Германцы

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Германцы

Предварительные замечания

Германская старина обладает притягательной силой, имеющей достаточное основание. Исследуя иудейские и греческие источники нашей культуры, мы все-таки не забываем, что германский мир со времени падения Древнего мира представлял собой естественную основу ее развития и что еще и теперь в наших нравах и воззрениях продолжает жить многое из германского язычества. Симпатии наши возбуждает также поэтическая красота некоторых мифов и сказаний и нравственная строгость древних германцев, главным образом в племенных и семейных отношениях. Новейшая литература со времен романтики любит черпать из германской старины. При этом религиозные воззрения языческого периода, конечно, нередко идеализируются; преимущества германского характера, развившиеся в течение исторического процесса: тонкое чувство чести, нравственная строгость, уважение к личности – приписываются часто еще языческим предкам.

Не только изящная литература, которая, представляя действительность в преображенном свете, осуществляет лишь свое право, но и наука также часто высказывала о древнегерманской религии слишком высокое мнение. Иногда германскую религию относят к числу высших религиозных форм; в ней находят этическую глубину веры и глубоко религиозный трагизм, возвышающие ее над большинством других языческих религий и делающие из нее в известном смысле подготовительную ступень к христианству. Для опровержения этого нужно припомнить, на какой ступени культуры стояли все германские племена перед принятием христианства. Конечно, они уже не были дикарями; но немецкие племена, описанные у Тацита, и даже северные государства начала Средних веков, которые проявляли свою силу только в кровавых раздорах, завоевательных стремлениях и смелых морских походах, еще не возвысились над ступенью варварства. Во всяком случае, мы не отрицаем ни поэтического, ни нравственного чувства у этих германских народностей, но не следует искать у них того развития, которое дается религии только интеллектуальным образованием или исторической мыслью. Только христианство сделало из германских племен культурные народы, и, следовательно, древнегерманскую веру не следует рассматривать как культурную религию.

Размеры этого древнегерманского мира как во времени, так и в пространстве были очень обширны. Германское языческое время обнимает первое тысячелетие нашей эры. Если оставить в стороне скудные сведения античных географов о североевропейских морях и берегах и то, что могли рассказать классические историки о кимврах и тевтонах, то германские племена известны нам со времени Цезаря и Августа, а скандинавские народы перешли к христианству только около 1000 г. Первыми германцами, принявшими христианство, были готы во 2-й пол. в.; в V в. приняли христианство бургунды и франки, в 600 г. – англосаксы, затем постепенно другие немецкие народы и позднее всего – уже в IX в. – саксы. Скандинавы сделали первый решительный шаг около 1000 г. благодаря Кнуту в Дании, обоим Олафам в Норвегии и вследствие постановления исландского альтинга в самом 1000 году.

К этому же тысячелетию относится весь период переселения народов, благодаря которому германское население, или германское господство, распространилось по всей Западной Европе. Согласно общепринятому разделению, период этот начинается со вторжения готов в Византийское государство. В Италии мы сначала находим вестготов Алариха, потом, в конце V в., остготское королевство Теодориха, позднее два более темных столетия лонгобардского господства. Через Францию прошли несколько народностей, пока франки не основали там своего могущественного государства. В Испании поселились свевы и вестготы, а вандалы прошли через нее по пути в Африку. Бургунды и алеманны, тюринги, гессы и байи образовали государства на юге и в центре Германии, между тем как саксы и фризы населили берега Северного моря. В Англии с середины V в. основали свои государства англосаксы, а позднее поселились норманны и датчане. Викинги не только опустошали берега моря и приречные города внутри страны, но и сделались в некоторых странах оседлыми: так было в Нормандии, на островах Северного моря, в Англии и Ирландии; точно так же на востоке они дали России ее царствующий дом.

Вопросы о первоначальном отечестве германского племени и о распространении его различных отраслей мы должны предоставить археологии и этнографии.

Карта Германии эпохи императора Августа

Здесь мы намерены только вывести следствия широкого распространения германского язычества во времени и пространстве – следствия, необходимые нам для пользования материалом. Германская религия не есть религия одного цельного народа. Племена, о которых нам рассказывает так много в своем сжатом обзоре Тацит, – немецкие язычники, среди которых трудились ирландские и английские миссионеры; новообращенные народы раннего периода Средних веков, в преданиях и нравах которых сохранялось так много языческого; англосаксы в течение полутора веков своего язычества (450-600 гг.); скандинавы, с историей которых в течение столетия, непосредственно предшествовавшего их обращению, мы достаточно знакомы, – все они далеки друг от друга; они жили в столь несходных условиях, что нельзя прямо смешивать их в одну кучу. Последнее слишком часто пытались делать, причем создавали из самых разнородных черт картину, которой в том виде, как ее рисуют, не соответствует никакая определенная действительность. Правильного процесса исторического развития также нельзя искать в германском мире этого тысячелетия. Германцы этого периода часто жили в изменчивых условиях; во время своих передвижений и при образовании своих государств они воспринимали чужую кровь и чужие культурные элементы; они часто смешивались с кельтами и усвоили себе многое из наследия римского мира. Конечно, это относится больше к готам и франкам, чем, например, к скандинавам; тем не менее из того, что у некоторых германских народов действительно встречаются черты более чистого, хотя все еще только относительно чистого, характера, нельзя делать такие же заключения относительно общего германского достояния.

Но точно так же нельзя и совершенно отрицать общегерманские черты и в религии. Конечно, ни системы, ни истории развития германской мифологии не существует. О германской мифологии пишут так же, как о финской и славянской, только пользуясь более богатым материалом: истории религии, подобной истории египетской или индийской религии, здесь нельзя изложить. Но все-таки мы обладаем здесь не только одними отрывками, но можем обнаружить в этой области и широко разветвленные соотношения и связи.

Здесь мы наталкиваемся на много раз рассматривавшийся вопрос о единстве немецкой и северной мифологии. Можно ли еще и теперь соглашаться с положением Я. Гримма, "что если северная мифология не поддельна, то, следовательно, не поддельна и немецкая и что если немецкая мифология принадлежит древним временам, то, следовательно, также и северная"? Или следует вместе с Бугге, число сторонников которого, по-видимому, все еще растет, рассматривать северную мифологию почти целиком как создание позднейшего времени? Вопрос этот чрезвычайно труден и тесно связан с критикой источников. Здесь прежде всего можно установить двоякого рода положения, хотя и их достаточное обоснование выходит за рамки нашего исследования.

Германское оружие: железный меч в ножнах, отделанных бронзой, и железное острие копья

Во-первых, мифология в том виде, как она является перед нами в Эдде, представляет слишком очевидно продукт позднейшего времени, чтобы можно было ее рассматривать как достояние древних германских племен. Нужно, насколько возможно, проследить исторические влияния, которые просвечивают в оригинальных образах северной мифологии. Но, во-вторых, многочисленные имена и отдельные черты, одинаковые как в немецких, так и в северных верованиях и обычаях, не позволяют объяснять северные формы только чужими, негерманскими влияниями и на основании этого признавать их не имеющими цены для ознакомления с германской религией. И здесь и там – одни и те же боги, а также много сходного в культе.

Предметы германского домашнего обихода: стеклянный кубок, гребень и стеклянный рог для вина

Таким образом, во всяком случае остается верным, что в германской мифологии нужно разграничивать отдельные племена, народы и периоды резче, чем это часто делается; но в то же время верно и то, что не представляется никакого основания отстранять северную мифологию как совершенно чуждое, привнесенное извне или искусственно выдуманное образование. При всем различии единство этой группы народов остается твердо установленным также и в религии.

Исследование германской религии имеет для науки несравненно большее значение, чем исследование других религий, стоящих на той же ступени развития, например кельтской или славянской; этим значением германская религия обязана богатству материала, находящегося у нас в распоряжении в данном случае. Этим не только сильно увеличивается количество подлежащих обработке данных; некоторые проблемы общей науки о религии гораздо лучше могут быть поняты с точки зрения германизма, чем с какой-либо другой.

Ни в какой области нет более обильного, чем здесь, материала для сравнения сказаний; например, с сагой о Зигфриде, которая известна нам в столь многочисленных формах, критика может оперировать совершенно иначе, чем с теми комплексами сказаний, которые, подобно греческим, известны только в одной или в немногих неполных формах. Далее, кто хочет исследовать, имеют или нет значение для религиозно-исторических изысканий народные суеверия, тот необходимо должен при этом за исходную точку взять германский мир, так как его нравы, обычаи, сказки известны нам в таком объеме, с которым наши сведения о других народах не могут сравниться. Если желают понять, каким образом народ присваивает себе в области права и нравственности плоды чужой, более высокой культуры, то нельзя сделать ничего лучшего, как проследить отпечатки римской образованности в средневековом германском мире. Таким образом, как для общих религиозно-исторических, так и для культурно-исторических целей изучение германской старины имеет гораздо большее значение, чем можно было бы подумать, основываясь на недостаточной культурности древних немцев и скандинавов.

Но входить в рассмотрение занятий германистов мы здесь не будем. Мы не пишем истории науки, а излагаем германскую религию. Так как мы отметили, что попытка дать одну цельную картину была бы праздной, а изложить бесконечно разнообразные детали ее мы не можем, то в этом чрезвычайно трудном положении нам не остается ничего другого, как, сделав обзор источников, привести важнейшее из исторического материала.

Обзор источников

Источники, из которых мы черпаем наши сведения о германском язычестве, очень разнообразны, и ценность, приписываемая отдельным категориям известий, обусловливается преимущественно различием школ, на которые делятся германисты. Прежде всего, мы встречаемся с известиями греческих и римских писателей. То, что мы знаем из Страбона и Плиния о путешествии массалийца Пифеаса в IV веке до н.э., имеет главным образом географическую ценность. Древнейшее сколько-нибудь подробное сообщение о нравах германцев мы находим у Цезаря de В. G. VI, 21 и след. Несравненно ценнее написанный Тацитом трактат: "De Origine, situ, moribus ac populis Germanorum" ("О происхождении, положении, нравах и племенах германцев"). Хотя у Тацита резко выражена противоположность между свежим, естественным состоянием неиспорченных германцев и гнилостью римской цивилизации и хотя его слог носит риторическую окраску, тем не менее его "Германия" не есть ни роман, ни идиллия, а очень ценное собрание точных замечаний сначала о германцах вообще (гл. 1-27), потом об их отдельных племенах.

Пленный германец

Картина жизни германцев, которую изображает Тацит и которую мы можем обогатить еще некоторыми чертами из его истории и летописи, во всем существенном, несомненно, верна. Тацит дает чрезвычайно ценные, хотя не всегда ясные сведения по этнографии. Служение богам, согласно его описанию, было просто; изображений не было; германцы почитали в священных рощах "secretum illud, quod sola reverentia vident" (нечто тайное, видимое только их религиозному чувству); впрочем, они высоко ценили также мантику. Германских богов Тацит называет преимущественно римскими именами: Меркурий, Марс, Геркулес; у свевов он нашел служение какой-то Изиде, которую он считает за чужеземную богиню; пару братьев "nomen Aids" у нагарвалов он сравнивает с Кастором и Поллуксом. У соединенных ингевонских племен на одном из островов моря почиталась Nerthus (мать-земля).

После Тацита литература в течение нескольких столетий почти совершенно молчит о германцах, до тех пор пока эти последние с переселением народов не появились опять на горизонте римского мира; историки последнего периода древности и более ранние историки византийского периода занимались германцами: здесь мы имеем в виду Аммиана Марцеллина, Прокопия, который рассказывал о войнах Восточной Римской империи с персами, вандалами и готами, Агафия, который продолжал историю Прокопия, и других. В VI в. среди самих остготов возникла историческая литература: Кассиодор написал историю готов в двенадцати книгах – эта история потеряна; сочинение Иордана (не Иорнанда) "De Origine actibusque Getarum", напротив, дошло до нас; эта книга относится к 551 году.

Исследователь германского язычества должен будет изучить его следы также в исторических произведениях и хрониках Средних веков. Во франкских исторических рассказах Г ригория Турского (VI в.), в лонгобардских – Павла Диакона (VIII в., эти последние богаты народными сказаниями), в саксонских Видукинда, а также и в других светских и церковных историях и источниках можно найти кое-что из языческого периода. Особенного упоминания заслуживают исторические произведения Бэды Достопочтенного и Адама Бременского. Нортумбрийский монах Бэда, который писал свою "Historia ecclesiastica gentis Anglorum" в первой половине VIII в. и, следовательно, по времени стоял еще очень близко к язычеству в Англии, рассказывает о нем, однако, очень мало, так как его интерес был прикован исключительно к церковным предметам. Несколько более, хотя тоже немного, дает Адам Бременский, который издал свои "Gesta pontificum Hamaburgensium" во 2-й пол. XI в. В качестве каноника он стоял близко к бременскому епископу Адальберту, внимание которого было обращено на могучее развитие церкви на скандинавском севере. Два столетия спустя один зеландец из знатного рода, Саксон Грамматик, по поручению епископа Лундского написал на изящном латинском языке 16 книг своей "Historia danica". Это сочинение, источники которого в последнее время тщательно исследованы, имеет большую ценность как для сказаний, так и для древнейшей истории Дании; мифы, которых имеется у Саксона несколько, он объясняет евгемеристически. Рядом с этими историками должны быть упомянуты еще биографы, которые описали жизнь некоторых миссионеров среди язычников-германцев и излагают многие черты германского язычества; таковы Ионас из Бобио ("Vita Columbani"), Римберт ("Vita Ansgarii") и другие.

Совет старейшин у древних германцев. По рельефному изображению на колонне Марка Аврелия

Непосредственных остатков немецкого язычества немного. Мы не говорим о находках доисторического периода. Важны многочисленные надписи по течению Рейна и повсюду, где римские легионы посвящали алтари различным богам; но вопрос о том, имеем ли мы здесь дело с римским, кельтским или германским божеством, часто остается нерешенным. Не следует низко оценивать мифологические данные, основанные на именах мест и лиц в Германии и Англии; они сообщают некоторые сведения о распространении племен и культов. Именно англосаксонские родословные, дошедшие до нас, сообщают нам о господствовавшем у германцев обычае возводить княжеские роды к мифическим предкам. Единственный сохранившийся у нас текст, относящийся к немецкому язычеству, состоит из двух магических изречений, найденных Г. Вайтцем в 1814 г. в Мерсебурге в одной рукописи X в. К еще более раннему времени, к VIII в., относят отрывок, который известен под именем молитвы Вессобруннера и в котором в стихах с аллитерацией прославляется величие Бога перед творением. Хотя здесь мы имеем дело с христианским произведением, тем не менее история религии не может пренебречь той чертой, что Бог, окруженный своими духами, описывается как самый добрый из людей. То же можно сказать и о "Гелианде", Мессиаде IX в., и о "Муспилли", или поэме о пожаре мира и Страшном суде: обе они примешивают к христианской теме некоторые языческие черты.

Разнообразно переплетенные образы героических сказаний у южных германцев коренятся в бурях переселения народов, у северных – в периоде смелых морских походов. Национальные сказания остготов рассказывают об Эрманарихе, о великом Теодорихе и о круге его героев, между которыми фигурируют Гильдебранд и Гадубранд. У бургундов и рейнских франков находится родина сказания о Нибелунгах и целого комплекса сказаний, героем которых является Зигфрид. Южные германцы создали сказания о Гильде и Кудруне; англосаксы привезли из своей родины в Голыитейне и Шлезвиге в Англию сказание о Беовульфе. У различных народов мы встречаем в более или менее развитом состоянии много другого материала для сказаний; таковы: Вольфдитрих и Ортнит у франков, Вальтари во франко-аллеманском цикле; у многих племен были распространены рассказы об искусном Виланде, которые, может быть, происходят из Нижней Германии; рассказы о Гельге были в Дании, о Старкаде – в Норвегии; о последнем говорит сообщенный нам Саксоном цикл песен.

Эти героические сказания представляют самое важное и самое богатое из того наследства, которое нам оставила германская старина, и поэтому некоторые исследователи не без основания делали их центром своих работ. Некоторые из них, как остготское сказание о Теодорихе (Дитрихе) и франко-бургундское – о Зигфриде, странствовали на большом пространстве, многократно комбинировались друг с другом, в многочисленных формах были фиксированы немецкой и северной литературой, дошли до датчан и англосаксов. История литературы и наука о сказаниях уже оказали достойное внимание на изучение этих странствований и образований (песня о Нибелунгах, героические песни Эдды, Вользунга-сага, Вилькина-сага, датские Kaempeviser).

Рассматривая теперь то, что дают эти изыскания для истории религии, мы должны взять за исходную точку знаменитую статью, в которой уже Я. Гримм в главных чертах правильно определяет двоякое отношение героического сказания к истории и мифологии. Нельзя отрицать, что германское героическое сказание, как указано выше, имеет своей основой определенный исторический период; это обстоятельство является предостережением для мифологов, которые из страха перед эвгемеризмом отрицают в народных сказаниях всякое отношение к истории. Но рядом с этим в героических сказаниях, несомненно, есть и много мифологического. Смерть Зигфрида, золото, к которому пристает проклятие, сокровище, из-за которого происходит бой, бесконечная битва воинов, постоянно вновь оживающих после смерти, в Гиатнингавиге, бой Беовульфа и Гренделя, искусный кузнец и т.д. – все это не может быть рассматриваемо как исторические события, но должно считаться за мифические формулы. Несомненно, попадают на ложный след, когда, отрицая самостоятельное образование героических сказаний, рассматривают их просто как поблекшие мифы о богах и ставят малооправданный вопрос, представляет ли Зигфрид или Беовульф Одина, или Бальдера, или Фрея. Героическое сказание ведет самостоятельную жизнь; оно свидетельствует об изобилии мифических воззрений у язычников-германцев, и эти воззрения в связи с историческими воспоминаниями породили имеющиеся у нас эпические произведения.

Несомненно, ни одна из тех форм, в которых мы обладаем германским героическим сказанием, не происходит непосредственно из языческого времени. Более всего приближается к последнему Беовульф – эпос, в котором заключаются сказания языческого происхождения, хотя он и составлен одним англосаксонским христианином. Но трудно определить в частностях, насколько здесь, как и в сказаниях о Гильде и Кудруне и о Нибелунгах, выражены языческие нравы и образ мыслей. Несомненно, что рядом с историческими и мифическими составными частями содержания не следует забывать и чисто поэтической стороны.

Древнегерманский гроб. Погребение умерших в стволах деревьев

Блага, к которым стремятся люди, нравы, характеры переносят нас в атмосферу, в которой просвечивают еще едва прикрытые языческие воззрения. Конечно, здесь прежде всего имеется в виду не средневековая форма сказания в верхненемецкой песни о Нибелунгах. Но то, что мы составляем наше представление о древнегерманских идеалах и мотивах на основании того, что мы видим в Сигурде (Зигфриде), Гагене, Беовульфе, Старкаде, имеет свое оправдание.

Многие считают главным источником германской мифологии "никогда не останавливающийся поток живых обычаев и сказаний" – в "изобилии суеверия" (Я. Гримм), в многочисленных сагах и сказках, нравах и обычаях, сведения о которых на германской почве собраны в таком изобилии и разнообразии, как нигде в другом месте. Часть этого материала обработана была в литературе, большую же часть нужно было собрать из уст народа или из народных обычаев.

Что касается первой части, то сюда относится большая часть средневековой литературы: прежде всего, церковные сочинения, законы и постановления, формулы клятвенного отречения, правила покаяния, проповеди, homilia de sacrilegiis (проповеди о кощунствах); отсюда мы узнаем о всякого рода вещах, которые казались священникам дьявольским наваждением: о колдовстве и прорицании, о почитании деревьев и воды. Но всякого рода народные суеверия содержатся и в светских сочинениях и сборниках, подобных сборнику Гервазия из Тильбури, или "Gesta Romanorum", или еще более поздней Циммеровской хронике, относящейся к XVI в., а также в народных песнях. Но гораздо богаче этого собранного из литературы материала источник устного предания; книжный рынок в Германии, Франции, Англии в последние десятилетия переполнен почерпнутым отсюда материалом. Ценность этого материала как источника для мифологии определяется очень различно. Со времени Я. Гримма привыкли относить к германскому язычеству почти все, что находили в обычаях и сказаниях; а с другой стороны, учение Тейлора об оживании и переживании другим путем приводило к тому же заключению, именно что суеверие, живущее в народе, есть остаток древнего язычества. Сравнительная школа, напротив, была склонна видеть в народной вере "низшую мифологию" и объяснять сказки как популярную передачу мифов о богах и героических сказаний. Но, в том или ином понимании, всеми было признано, что мифология не может обойтись без этого народного предания.

Впрочем, после того как благодаря школе Мюлленгоффа получил распространение более исторический способ рассмотрения, и с этим материалом выучились обращаться иначе. Во-первых, ясно, что не все живущее в народе древне и имеет языческое происхождение. Кое-что из того, что Я. Гримм считал за народное и за изобилующее мифическими элементами, произошло в Средние века просто из поэтического языка или каким-нибудь иным путем. Должно, следовательно, яснее разграничивать старое и новое, чужое и туземное, искусственное и народное. К этому присоединяется то, что иное кажется народным, не будучи таковым на самом деле. Сказки, живущие в устах народа, не суть самопроизвольные продукты народной фантазии, но находятся, как это отчасти доказано, в литературной зависимости от индийских и арабских рассказов. Это побудило в свое время Маннгардта видеть истинное народное предание не в сказках, но в народных обычаях, в вере в души деревьев и демонов хлеба. Но и в этом отношении германцы не отличаются от других народов: уже Маннгардт описал аналогичные явления в римских и греческих обычаях культа, и подобные явления встречаются также у отдаленных друг от друга народов, совершенно не родственных в племенном отношении. Таким образом, народные сказания и нравы совсем не такой верный источник для германской мифологии, как это часто предполагали.

Но, несмотря на такие важные ограничения, этот столь богатый материал народных суеверий все-таки остается обильным и необходимым источником для мифологии. Согласие простейших формул сказок с ядром некоторых героических сказаний и мифов о богах требует себе объяснения. Смешение языческих и христианских элементов во многих современных нравах, в крестьянском, а также и в праздничном календаре должно быть, насколько возможно, обосновано исторически. Характерные особенности германской народной веры в отношении эльфов, карликов и великанов, неистового войска и дикой охоты должны быть исследованы как относительно различия, так и относительно связи их с родственными или соседними группами народов, именно с кельтами. Наконец, и здесь исторический метод овладел материалом и опроверг мнение, по которому сказания и нравы совсем не должны были пониматься в связи с условиями места и времени. Многочисленные собрания народных суеверий отдельных местностей в Германии и Англии непосредственно показывают, что и в отношении этого материала мы должны принимать во внимание не столько этнографические аналогии, распространенные по всему миру, сколько определенную форму предания, непосредственно связанную с местностью и племенным характером данного народа.

Вессобрунская молитва. Рукопись IX века. Мюнхенская придворная и государственная библиотека

Обращаясь теперь к северной литературе, мы прежде всего замечаем, что письменность там, за ничтожными исключениями, появилась после перехода к христианству. Из языческого времени произошли некоторые стихотворения древних скальдов, которые сохранились до нас или целиком, или в отрывках, будучи включены в позднейшие исторические сказания. Эти скальды не были ни жрецами-друидами или бардами, ни цеховыми мастерами пения. Они были придворными поэтами времени викингов (около 800-1000 гг.) и в палатах вождей и знати прославляли их геройские подвиги. Их поэзия была, следовательно, обращена к интересам настоящего; вожди заботились о том, чтобы сопровождающий их скальд мог хорошо видеть их военные походы, и ожидали от него песни (драпа), за которую они богато награждали. Таким образом, скальды были истинными сынами времени, когда слава и золото представляли блага, которых добивались с наибольшим усердием. Их поэзия была ученой и искусственной; она состояла из ряда перифраз и метафор, причем самые простые вещи говорились иносказательно. Этот поэтический язык теперь кажется нам наивным и варварским; но это была настоящая "охота за образами", при которой для обозначения одного и того же употреблялся ряд часто очень натянутых перифраз. Эти поэтические метафоры назывались kenningar; они были разнообразны, и многие из них заключали в себе мифическое содержание. Для познания мифологии эта поэзия скальдов важна именно потому, что она с несомненностью доказывает древность и подлинность многих главных мифов, так как то, на что с ясностью намекают песни скальдов IX в., не могло, конечно, быть составлено искусственно на христианской основе в позднейший период Средних веков.

В близком родстве с поэзией скальдов стоят те песни, которые мы имеем в эддах. Только эти песни – анонимные, между тем как имена и отношения придворных поэтов мы знаем с точностью. В 1625 и 1641 гг. в Исландии на одном пергаменте были впервые найдены прозаическая и поэтическая Эдды. Епископ Бриниольф, сделавший последнюю находку, был так поражен ею, что высказывал о ней самые странные суждения, будто это только тысячная часть чудесной Эдды, которая, в свою очередь, составляет лишь часть "ingenies thesauri totius humanae sapientiae conscripti a Saemundo sapienti" (великого сокровища всей человеческой мудрости, записанного мудрым Семундом). Оба собрания доныне удержали за собою название Эдд (бабка, теперь чаще переводится словом "поэтика"); поэтическую Эдду приписывали мудрому Семунду, что и сохранено условно, хотя само по себе в высшей степени невероятно; творцом прозаической Эдды с большей достоверностью считается Снорри.

В высшей степени запутанными являются главным образом вопросы о поэтической Эдде. При этом следует различать содержание от составления; даже там, где удалось столковаться относительно последнего, относительно происхождения материала еще ничего не решено. Самый сборник не имеет никакого определенного размера, и число и порядок песен не везде одинаковы. Понятно, что собрание песен, в которых мифический и героический материал изложен не в официальной форме, но в произвольной версии и которые притом не претендуют на канонический авторитет и не служат богослужебным целям, не является строго определенным. Кроме того, они, как известно, были впервые собраны в христианское время; следовательно, никакие религиозные соображения при этом не имели значения. Относительно их отечества (Норвегия, Исландия, Западные острова, некоторые песни в Гренландии) и времени составления мнения сильно расходятся. Если мы вместе с Финнуром Ионсоном отнесем не только важнейшие из этих песен, но и наибольшее их число к IX в. в Норвегии, то тогда они должны принадлежать к переходному периоду между язычеством и христианством, что, конечно, всего вероятнее. Во всяком случае, ни одна из песен не выходит из пределов времени викингов.

Когда поэтическая Эдда называется более древней, то это верно постольку, поскольку в прозаической Эдде цитируются песни поэтической или предполагается существование этих песен; но это не относится ко всем песням и к собранию как таковому. С этой оговоркой можно придерживаться обычных обозначений.

Поэтическая Эдда содержит песни о богах и героях. Первых песен насчитывают около пятнадцати. Они очень разнообразны по тону, ценности и характеру, и с некоторыми из них связаны трудные вопросы. Многие содержат главным образом кеннингары – ученую поэзию скальдов: мы разумеем Альвисмаль, Гримнисмаль, Вафтруднисмаль, где мы встречаем более или менее важный мифологический материал в смеси с номенклатурой скальдов. Более непосредственно мифологическими являются Скирнисфёр и Тримсквида, которые выделяются среди песен о богах также своим поэтическим достоинством. Первая рассказывает миф о Фрее и Герде, вторая – миф о Торе, который возвращает свой молот из Иотунгейма; обе обработаны уже несколько на сказочный манер. Еще в другом роде – Волюспа, изречения Валы (пророчицы): это в некотором отношении важнейшая, а по мнению некоторых, и старейшая из песен Эдды; последнее, впрочем, невероятно. В ней говорится о происхождении вещей, о мировой драме и о конце ее; и содержание, и критика текста, даже после мастерского изложения Мюлленгоффа, представляют еще некоторые трудности. Не менее трудна песнь, называемая Локазенна и изображающая спор, в котором Локи на пиру у Эгира бранит остальных богов: в этой песни усматривали и трагическое настроение, и фривольную насмешку. Но стихотворение заканчивается победой Тора над клеветником Локи. Эта песнь важна также по намекам на некоторые мифы, неизвестные из других источников. К числу наиболее интересных во всех отношениях песен принадлежит Гавамаль; она состоит из нескольких отдельных частей – этических и магических изречений с мифическими эпизодами; она представляет сама по себе маленький сборник, который более всего приближает нас к действительной жизни с ее нравственными воззрениями и руническим волшебством. Из названных примеров уже достаточно видно значительное разнообразие характера этих песен, если даже и не приводить остальных.

О героических песнях, числом около двадцати, мы можем сказать еще короче. Большинство из них излагает материал, относящийся к циклу сказания о Нибелунгах, но здесь этот материал не переработан в одно эпическое целое, а рассказывается по отдельным частям. Эти песни Эдды, материал которых, вероятно, был привезен на север два раза, представляют в некоторых своих чертах более древнюю форму саги, чем песнь о Нибелунгах; тем не менее они во многих случаях не согласны и одна с другой и указывают на несколько форм сказания. Среди героических песен Эдды Волюндарквида (сказание о кузнеце Виланде), вероятно одна из древнейших частей сборника, также принадлежит к общему немецкому и северному циклу саг. Но действительно богатый запас сказаний собственно севера представлен здесь только песнями о Гельге.

Название "Эдда" (поэтика) принадлежит собственно прозаическим сочинениям. Важнейшее между ними – Гильфагиннинг, или, по первоначальному заглавию, "Fra asum ok ymi"; в нем излагается космогония и рассказываются преимущественно мифы о Торе и Локи; оно представляет для нас значение хорошего мифографа. Оно имеет форму беседы, в которой Г ильфи получает сведения о происхождении мира, о стихиях, богах, богинях и эсхатологии. В качестве источников употреблены шесть эддических песен о богах, потом ученая поэзия скальдов и краткие мифологические рассказы (frasagnir). Составителем, как ясно указывает введение (formali), был христианин, для которого древняя религия представляла уже пройденную ступень, но все-таки была национальным достоянием. Ем целью было исторически приблизить древнюю веру к христианскому сознанию, но главным образом сохранить рассказы, знакомство с которыми было, безусловно, необходимо для понимания поэтического языка. Этот трактат довольно единогласно приписывается исландцу Снорри, так же как и другая статья под заглавием "беседы Браги". Еще единогласное приписывают Снорри главную роль в приведении "Скальды" в ее теперешний вид. "Скальда" содержит объяснение мифологического, поэтического языка Гейти и Кеннингар и искусственное стихотворение (hattatal) с большим числом метров.

Страница древней рукописи Старшей Эдды (Codex regius). Королевская библиотека в Копенгагене

Таким образом, мы видим, что составлением Эдды занимались преимущественно в Исландии. Этому острову принадлежали историки: Ари (1067-1148), который написал отчасти потерянную историю норвежских королей и колонизации Исландии; Семунд Сигфуссон (1056-1133), основавший в Одде школу, где при его внуке воспитался великий Снорри. Этот Снорри Стурлуссон (1178- 1241), поэт, историк (он составитель главного исторического сочинения Геймскрингла) и государственный человек, был несколько раз законодателем в Исландии; он посещал Норвегию и наконец пал жертвой мести норвежского короля. Рядом с этими тремя именами можно поставить только еще имя Стурлы (1214-1284), который написал историю рода Стурлунгов. Рядом с этими сочинениями, в Исландии и позднее в Норвегии, появилось много анонимных исторических рассказов – саг, большей частью перемешанных со стихами скальдов. Из саг мы узнаем о христианской проповеди в Исландии (Торвальд-сага), о судьбах Оркнейских и Фаррерских островов, о приключениях морских королей (викингов), которые основали в земле Вендов Иомсбург, о деяниях датских и норвежских королей. Древнейшие и важнейшие из них – это исландские саги, которые рассказывают об отдельных лицах и фамилиях. В этом отношении ни одна сага не равняется с прекрасной сагой о Ньяле, в которой подчеркивается святость права и закона. Важны для знакомства с древними нравами и воззрениями также и другие, более значительные исландские саги, которые большей частью появились в конце XIII в.: таковы саги о Эйрбиггии, Лаксаделе, Эгиле и Греттире, таковы также более мелкие саги, сохранившиеся в довольно значительном количестве. Еще к другой категории относятся мифические и героические сказания: таковы Вольсунга-сага, Вилькина-сага и проч. Наконец, в позднейшее время, главным образом в XIV в., появилась поддельная сага, лжесага, искусственное произведение, явно указывающее на упадок этой литературы. Кроме того, в северную литературу проник из чужих краев любимый в Средние века романтический материал: истории Александра, Карла Великого и т.п. При исчезновении саг на первый план выступили летописи, которые, черпая из древних источников, подробно пересказывали историю; между ними скучная Flateyarbook XIV в. сохраняет свое важное значение для науки благодаря содержащемуся в ней материалу. Хотя вся эта литература появилась в христианское время, тем не менее она важна для знакомства с язычеством, о котором в ней отчасти говорится и нравы которого проникли далеко в Средние века. Это в столь же сильной степени относится и к собраниям древних законов, как к исландским Gragas (серый гусь), так и к норвежским; с ними следует также сравнить то, что известно о правовых отношениях в древнем германском мире.

Исторические отношения

Изложенное показывает нам, что о развитии древнегерманской религии не может быть и речи. Если бы источники были изобильнее, то можно было бы попытаться изобразить в ряде отдельных картин религию различных племен и периодов; но и достижение этой цели еще далеко от нас. Однако в некоторых частях мы уже можем различить более старое и более новое, иностранное и германское. Такие попытки уже делались, но часто на основании предвзятых исходных позиций. Не вдаваясь в критику этих опытов, мы приведем только некоторые из главнейших положений.

Как повсюду, так и здесь самое начало ускользает от нашего взора. С известиями Цезаря и Тацита германцы вступают на историческую сцену в качестве полукочевых племен; но их политическое состояние и религиозный культ имеют уже известную определенность и устойчивость. Происхождение их религии из первобытного монотеизма так же мало может быть доказано, как и происхождение ее из дуализма или анимизма; и то, и другое представляет теорию, которая навязана фактам, но не выведена из них. Известно, что и германской мифологии досталась часть первобытного индогерманского наследства. Сюда относится бог неба Цио-Тивац, на которого со времени Мюлленгоффа смотрят как на главного бога германских племен, и притом не без основания, хотя признавать надпись Marti Thingso в Housestead’e в Северной Англии за высший пункт, с которого можно обозреть германскую мифологию в ее первоначальном единстве, – преувеличение. Сведения Тацита противоречат этому взгляду лишь косвенно; он знает за главного бога у западногерманских племен Меркурия, но он несколько раз упоминает о важном положении Марса у многих племен.

Мегалитические постройки – Стоунхендж близ Сальсбери

Здесь можно было бы также указать, что Тацит "слишком часто умалчивает о самых важных моментах" (Моммсен).

В те времена, относительно которых дошли до нас древнейшие исторические известия, германцы испытали влияние народов более высокой культуры – кельтов и римлян, с которыми у них были оживленные сношения. Поэтому-то и трудно отделить у них национальное от чужого. Кроме того, исторические известия на несколько столетий почти совершенно покидают нас. Мы почти совершенно ничего не знаем об отношениях внутри Германии в промежуток времени от Тацита до переселения народов. Это переселение народов само образует заключительный акт пограничных битв между римлянами и варварами и многовековых многочисленных походов кельтов и германцев на юг. Но мир, в котором поселились германцы, не был для них совершенно чужим. Уже с начала императорского периода германцы в постоянно возрастающем числе входили в состав империи в качестве колонистов или солдат, а под конец также в качестве могущественных министров. Следовательно, они усвоили себе кое-что римское, и, во всяком случае, в этот промежуток времени не было места для самостоятельного развития их собственных религиозных установлений и воззрений. Однако не следует думать, что поэтому они потеряли все самобытное. Мы уже определили древнегерманское достояние в мифических составных частях, которые срослись с историческими сказаниями из времени переселения народов в одно героическое сказание. Нельзя отрицать древнегерманского характера и в некоторых чертах периода обращения в христианство. Но мы не можем соединить эти черты в одну целую картину религии.

Иначе сложились условия для северных племен. Хотя страна, из которой переселились в Англию англы и саксы – Голштейн, Шлезвиг и Ютландия, – и не лежала совершенно вне кругозора римлян, но все-таки находилась вне области их влияния. То, что эти племена перенесли отсюда в свое новое отечество, было чисто германским достоянием. В самой Англии они также в течение более долгого времени оставались довольно несмешанными. Здесь ход дела был не таков, как в Галлии, где германцы овладели наследством римско-галльской культуры. Римское господство в Британии уже исчезло прежде, чем там поселились англосаксы; с туземным населением, христианами-бриттами, поселенцы мало смешивались, они их просто оттеснили. Поэтому англосаксонская литература имеет для нас высокую ценность. Хотя она и происходит из христианского времени, тем не менее в своих магических изречениях и особенно в героических сагах она сохранила для нас древнеязыческие представления. Богатый мир сказаний и мифов, о котором Беовульф отчасти нам сообщает, отчасти позволяет догадываться, мир, интересные параллели которому доставляют датские саги и даже голштинские народные суеверия, дает нам возможность взглянуть на то, что северные германцы создали без постороннего влияния. То же самое относится и к некоторым отдельным частям из Саксона, например к песням о Старкаде. Такие создания германской поэзии, образовавшиеся в своих существенных чертах еще в языческое время, составляют важное вспомогательное средство для критики немецких героических сказаний и северной мифологии.

Завоевание англосаксами Англии, а также поход Хоцилайка (Hygelac) к берегам Северного моря (начало VI в.) были прологом к походам викингов, благодаря которым норвежцы и датчане со времени около 800 г. находились в постоянных сношениях с Францией и Британскими островами; при этом они не только опустошали берега и страны далеко вверх по течению рек, но также основывали поселения и государства в Ирландии, Нормандии и Англии. Эти живые отношения к христианской культуре должны быть приняты в расчет в несравненно большей степени, нежели влияние основанной также около 800 г. миссионерской епархии Гамбург – Бремен, которая предприняла обращение скандинавского севера, но достигла лишь ничтожных результатов. Напротив, многие датчане и норвежцы, пробывшие подольше в Англии или Ирландии, получили большее или меньшее понятие о христианстве. Исландцы сначала имели особенно оживленные сношения с Ирландией. X в. представляет время постепенного внедрения христианских влияний в среду скандинавского населения. К середине X в. на норвежском престоле сидел король Гакон Добрый (935-961 г.), который, будучи воспитан в Англии при христианском короле Адельстейне, сам сильно тяготел к христианству и, может быть, даже был христианином; но он натолкнулся на такое враждебное отношение, что должен был отказаться от мысли обратить в христианство свою страну. Этого достигли позднее на одно поколение храбрый Олаф Триггвазон и после ранней смерти последнего Олаф Гаральдсон (позднее причисленный к святым). С историей этих князей мы знакомы подробно; впрочем, она не свободна от легендарных прикрас.

Уменьшенный снимок одной страницы Codex Argenteus из Упсалы. Отрывок из готского перевода Библии, сделанного епископом Ульфилой (из Нагорной проповеди с большею частью "Отче наш"). Написан в IVв. н.э.

В этот промежуток времени, при переходе от язычества к христианству, в Норвегии и Исландии возник тот цикл представлений, которые вошли в некоторые рассказы (саги) и песни Эдды; многие из этих песен прямо относятся к X в. Следовательно, они возникли не без побуждения со стороны более высоких культурных элементов, которые влияли на еще неразвитых скандинавов из Англии и Ирландии. При этом нужно иметь в виду и христианские мысли, и кельтские саги и поэзию, и, наконец, также классическую литературу, которую особенно усердно изучали в Ирландии. Вопрос о степени, в которой выказывалось действие этих различных сторон, является у современных ученых еще очень спорным. Впрочем, некоторые данные напоминают о необходимости при оценке этих чужих влияний быть осторожным. Таковы, во-первых, произведения искусства, золотые украшения, драгоценности, рога и т.д. с мифическими сценами. По Ворсаэ (Worsaae), Стефенсу и другим, эти предметы должны быть древнее периода викингов; а так как в них представляются известными разнообразные мифы, то в этих предметах может содержаться доказательство того, что истории Одина и Фригга, Бальдера и Локи, может быть, уже около 700 г. были в существенных своих чертах известны на Севере. Подобного же результата достигает Финнур Ионсон через рассмотрение кеннингаров из древнейших стихов скальдов; эти стихи предполагают уже известным столь же значительный список мифов, какой был и в конце IX в.

Волшебное заклинание. Рукопись X века. Мерзебург

Таким образом, несомненно, что признать северную мифологию за чисто искусственный продукт, возникший около времени появления христианства или даже позднее, было бы не только невероятно само по себе, но и противоречило бы действительным фактам. Искусственная поэзия скальдов нашла уже целую сокровищницу рассказов, развила ее, фиксировала, но при этом и перемешала с чуждыми чертами.