«СИЕ ТВОРИТЕ В МОЕ ВОСПОМИНАНИЕ»

«СИЕ ТВОРИТЕ В МОЕ ВОСПОМИНАНИЕ»

Таинство Покаяния и таинство Евхаристии это то главное, чем живет каждый христианин, член Церкви. Здесь также имеется немало такого, что нуждается в пересмотре, поскольку сложившаяся практика далеко не безупречна.

1. Как уже говорилось во 2–й главе, далеко не все пастыри имеют необходимый духовный опыт для того, чтобы принимать исповедь. Быть может, следует возродить практику, еще имевшую место в прошлом веке, при которой право исповеди в храме давалось не всем священникам, а лишь наиболее опытным в духовном отношении.

Следовало бы обдумать вопрос о целесообразности введения у нас исповедален по типу католических — небольших кабинок, где священник сидит, а исповедающийся стоит на коленях на специальной подставке или тоже сидит во время исповеди, а на колени, встает для разрешительной молитвы. Это, кроме прочего, позволило бы исповедующимся быть собранней и откровенней, так как при настоящем положении ожидающие своей очереди вольно или невольно становятся свидетелями беседы с очередным исповедующимся, так что исповедь из тайной становится явной.

2. Что–то, по–видимому, должно быть изменено и в самой, «духовной тональности» проведения исповеди в наших храмах. В настоящее время приходящий на исповедь оказывается как бы «между Сциллой и Харибдой». С одной стороны, он обязательно должен признать себя в чем–то грешным, пусть хотя бы в самых обыденных грехах: осуждал, гневался и т. п. С другой стороны, в этом он уже каялся, скажем, неделю или месяц назад. Получается: не согрешить — нельзя в принципе, а согрешишь — плохо, так как,, выходит, духовно стоишь на месте. Приходится мучительно думать: «В чем бы таком покаяться, чтобы это не было простым повторением одного и того же?».

Казалось бы, ясно, что чисто негативная борьба со злом всегда малоэффективна. Религия, которая будет состоять из; одних запретов: «это — грех, это — нельзя, это — запрещено», словом, что ни ступил, то согрешил, — такая религия будет недейственной в борьбе за человека, против разрушающего действия греха. Вспомним притчу о незанятом выметенном доме (Мф. 12, 43–45), когда нечистый дух возвращается, «и бывает для человека того последнее хуже первого».

Заметим также, что нигде в Евангелиях Иисус не обличает людей в самых обычных, так сказать, «бытовых» грехах. Иисус нигде не говорит, что Он пришел для того, чтобы обличить грешников, но говорит: пришел для того, чтобы призвать грешников к покаянию, обращению. Вспомним эпизод с Закхеем (сборщик налогов,, известный своей нечестностью и скупостью. — А. Б). (Лк. 19,1–10). Не надо много фантазии, чтобы представить, сколько обличений услышал бы Закхей, приди он на исповедь к нашему православному батюшке. Иисус же, как мы знаем, ни одним словом не упрекнул этого человека, но вызвал глубокое покаяние в его. душе, сказав только, что «сегодня Мне надобно быть у тебя в доме».

Быть может, следует на общей исповеди говорить о том, что да, мы действительно грешники, и не потому, что мы согрешили, а грешники по самой своей природе. И эту нашу природу мы призваны распять на Кресте Христовом, чтобы воскреснуть вместе с ним и жить не по плоти, а по духу. То, что мы грешники, — это не только вина, но это и величайшая беда наша. Но Иисус все равно любит нас и зовет нас к себе такими, какие мы есть, — «Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее». И лучше мы можем стать, лишь придя к Нему, чтобы Он сделал нас другими, так как нам самим это просто не под силу. (Как странно бывает слышать призывы с амвона о необходимости «собрать всю свою волю и не делать зла, но делать добро»). Если бы проблема зла решалась таким образом, то «тогда Христос напрасно умер». Вероятно, следует подумать еще и над тем, чтобы те, кто часто причащается и не имеет на совести тяжелых, нераскаянных грехов, могли бы подходить к причастию без исповеди. Быть может, в таких случаях достаточно, чтобы человек углубленно помолился накануне дома. Особенно это было бы желательно в дни больших праздников, когда из–за трудностей с исповедью причастие становится как бы исключением, а между тем именно в праздники оно должно бы стать правилом для всех. Здесь нет принципиальной невозможности. Ведь сами священнослужители причащаются без исповеди, и это не вследствие их особой «святости» или «безгрешности», а просто сохранившаяся древняя практика.

3. Все согласны с тем, что таинство Евхаристии является .центром жизни нашей Православной Церкви. Евхаристия имеет в виду воспоминание о Христе во всей возможной полноте. Здесь и воспоминание о его искупительной жертве, и присутствие за общей трапезой с Иисусом и Его учениками, и братское общение всех причащающихся между собой в единстве веры и исповедании того, что «Христос посреди нас!»

Такая близость с Христом и между собою напоминает о радости дарованного нам спасения через кровное родство с Иисусом, о величайшем достоинстве христианского звания, об избранничестве и ответственности, ободряют и укрепляют верующего в его следовании за Иисусом Христом. Очевидно, что чем полнее это переживается, тем более освящается человеческое сердце, тем менее остается в нем места для греха. Быть может, если бы мы полнее переживали за Евхаристией присутствие Христа среди нас, не было бы и необходимости в столь суровых обличениях на исповеди.

Когда–то, в 20–е годы, смелый реформатор, епископ Антонин Грановский пытался ввести служение литургии с престолом, поставленным посередине храма, с чтением вслух всем народом евхаристических молитв. Тогда это вызвало насмешку церковных снобов. Но, быть может, это не так уж и смешно? Быть может, пройдет какое–то время, и наши потомки будут недоумевать — как могло случиться, что из–за нескольких неразумных (или, напротив, благочестивых) ребятишек миллионы христиан на много веков были отгорожены иконостасом от того, что Иисус Христос заповедал всем Своим ученикам «творить в Его воспоминание». (Обыкновенно возникновение иконостаса, совершение евхаристии за закрытыми царскими вратами и «тайное», то есть про себя, чтение евхаристических молитв объясняют следующим образом. Один православный святой однажды увидел, как дети «играли» в Евхаристию. Однако после произнесения ими тайносовершительных слов с неба ниспал огонь и попалил Святые Дары. После этого случая и вошло в обычай скрывать от мирян происходящее у престола).

Очевидно, настало время подумать о том, не будет ли служение литургии, подобное возобновленному епископом Антонином, способствовать более полному и сознательному участию всех находящихся в храме в Евхаристии. Тогда и дух и душа верующих будут направлены главным образом на совместное переживание присутствия Христа и братства друг с другом во время всей литургии, а не на ожидание какого–то особенного ощущения лишь при принятии в уста Святых Даров.

4. И последнее в этом подразделе — вроде бы мелочь, но в практике церковной жизни существенная. Конечно, не сейчас, когда так мало храмов, а, быть может, со временем, не следует ли и в русских православных храмах поставить скамьи, чтобы в какие–то моменты богослужения верующие могли бы сидеть, в какие–то стоять прямо, в какие–то — коленопреклоненно? (Кстати, в костелах скамьи сделаны так, что не составляет никакого труда встать на колени на специальную подставку, сделанную в нижней части предыдущей скамьи, не беспокоя при этом других молящихся). Надо сказать, что в православных храмах на Западе это уже давно введено.

А то ведь нередко получается, по справедливому замечанию отца Сергия Желудкова, что православные «молятся ногами». Недаром в русском языке укоренилось выражение: «отстоял обедню», а не «помолился за литургией».

Когда мне впервые довелось побывать за богослужением в католическом храме в одном литовском селе, у меня за мессой появилось удивительное ощущение мира и покоя еще, быть может, и потому, что в этом, почти пустом, храме я не стоял, как обычно, а сидел. Помню, тогда у меня появилась мысль — быть может, Бог хочет, чтобы мы в его доме отдыхали не только душой, но и телом? Кстати сказать, мне много раз приходилось слышать, от разных людей, что они гораздо чаще ходили бы в храм, если бы там можно было не стоять, а сидеть. Думаю, что это не просто лень, а в первую очередь желание побыть в доме Божием, но без нашего обычного «напряга», действительно в мире и тишине. Думаю, что в открывшихся для нашей Церкви новых условиях это вполне представимо.

Еще в начале нашего века многие авторитеты в церковном пении высказывались за введение в наших храмах органов или фисгармоний. Это особенно актуально для небольших приходов, где трудно бывает найти хороших певцов или руководителей хора. Наличие инструмента очень помогает даже малоквалифицированным певцам брать нужный тон и петь слаженно. Почему это считается в Православии чуть ли не вероотступничеством? Ведь Псалтирь, постоянно читаемая в наших храмах, призывает хвалить Бога:

…со звуком трубным,

Хвалите Его на псалтири и гуслях.

Хвалите Его с тимпаном и ликами (хором. — А. Б.)

Хвалите Его на струнах и органе…

(Пс. 150)