Глава тридцать вторая

Правитель тотчас же сел на колесницу, приехал к Патриарху и сказал ему:

– Извини меня, я не был уверен, что твоя святость уже дома.

– Наше смирение всегда близко и всегда далеко от того, кто чего заслуживает, – ответил Патриарх.

– Знает, конечно, твоя святость, какой все приняло оборот? Вера ваша теперь здесь у всех в почтении.

– Воскрес Бог, и враги Его тают.

– Да, коварный Пеох убит тупым колом от руки своих же единоверцев, бабу Бубасту задушили.

Патриарх промолчал: его слова не стоила баба Бубаста, но правитель о ней продолжал, что ей забили рот и нос глиною и что теперь много разноверных людей просятся к сдвинувшим гору.

– Я этого ожидал, – сказал Патриарх.

– А я не ожидал этого и сознаюсь со стыдом, что я очень ошибся.

Патриарх улыбнулся и тихо заметил:

– Что делать? и Гомер ошибался.

– Да, я ошибся, и теперь прошу твою святость – давай помиримся: мы можем быть очень полезны друг другу.

– Ну, мне кажется, что нашему смирению теперь уже никто не нужен.

– А пусть твое всеблаженство вспомнит, что и Гомер ошибался.

Патриарх это вспомнил.

И они остались вдвоем изрядное время, беседуя без аколуфов и опахальщиков.

В этот же день к пресвитерам приходило много людей, желавших креститься, и епископ не знал, как ему поступить: ждать ли, когда их, по обыкновенному порядку, наставят катехизаторы, или, ввиду необыкновенных обстоятельств, крестить, нимало не медля, всех, кто пожелает.

– В этом я предоставляю тебе избирать то, что полезнее, – отвечал Патриарх.

Народ толпами шел к пресвитерам, прося их крестить. Крепкие же суеверы, настоящие «Рем-ен-Кеми», смотрели на это сумрачно и тихо шептали друг другу, что «это должно быть… Распятый Бог победит всех богов Кеми[107], и имя пророка Палестины пронесется по волнам священного Яро[108]… Это слышали птицы, которые ночуют в гнездах, устроенных ими в ушах статуи Аменготепа[109]»…