О ЛИЧНОСТИ-ПЕРСОНЕ

О ЛИЧНОСТИ-ПЕРСОНЕ

Опыт «персоны», повидимому, весьма редкое явление в мире. Обычно мы, люди, имеем опыт индивидуальности, иначе говоря, последней степени деления; погречески это выражается термином «атомон» (атом). Если принять это определение в том смысле, что, разделив или разложив его, мы теряем вместе с тем ту сущность или ту природу, к которой относился сей атом, а не в том, в каком мыслили мы ранее сей термин, то есть что его «нельзя разделить, разложить». Итак, живя в повседневности сей опыт ограниченности индивидуума (термин, который мы склонны смешивать с персоной в обычном социальном словоупотреблении, особенно на Западе), мы действительно не без труда поймем «восточных», отвергающих персональное в Божественном Абсолюте. Для них сей термин выражает прежде всего ограниченность, лимитацию. И в этом смысле я понял их в начале моего увлечения Востоком. Но затем постепенно открывалось мне иное, вернее, иные измерения в Бытии Божественном и космическомтварном.

Для нас, христиан, ясно, что заповедь о любви зовет к осознанию сего принципа персоны. Вне любви — мы не живем никакой персоны; ни своей, ни иного существа. Поскольку религии Востока, в сущности, суть религии «естественные», «антропоморфические», постольку «новая» заповедь Христа о любви им будет неведома. И действительно, невозможно жить заповеди Христа в перспективе Востока, сверхперсонального по своей догматической установке.

Когда открылся мне Христос как Живой Бог Абсолют, живая вечность, а вместе с тем и как Первообраз человека, тогда во Христе и через Христа я стал стремиться и в моем маленьком существовании осуществить сознательным усилием, подвигом, сотрудничеством с Богом моим Творцом сей ОБРАЗ ХРИСТА, вся и все в Себе носящего, все объемлющего, всему дающего Свет и Жизнь, никого не уничижающего, никого не сокрушающего Своим могуществом, но созидающего всех, любящего всех, даже до последнего и малейшего, влекущего к Себе все тварное, призванное к Бытию из НЕБЫТИЯ волею Творца.

Если возвращусь к воспоминаниям о моем духовном поиске, то должен буду еще договорить о том, как иногда развивался мой опыт.

С одной стороны — стремление совлечься всего преходящего, всего относительного, дабы перешагнуть некий невидимый предел в моем сознании, когда живым станет мое осознание моей безначальности, моей беспредельности, моего «единосущия» с Истоком всякого бытия. Эта грань, когда нужно было постепенно приготовить все мое существо к тому, чтобы отрешиться и от моего персонального существования, представляла для меня непроходимый порог. Непроходимый не потому, что я боялся потерять мое маленькое индивидуальное существование, мою «душу» или что-то в этом роде. Нет. Но потому, что это было для меня до конца парадоксальным, паралогическим: не в плане мышления, но в плане некоего иного порядка восприятия бытия, иначе говоря, «онтологически» неприемлемым. Так я приблизился к некоему состоянию, когда Откровение, данное Моисею: «Аз есмь Сый», приняло для меня мой, личный характер. Эти слова Писания я воспринял как Откровение о Персональное™ Абсолюта. «Аз есмь Сый» — то есть вся полнота Бытия заключена в ПЕРСОНЕ, ничего нет далее этого Начала. Бытие, понимаемое как «Сущность», и Персона — тожественны. Это тожество Абсолютного Бытия и Абсолютной Персоны немедленно привело к осознанию того, что если мы, люди, по образу Божию, то мы тоже персоны... но в настоящей данности нашей мы еще не актуализированные персоны, а лишь творимые из ничего. Мы станем персонами лишь по завершении актуализации той потенции, которая, как чистая потенция, в начале творится Богом. В своем конечном осуществлении человеческая персона тоже должна стать до конца актуализированною, следовательно, «чистым актом».

Какое значение для аскетического действия имеет это для меня? Прежде всего в Откровении о Триипостасном Боге я увидел тот Первообраз, по которому создан Человек-человечество: единая сущность-натура, множество персон. Данные нашего исторического или эмпирического опыта, в силу которых мы живем ограниченность «индивидуума», никак не должны мы догматизировать, как некую «НОРМУ»; не должно считать сие основанием для нашего конечного представления о человеке и на этом основании строить нашу общечеловеческую жизнь, в частности жизнь Церкви. В обычной жизнедеятельности мы постоянно отдаем преимущество «количеству», и ради одной персоны мы не хотим жертвовать множеством. И это не так далеко от правды и правильности действия, потому что каждая данная личность, в силу своей незавершенности, еще далеко не равна ВСЕМУ человечеству, как это мы видим во Христе. Мы недалеки от правды, когда осуждаем отдельных людей ради мира и сохранения многих. Но в случае осуждения Христа Каиафой мы видим, что этот принцип суда есть глубочайшее отступление от того идеала, который поставлен Богом для нас в вечности. Один Христос в тот момент, как и во всякий иной момент истории, равен всей полноте Богочеловечества. Он был предельная ценность Земли. Осуждая Его, синедрион ради мелких и ничтожных интересов отверг Того, Кто есть единственное оправдание всех и всего.

По учению Церкви, в Божественном бытии не Сущность или Природа определяет Персоны-Ипостаси как отношения внутри сей Сущности, но совершенно свободное, ничем не обусловленное самополагание Лиц Святой Троицы.

Утверждается тожество между Ипостасью и Природой; но нет такой Сущности, которая в каком бы то ни было смысле трансцендирует Ипостаси, превалирует над ними. Не внося противоречия в тожество Ипостась-Сущность, мы различаем одно от другого. Чем возможно объяснить для Ипостаси Сына и Слова способность воспринять в Себя тварную природу человека, совместить в Себе две природы: Божественную и человеческую? Перенося сие на себя, я надеюсь, оставаясь тварью, воспринять Божественный образ бытия, но не как слияние с Сущностью Перво-Бытия, а как дарование мне АКТА вечной жизни Божества.

В перенесении сказанного о Божественном бытии на человеческое бытие мы можем говорить уже так: каждая человеческая ипостась проходит, как тварная, некий «процесс» свободного самоопределения (в Божественном бытии нет никакого процесса, но Бытие изначально является всесовершеннейшим, исключающим всякий процесс).

Когда все человеческие ипостаси свободно самоопределятся так же тожественно между собою, как это мы видим в Божестве, тогда и в человеческом бытии осуществится образ Святой Троицы, то есть единство сущности (объективного момента) при множестве ипостасей как носителей всей полноты этой сущности, этого бытия. Доколе это тожество самоположения человеков не достигнуто, дотоле не прекратятся деления и некая борьба.

Однако в процессе самоопределения тварных разумных существ мы стоим пред явлением, не обладающим абсолютной свободой, творящим все вне всякой зависимости от чего бы то ни было другого. Мы, тварь, вызваны из небытия в бытие волею Сущего изначально. Вне сего Сущего для нас нет никакого положительного бытия, и создать таковое из ничего, из самих себя, мы не можем. Этим свойством мы не обладаем. Таким образом в процессе нашего самоопределения мы стоим пред лицом Божественного бытия, Которое предложено нам для избрания. Мы можем только включиться в это Бытие, но никак не создать какое-либо иное.

Когда эрудит встречается с человеком, мало читавшим, то он с презрением уклоняется от него. Когда второй не видит любви в эрудитебогослове, то он также с жалостью смотрит на него и не имеет с ним почвы для общения в молитве. И обоим им скучно быть вместе. Оба несовершенны, но все же второй ближе к подлинной жизни, чем первый.

Можно так сказать: когда мы пытаемся выйти из пределов, из ограниченности, лимитации нашей индивидуальности, когда мы пытаемся перейти грани всей протяженности времени, также и всей протяженности пространства, тогда естественно пред нами стоит задача, которая была так свойственна всем гностическим течениям, всем восточным великим религиям, всем большим философам, а именно: перестать существовать как отдельная персона. Но характерно при этом то, что в таком случае мы непременно отбрасываем в нашем сознании, представлении о Боге тот же самый персональный момент: и Бог, и человек становятся, по существу, безличными. Таков фатальный конец идеи тожества человека с безличным Абсолютом.

Не знаю, может ли вообще кто бы то ни было претендовать на то, чтобы утверждать себя действительным обладателем сверхрелигиозного, то есть сверхконфессионального опыта, иначе говоря, что он до конца прошел путь всех религий: браманизма, буддизма, ислама, христианства? Во всяком случае я должен исповедать, что не считаю себя таковым. Но это не значит, что я непременно и неправ в своем суждении. Хочу сказать: если я теперь утверждаю, что Бог есть Персональный Бог, то это может быть вполне самой последней истиной; и утверждающие обратное, то есть Божество как сверхличное, — неправы. «Не претендовать» в данном случае значит: ясно видеть невозможность логической демонстрации, доказательства, чего в сущности все ждут и ищут. Доказательства, с необходимостью, как в математике, приемлемого. Откровение о Троице есть последний предел, высшее познание о Боге, дающее ответ на все наши проблемы в плане человеческой истории и общества. Эта проблема явилась центральной проблемой всего моего существования после того, как я отказался от моей деперсонализации, обезличения. Отказался же я не потому, что так дорожил моей данной реальностью, моим настоящим состоянием, но потому, что все мое существо убеждалось, что совершенное Абсолютное Бытие не может быть иным, как Персональным. И человек, по образу Бога сотворенный, тоже персона. Итак, ясно сразу, что в тот самый момент, когда мы получаем откровение о Боге как Персоне: «Аз есмь Сын»... мы осознаем, что мы тварь и еще не актуализированные вполне персоны. Основываться на нашем повседневном опыте нашей индивидуальности при решении проблемы о Боге не приходится. Единственный путь — вера в Откровение. Это условие — вера в Откровение — нисколько не умаляет человеческий разум. Требовать, чтобы наш разум непременно был до конца внедогматическим, то есть без предписаний свыше, до конца автономным — равносильно оставить его в пределах той функции нашего существа, которая предназначена для нашей борьбы за существование, внешнее, физическое, и отчасти психическое. Мы видим из опыта всех предыдущих времен, всех великих религий и философских систем, что человеческий ум не может перешагнуть представления о Боге, свойственного всем им: где Бог понимается, скорее всего, как пространственно и временно беспредельный, объемлющий все сущее не как нечто тварное, вызванное волею Творца из небытия, но как его онтологическое продолжение, как эманацию ЕДИНОГО. И сие ЕДИНОЕ и есть Абсолютный, сверхличный Бог... То есть, иначе говоря, если мы будем возводить низшие состояния бытия к высшим, то постепенно мы дойдем до полного отожествления (идентификации) с Самим Началом, то есть Богом. Нет грани по сущности. Все сущее будет единосущным своему Началу. И это движение мысли также непременно исключает аспект персональный в Абсолюте.

Отнять сие измерение персоны в Абсолюте — равносильно лишению Его всякого смысла. И если смысл для нас есть нечто такое, без чего все теряет какую бы то ни было ценность, то проблема персоны связана также с проблемой смысла. И если заключить смысл в любовь, то бытие без любви есть нечто мертвое, скорее небытие. А когда речь идет о любви, то непременно там есть и персона, даже не одна. Откуда Откровение о Боге Троичном является неразрывно связанным со всем вышеупомянутым, то есть смыслом в самом глубоком и вечном понимании его; Любовью в ее также вечном аспекте, и непременно при числе персон более чем ОДНА.

Итак, в силу известных стечений обстоятельств моей личной «истории», Откровение, данное Моисею, стало для меня одним из самых важных этапов (и не только в личной моей жизни, но и в плане общей человеческой истории). В словах «Аз есть Сын» я усмотрел идентификацию между «Аз» и Бытие. Вне сего «Аз» нет абсолют но ничего внеипостасного, то есть чего бы не обнимала вполне и совершенно Ипостась. Бог наш есть Бог Ипостасный в абсолютном смысле этого слова.

Конечно, как Моисей ощутил недостаточность данного ему Откровения и заповедал евреям ожидать иного ПРОРОКА, Который возвестит ВСЮ Истину (см.:Втор.18:1519), так и я, восприняв Бога как Персону, ощутил некий «холод» метафизического одиночества. Если никого другого нет, кто бы разделил с Ним как бы то ни было факт Его Бытия, то, во что Сам Он погружен? Этот вопрос кажется сперва чрезмерно «антропоморфическим». Но, полагаю, это только внешнее и первое впечатление. Существо дела остается во всей силе. Так, сотворив человека, Бог сказал затем: «Не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт.2:18). Следовательно, ипостась, как образ Бога, единая — недостаточна. Необходимо большее число... Сколько? По отцам — ТРИ достаточно, чтобы разорвать противостояние двух, чтобы внести момент, который, устранив противостояние, расширяет акт любви до беспредельности. Три в Троице равно бесчисленному множеству.

Человечество многоипостасно... Не три, а миллиарды. Но эти миллиарды не вносят разногласия в «образ», так как ТРИ равны миллиардам по смыслу разрыва противостояния.

Итак, в моей жизни произошел еще раз глубокий переворот. Я возвратился к моему прежнему образу молитвы: персоны к Персоне. И снова сия молитва стала в центре всего моего бытия. И то, что в первом случае привлекло меня — беспредельность космоса и времени, — отступило на второй план/стало лишь «местом» моей с Ним встречи и лицом к Лицу вывело меня за узкие пределы и времени, и пространства, и космоса, и всех иных аспектов космической мировой жизни.

Все мы сыны падшего Адама, и во всех нас живет склонность к тому же адамову, вернее, люциферическому движению, а именно: отвергнуть единственное, неповторимое ИПОСТАСНОЕ воплощение Бога Слова.

Иначе говоря — все мы склонны к «гностицизму», который может принимать различные формы и нюансы, но который по существу всегда остается одним и тем же — отвержением ПЕРСОНЫ как Носителя Абсолютной полноты Бытия. Для гностика, для представителей всех иных религий свойственно рассматривать отношения между человеком и Богом, скорее, как «уровень» бытия. Тогда как для нас — это встреча Персон, единственных, никогда неповторимых, вечно пребывающих.

Персонализм — центральная проблема наша, главный пункт нашего расхождения со всеми формами гносиса, со всеми иными религиями... Пусть в значительно уменьшенной мере, но все же тот же самый момент разделяет нас с римо-католиками. Последние не могут идти до полного отвержения принципа персоны в Троице-Боге, но неизменно проявляют некую тенденцию к умалению принципа персоны, к признанию за сверхличною сущностью — preeminence преобладания, первенства места. Чтобы отстранить радикальным образом из нашего символа эту двусмысленность, мы категорически отказываемся принять в Символе веры слово «филиокве»... Не требуются нам различные толкования, «смягчающие» смысл этого слова. Оно так или иначе возвращает дух человека все к той же основной ошибке римо-католицизма, то есть признанию преобладания безличного (сверхличного), ОБЩЕГО над Персональным — частным.

Для меня лично это имеет столь важное значение, что я вижу себя не в состоянии согласиться с «филиокве», даже если все епископы мира соберутся на некий вселенский собор и утвердят сей догмат римо-католичества.

Вне этого догмата (filioque), то есть при православном видении Божества, а следовательно, и видении человека (антропология) невозможно мыслить догмат непогрешимости Папы Римского. Сей догмат сам по себе настолько далеко уводитхристианство от его подлинного характера и смысла, что я просто не могу узнать ни Христа, ни человека в римо-католичестве. Недаром и внешне выражение их лиц так отлично от выражения православного человека. Но это уже другой момент, и не о нем сейчас у нас слово.

Люди без конца ищут умножения своих познаний. Но обычно они теряются в «бесконечном», чтобы не сказать, в порочной бесконечности количества, так сказать, в плане горизонтальном. Есть, однако, в данном нам Откровении некое иное познание, а именно: откровение о последних измерениях Бытия. И когда сии последние измерения открыты нам, излишним становится для нас персонально искать познаний горизонтального плана. Мы можем веками изучать литературу всего мира, всех культур, всех религий... но что это даст нам? Так дух наш, убедившись до глубин своего существа, что Бог — единый в Существе, но Троичный в Лицах — есть воистину наш единый Бог, Бог Истина; и научившись личной, персональной молитве сему Персональному Богу, мы уже ничего большего не находим в книгах, которые попадаются нам на глаза. Прочитывая одну за другою, мы находим иногда выражения познанной нами Истины, выражения, несколько иные по форме, но те же по существу своего содержания. В большинстве же случаев мы встречаемся с непрестанным кружением умов людских вокруг тайны Бытия, почти бессмысленным водоворотом самых различных догадок, гипотез и только теряем молитву нашу, теряем драгоценное наше время, которое по существу своему есть «место» нашей встречи, та область, где совершается процесс нашего роста от момента нашего сотворения Богом нас как чистых потенций до момента, когда сия чистая потенция станет «чистым актом», то есть до конца осуществленной, актуализированною.

В моем первом устремлении к Вечному Абсолюту сказалось сильно свойственное, мне кажется, всякому человеку искание бессмертия, оббжения, соединения с Богом. По своему роду это устремление было связано, конечно, с представлением о Божестве, как сверхличном Абсолюте, в конце концов, как о некоем Едином, Кто все объемлет, все носит в Себе, Кто Сам имеет это «все» как бы Своим «телом». Отсюда, слияние с Ним было бы полным отожествлением Ему, полной идентификацией.

Когда сей Абсолют стал для меня Персоной, тогда исчезла возможность того же аскетического действия. Теперь уже стало невозможным мое усилие стать едино с Ним, моя воля слиться с Ним. Самообожение перестало быть моей возможностью, ибо только Он Сам может теперь дать мне искомое мною. Он, будучи Богом, дает мне Свою жизнь. Я не могу Его принудить (насиловать); не могу моей собственной волей восхитить Божественную Сущность... Больше того, я не смогу восхитить даже и познание о Нем. Огонь сей неба может быть мне дан по единой воле того, Кто есть сей Огонь. Прометеевское движение отпадает при исповедании Личного Бога, при разумении о Нем, как о Боге любви, Который вступает в союз любви с тварью, то есть мною.

Во всей жизни Христа, с самого начала благовестил, мы видим как Христос везде был чужд люциферическому движению, то есть самообожению. И воплощение, и крещение, и воскресение... все было действием «Бога», не Человека Христа. И это — «образ» нам (ср.: Ин.13:15), это основной принцип всей нашей аскетики.

Человеку, как персоне, также естественно поставить пред собою задачу: в самом себе в течение коротких мгновений своей земной жизни пройти весь опыт мировой истории, всю полноту опыта человечества, перейти за грани всех эпох, мыслить последний момент своего земного путешествия и, больше того, всего мира тварного, носить в себе эсхатологию мира и ожидание осуществления вечной ВЕЛИКОЙ СУББОТЫ в самом святилище Божием, за завесой священной, во Святая святых. По существу, не должно быть речи о том, в какую эпоху я родился, к какой культуре я принадлежал по своему рождению, или, говоря иначе, к какому историческому «циклу». Все сие должно быть пройдено, пережито, и единая мысль о встрече с нашим Отцом и Творцом заполняет все существо человеческой личности.

Переживая какие бы то ни было состояния, например, славы или бесчестия, успеха или поражения, болезни или приятных ощущений, любви или неприязни, влечения или отталкивания, счастья и надежды или отчаяния и всего прочего множества самых различных состояний, мы должны были бы включать в содержание заповеди о любви к ближнему и жить все не в пределах нашего «индивидуума», а все переносить в общечеловеческий мир и воспринимать всякое такое состояние как откровение о совершающемся в мире, как новое познание, бытийное познание, о жизни всего человечества. В первый момент этот исход за наши узкие пределы лишь умножит, и страшно умножит наше страдание, но затем, странным образом, все будет поглощено иным состоянием, как бы экстазом, когда в молитве за весь мир человек забудет о себе как индивидууме и станет жить как персона, носящая в себе всю полноту общечеловеческого страдания или счастья.

Этот опыт весьма удобен для преодоления нашего «эгоизмасамости». Он действительно приводит к тому, что сердце жалеет всех людей, да, всех, без исключения, ибо все: и богатые, и нищие, и сильные, и слабые, и порабощающие, и порабощенные — все в плане духа лишены славы Божией, все осуждены за грех на смерть, а следовательно, все нуждаются быть спасенными. Сострадание переходит за пределы исторического момента в глубь прошедших веков и в неведомую даль грядущего.

Таким образом, отход от сверхличного, метафизического Бога к Богу Личному коренным образом изменяет всю нашу установку, весь характер нашей внутренней жизни. Этот персонализм христианства — воистину откровение о том принципе в Божественном бытии, до которого не может логически довести ни одно усилие нашего естественного разума, ибо не дан опыт человеку о сем принципе в его повседневности. Остается только логическим путем идти к Богу — трансцендентному, безличному, космическому; Богу, отстоящему от нас, скорее, количественно, чем качественно отстоящему в плане любви совершенно, так как любовь не может иметь места при безличном Бытии,

Искатели независимой философии, автономных путей к познанию, свободной философской теории и прочего навсегда останутся в тех пределах, которые давным-давно уже были достигнуты людьми еще до явления Христа. Итак, даже в этом плане, в плане философского мышления, наш ум откровением о Божественном бытии выведен из темницы логических мертвых детерминированных форм своего мышления на беспредельную свободу жизни, где персональная любовь и персональное познание становятся единым актом, который при совершенстве любви становится совершенным познанием, сливаясь в одно вечно целое.

Человек должен пережить и выносить в себе всю историю мысли. Конечно, это не значит, что он должен перечитать все книги. Это и физически невозможно для даже самого сильного читателя. «Ни самому всему миру вместити пишемых книг»(Ин.21:25) — можно понять и в том смысле, что никто в мире не прочитал всех книг. Переживается мысль через некое «расширенное сознание», когда в одно мгновение он ощущает существо проблемы того или иного писателя, того или иного учения. Почти все мы, когда говорим, говорим не новое. Лишь в редкие минуты редкие люди выскажут что-либо, что увеличивает объем мирового познания, что расширяет опыт человечества. Не всякое новое слово высказано непременно тем или иным ученым. Иногда они даются свыше и младенцам. И мне выпало на долю встретить такового, даже таковых. Всякий философ, всякий богослов, по существу, всю свою жизнь работает над тем, чтобы как-то выразить сущность своей первичной инициальной идеи, интуиции своего инициального провидения. Все остальное в его трудах — или обрамление, или пути к изъяснению через развитие некоей системы, в которую он втиснет свое новое слово и вне которой оно оставалось бы просто невоспринятым и непонятым никому из читателей. Важно прочувствовать, уловить эту инициальную идею автора и затем в ней пройти путь ее логического развития, В каждой таковой новой идее заложен некий опыт, личный, новый, могущий вызвать новые понимания в душе иного человека, обогатить его познание новым откровением.

Опыт перехода границ нашей индивидуальности через переживание всех наших состояний не как наше индивидуальное, но как откровение о совершающемся в мировом бытии, поможет нам понять и то, что «любить ближнего, как самого себя», в плане психологическом, индивидуальном, — значит любить БОЛЬШЕ, чем самого себя, ибо это целое, становясь «моим», приобретает для меня большую ценность, чем мое маленькое индивидуальное существование.

Таким образом, то, что являлось совершенно неприемлемым в первом стремлении выйти из границ моего маленького «я» в беспредельность сверхличного Абсолюта, становится таким простым и естественным в молитве любви за все человечество, за всего Адама. Нет тогда этого маленького, нет тогда и безличного, нет метафизического «одиночества», нет монотонности вечного самосозерцания, но — беспредельно богатый непротяженный и в то же время вечный акт любви. Непротяженный, ибо превосходит все протяжения времени; вечный, но не статически-мертвый.

Кстати, та сила жажды, с которой стремится человек к вечному, не есть ли показатель, что в человеке и после падения осталась некая возможность не только мыслить, но и стремиться к добру; не только стремиться, но до каких-то пределов и реализовывать эту расширенную жизнь без познания о Христе, без идеи о Святом Духе, только в силу самой натуры тварной человека? Итак, натура сия сотворена была изначала не как мертворожденная, но как долженствующая перейти от смерти в жизнь, то есть от временного течения к беспредельной вечности.

Может показаться паралогизмом слово о том, что бы мы жили весь мир, как нашу личную жизнь. И если эта жизнь будет принадлежать нам, подобно тому как наше маленькое тело теперь принадлежит (если принадлежит) нам, то где окажутся все прочие люди, все другие «персоны»? Да, в этом тайна Бытия, что при единстве не уничтожается множественность. То же самое содержание всего космоса, и даже того, что является сверхкосмическим, то есть Божественная жизнь, — единое содержание, словно единая объективность, вмещается в орбиту каждой отдельной ипостаси без того, чтобы отстранить прочие ипостаси. Замечательно то, что эти прочие ипостаси вечно останутся ни с чем иным не сливаемыми, ни на что иное не сводимыми, вечно «другими», вечно «новыми», вечно вызывающими восторг, который, восторг, и составит энергию, движение, содержание вечности.

Подобно тому как на Земле любовь без обожания adoration всегда останется где-то глубоко внизу, некой формой низкой страсти, недостойной персонального начала в человеке, подобно сему эта напряженнейшая работа является непременным условием и вечной любви. Непрестающее удивление (emerveillement), непроницаемая «тайна» иной свободной ипостаси, вечно любимой, но и вечно свободной, никому не принадлежащей, кроме самой себе.

Человек-Ипостась в своем общении с Духом Бога через молитву видит и сознает себя в вечности Творца нашего, хотя и пребывает еще в условиях тленности плоти своей.

Господь вдохнул в человека при творении дыхание жизни, и человек стал живою душою (см.: Быт.2:7); однако это еще не было тем рождением от Духа свыше, о котором говорит Христос: «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух» (Ин.3:6); и еще: «Тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин.1:1213); и еще: «Должно вам родиться свыше» (Ин.3:7).

СОБОРНОСТЬ есть подлинно христианский образ церковного единства. Соборность — реализованная, актуализированная — есть всеединство. В акте ЧИСТОЙ молитвы о всем Адаме, как о самом себе, познается образ Божественного единства в Троице. Человек по естеству, задуманному Богом в творческом акте, — единое, многоипостасное бытие.

Моноипостасный Бог ислама вечно пребывает трансцендентным для твари. О нем возможно лишь «апофатическое» богословие: говорить только о том, что Он не есть; о неприложимости к Нему тварных категорий, без возможности мыслить о том, ЧТО Он есть; жить и видеть его КАК Он есть.

Достоверным признаком того, что еврейский народ даже до пришествия Христа не познал подлинного смысла Откровения Личного Бога, является тот факт, что сыны пророков и закона ждали Мессию только для погибших овец Израиля. Одним из самых существенных для них моментов непризнания Христа за Мессию было то, что Он, Христос, вовсе не ограничивал Себя еврейским народом, но мыслил все народы земли. Именно это ограничение задания Мессии исключительно еврейским народом как единственного избранного из всех прочих народов вселенной показывает, что они не знали и не принимали любви ко всем людям, ко всему человечеству. Они мечтали воцариться над всем миром с Мессией-Царем во главе.

Наша рациональная логика не соответствует учению о Боге Едином и Троичном — Триедином, явившемся нам через воплощение Сына и Слова Отчего и через сошествие Святого Духа в Пятидесятницу.

Наше настоящее мышление несет в себе последствия падения: утерю единства с Божественным бытием — ПРОСТЫМ, но в котором наличествуют «различения», не вносящие распада в единство.

Отпадение от Единого Бога привело наше человеческое бывание в состояние распада на множество взаимно отталкивающихся страстей.

Народы Азии не восприняли Откровение о ПЕРСОНЕ, будь то в отношении ПервоБытия, будь то в отношении человека.

Современный коммунизм также есть отрицание христианского персонализма.

Первичная идея святого коммунизма дана по дару Святого Духа нам, христианам, судя по свидетельству Деяний апостольских. Следите внимательно за происшедшим в те дни (Деян, гл. 4). Взяв некоторые из основных положений из учения Христа, коммунисты сузили понятие о человеке. Они перевернули смысл Евангелия: для них ОБЩЕЕ — прежде всего; личности приносятся в жертву сему общему. В этом аспекте они приблизились к азиатам. Отвергнув идею воскресения, они легко убивают тех, кто с ними не согласен. Они гонят Церковь, как сопротивляющуюся им силу. Но сопротивление Православной Церкви есть только внутреннее; внешне она следует заповеди Христа: «Не противьтесь злому... не бойтесь убивающих тело» и другим, как, например: «любите врагов ваших» (Мф.5:39,10:28; 5:44). Таким образом коммунисты борются с православным христианством не потому, что эти христиане в политическом плане их враги, но потому, что они считают веру в воскресение обманом для народа. Как нечто совершенно ложное,Церковь в их глазах должна быть уничтожена в современном «научном» обществе. В жизни обычной мира сего люди гонятся за «счастьем», за приятными переживаниями, но вследствие именно этих переживаний они кончают печальным образом свою жизнь. Вначале они имеют интенсивную деятельность, пародию на жизнь, затем вкушают горечь смерти.

В христианской жизни наоборот: сначала человек ведет борьбу с последствиями падения Адама в каждом человеке. Эта борьба связана со многими тяжелыми подвигами, болезнями, внутренними и даже телесными, с проявлениями смерти в каждом из нас. Покаяние носит характер агонии, но кончается радостью новой жизни, нескончаемой, глубоким миром, блаженством любви, примирением с Творцом и Отцом нашим.

Бог часто не отвечает на наши молитвы. Он МОЛЧИТ. Его молчание для многих является показателем того, что «Бога нет», «Он умер». Но если бы мы подумали, в какое положение мы ставим Бога нашими страстями, то видели бы, что у Него нет иного пути, как только молчать. Мы ищем от Него встать на нашу сторону в наших неправдах.

Он не обвиняет нас явно, оставляет нас идти нашими злыми дорогами и пожинать плоды наших собственных грехов. Но если мы обратимся к Нему с покаянием, то Он приходит скоро, быстрее, чем можно ожидать.

Зная наши нужды, Он нередко предупреждает их. Едва мы произнесем слова просительных молитв наших, оправданных реальностью нашей жизни в сем мире, как Он уже исполнил их.

Итак, МОЛЧАНИЕ Бога есть ответ на наши неправды, самый красноречивый, самый благородный. Мы изгнали из нашей жизни Бога Слова, слово Божие; мы пренебрегли этим словом и вот пожинаем плоды нашего же дела.

Чрез тотальное покаяние, долженствующее достигнуть космических измерений, то есть падения Адама, вырываемся мы из мертвых объятий индивидуума и вводимся в созерцание нетварного Света, в котором познаем божественную универсальность учения Христа.

Заповеди Евангелия обладают свойством раскрыть сердце и ум человека до сверхкосмических измерений, до Божественной беспредельности.

В заповедях Христа заключено самооткровение Бога нам. Чем глубже мы проникаем в их дух, тем конкретнее становится наше богосозерцание.

Когда заповеди сии, благоволением Бога, становятся единственным законом нашего бытия, и временного, и вечного, тогда мы становимся подобными Христу персонами и «увидим Бога как Он есть» (1Ин.3:2).

Когда мы ненавидим себя за живущую в нас тьму и молимся всем существом о спасении, тогда раскрываются для нас беспредельные горизонты заповеданной нам любви.

В молитве за весь мир, как за самого себя, мы усматриваем первую ступень реального опыта персоны. Через сиюмолитву, подобную Гефсиманской молитве Христа, мы воспринимаем новый образ бытия — ипостасный. Вне опыта молитвы Гефсиманской мы лишены осознать различие между индивидуумом и персоной. Без встречи с Абсолютной Персоной Христа мы не имеем возможности стать подлинным образом Абсолюта Бога. Конкретный признаккритерий начала нашего оббжения состоит в том, что мы осваиваем слово Христа и оно становится нашим словом, подобно тому как мы усваиваем язык матерей наших. Мы мыслим, как Он научил нас; мы чувствуем, как Он дает нам.