляемых «руке неба», в уверенности, что на них лежит обязанность придать действительную силу грозной каре отлучения, каре, равносильной лишению покровительства законов и преданию смерти, образовали армию террористов среди полного разгара революционного кипения. Можно было наперед предвидеть, что эти смятенные головы, неспособные отличить своих грубых аппетитов от страстей, представлявшихся им в их неистовстве святыми, дойдут до самых крайних эксцессов и не остановятся ни перед каким безумством.

Умы находились под влиянием как бы непрерывной галлюцинации; потрясающие слухи распространялись повсеместно. Все грезили предзнаменованиями; апокалипсический колорит еврейской фантазии давал всему кровавый ореол. Все с ужасом рассказывали друг другу о кометах, мечах на небе, о битве в облаках, о свете, который ночью сверкал в глубине святилища, о противоестественных уродах, которые рождались от жертвенных животных в самый момент жертвоприношения. Однажды громадные медные ворота храма сами собой открылись, и их было невозможно запереть. На пасхе в 65 году около трех часов пополуночи храм в течение получаса был освещен, как средь белого дня; подумали, что внутри него загорелось. В другой раз, в день Пятидесятницы, священники слышали внутри «святая святых» шум, как бы производимый множеством людей, делающих приготовления к переезду и говорящих друг другу: «Уйдем отсюда! уйдем отсюда!» Все это, конечно, получало объяснение лишь впоследствии, но глубокая смута в умах была лучшим признаком, что подготовлялось нечто чрезвычайное.

Мессианские пророчества в особенности возбуждали в народе непреодолимую потребность волноваться. Невозможно мириться с участью посредственности, когда в будущем предстоит царская власть. Все мессианские теории для толпы резюмировались в пророчестве, будто бы взятом из Писания и гласившем: «Около этого времени из Иудеи должен выйти государь, который сделается владыкой вселенной». Бесполезно бороться логическими доводами против упорной надежды; очевидность не в состоянии бороться с химерой, к которой народ прилепился всеми силами своей души.

Гессий Флор из Клазомен был преемником Альбина в качестве прокуратора Иудеи с конца 64 или с начала 65 года. По-видимому, это был довольно злой человек; он был обязан должностью, которую занимал, влиянию своей жены Клеопатры, находившейся в дружбе с Поппеей. Вражда между ними и евреями вскоре дошла до последней степени ожесточения. Евреи стали невыносимы своей придирчивостью, привычкой жаловаться на всякую безделицу и недостаточным почтением по отношению к гражданским и военным властям; однако, по-видимому, и прокуратор, со своей стороны, доставлял себе удовольствие дразнить евреев и выставлять это напоказ. Так 16 и 17 мая в 66 году между иерусалимлянами и его войсками произошло столкновение по довольно пустому поводу. Флор удалился в Кесарею, оставив лишь когорту в башне Антонии. Это был весьма предосудительный поступок. Вооруженная сила обязана по отношению к городу, который она занимает и в котором обнаруживается народное возмущение, не предоставлять его во власть собственной ярости, пока не истощит всех способов сопротивления. Если бы Флор остался в городе, то нет никакого вероятия, чтобы иерусалимляне могли овладеть им и можно было бы избежать всех последующих бедствий. Раз Флор удалился, то этим уже предрешалось, что римская армия не вступит в Иерусалим иначе, как предав его огню и мечу.

Однако удаление Флора далеко еще не означало собой открытого разрыва между городом и римской властью. В этот момент Агриппа II и Вероника находились в Иерусалиме. Агриппа делал добросовестные попытки успокоить умы; к нему присоединились все умеренные; пытались даже воспользоваться популярностью Вероники, в которой для народного воображения возродилась ее прабабка Мариамна из династии Асмонеев. В то время, как Агриппа убеждал толпу на ксисте, Вероника показалась на одной террасе дворца Асмонеев, господствовавшей над ксистом. Все было тщетно. Здравомыслящие люди указывали, что война будет несомненной гибелью нации; к ним отнеслись как к людям, недостаточно верующим. Агриппа, испуганный и потерявший мужество, покинул город и удалился в свои владения в Ватании. Шайка наиболее пылких мятежников тотчас же выступила и, напавши врасплох, овладела крепостью Масадой, расположенной на берегу Мертвого моря, в двух днях пути от Иерусалима, и считавшейся почти неприступной. Это было уже явно враждебным действием. В Иерусалиме борьба между партиями мира и войны с каждым днем становилась все более ожесточенной. Первая из этих партий состояла из богатых, которые при катастрофе теряли все; ко второй кроме искренних энтузиастов принадлежала та масса пролетариата, для которой состояние народного кризиса, отменяющее обычные условия жизни, было выгодно во многих отношениях. Умеренные опирались на небольшой римский гарнизон, державшийся в башне Антонии. Первосвященником был человек малоизвестный, Матфия, сын Феофила. Со времени смещения Анны Младшего, который предал смерти Иакова, установилось как бы правило не назначать больше первосвященников из могущественных жреческих фамилий Анн, Канфер, Воетусов. Но истинным главой жреческой партии был бывший первосвященник Анания, сын Неведея, человек богатый, энергичный, малопопулярный, благодаря неумолимой строгости, с которой он пользовался своими правами, и в особенности ненавистный из-за дерзости и хищничества своих прислужников. По странной случайности, которая нередко случается во время революции, главой партии действия был как раз Елеазар, сын этого самого Анании. Он занимал важную должность начальника храма. По-видимому, его религиозная экзальтация была искренней. Доведя до крайности принцип, что жертвы могут быть приносимы только евреями и за евреев, он уничтожил жертвоприношения за императора и за благоденствие Рима. Вся молодежь пылала рвеньем. Одна из черт фанатизма, внушаемого семитическими религиями, заключается в том, что он с особенной силой обнаруживается у молодежи. Члены старинных жреческих фамилий, фарисеи, люди рассудительные и основательные, видели опасность. Выдвинули вперед ученых, пользовавшихся авторитетом, устраивались совещания раввинов, составлялись мемуары по каноническому праву, но все понапрасну: было уже ясно, что низшее духовенство принимает сторону экзальтированных и Елеазара.

Высшее духовенство и аристократия, отчаявшись добиться чего-либо от населения, преданного во власть самых неосновательных внушений, отправили послов умолять Флора и Агриппу как можно скорее вернуться и подавить восстание, указывая, что скоро будет уже поздно. По Иосифу, Флор добивался истребительной войны, которая бы стерла с лица земли всю еврейскую расу; поэтому он ничего не ответил. Агриппа отправил в распоряжение партии порядка отряд в три тысячи арабских всадников. Партия порядка вместе с этими всадниками заняла верхний город (нынешние армянский и еврейский кварталы). Партия действия занимала нижний город и храм (нынешние кварталы мусульманский, могариби, харам). Между обеими частями города началась настоящая война. 14 августа революционеры, предводительствуемые Елеазаром и Менахемом, сыном того Иуды Гавлонита, который первый 60 лет тому назад поднял евреев, проповедуя им, что истинный поклонник Бога не должен признавать никакого человека старшим, овладели верхним городом, сожгли дом Анания и дворцы Агриппы и Вероники. Всадники А1риппы, Анании, его брат и все старейшины, которые могли к ним присоединиться, укрылись в самых верхних этажах дворца Асмонеев.

На следующее утро после этого успеха инсургенты напали на башню Антонии; после двухдневного боя они взяли ее и зажгли. Затем они осадили верхний дворец и взяли его приступом 6 сентября. Всадникам Агриппы было предоставлено право свободно выйти. Что касается римлян, то они заперлись в трех башнях, носивших названия Гиппика, Фазаила и Мариамны. Анания и его брат были убиты. Как это обыкновенно бывает при народных восстаниях, вскоре между вождями победившей партии начались раздоры. Менахем стал невыносимым в своей гордости демократического выскочки. Елеазар, сын Анания, без сомнения раздраженный убийством своего отца, выгнал Менахема и убил его; остатки партии Менахема укрылись в Масаду, которая и была вплоть до окончания войны оплотом партии наиболее экзальтированных изуверов.

Римляне долго защищались в своих башнях. Доведенные до крайности, они сдались с условием, чтобы им была сохранена жизнь. Это им пообещали, но как только они сложили оружие, Елеазар приказал всех их убить, за исключением Метилия, примипилария когорты, обещавшего принять обрезание. Таким образом, римляне окончательно потеряли Иерусалим около конца сентября 66 года, почти спустя сто лет после взятия его Помпеем. Римский гарнизон в замке Махерон, опасаясь, что ему будет отрезан путь к отступлению, сдался на капитуляцию. Замок Кипрос, господствующий над Иерихоном, также попал в руки инсургентов. Возможно, что Иродиум был занят мятежниками также около этого времени. Слабость, которую обнаружили римляне во всех этих сражениях, представляется довольно странной и дает некоторое правдоподобие мнению Иосифа, что план Флора заключался в том, чтобы побудить евреев на крайности. Правда, что первый натиск революционеров бывает очень бурным, вследствие чего их трудно остановить, и дальновидные люди всегда предпочитают, чтобы они своими излишествами довели себя до утомления.

За пять месяцев восстание распространилось со страшной силой. Инсургенты не только владели Иерусалимом, но вступили в сношения через Иудейскую пустыню с областью Мертвого моря, где занимали все крепости; отсюда они подавали руку арабам, Наватеям, в большей или меньшей степени врагам Рима. Сторону мятежников приняли Иудея, Идумея, Перея, Галилея. Тем временем в Риме презренный тиран предоставлял первые должности империи самым гнусным и самым неспособным людям. Если бы евреи могли сгруппировать вокруг себя всех недовольных Востока, то владычеству Рима там наступил бы конец. Но, к несчастью для них, произошло как раз обратное; восстание евреев вдохнуло народностям Сирии удвоенную верность Римской власти. Ненависть, которую евреи внушили своим соседям в эпоху, когда римское владычество над ними находилось в состоянии как бы оцепенения, была достаточно сильна, чтобы возбудить против них врагов, не менее опасных, нежели римские легионы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.