Замыслы уничтожить старообрядческую Иерархию

Замыслы уничтожить старообрядческую Иерархию

Гонения конца 19 в.

Если бы в России в это время господствовала и вершила всеми делами великой страны одна лишь синодальная власть, то старообрядцам снова пришлось бы бежать в леса и горы, на далекие окраины и за всякие рубежи, как это было в XVII столетии, ибо власть эта и теперь, на рубеже двадцатого века, готова была снова воплотить в жизнь, в убийственную действительность, ее старый, до сих пор никаким актом не отмененный догмат: "Инаго врачевания на еретиков несть, токмо смерть". Но такому "врачеванию" мешало самое время: и в России тогда уже раздавались сильные и авторитетные голоса о свободе, и прежде всего о свободе совести, веры, религии. Даже менее радикальные меры, как это догматическое "врачевание", встречали на своем пути всякие препятствия. Общественное мнение России, некоторые даже правительственные круги и верхи, судебные установления во главе с Сенатом и светская печать были не на стороне Синода и его драконовских мероприятий и замыслов и по возможности облегчали жуткое положение старообрядцев, придерживаясь при этом буквы и смысла закона 3 мая 1883 г. Не было бы этих облегчений, существование старообрядчества было бы еще более тяжким и совсем невыносимым. Следует с благодарностью отметить в нашей истории сенатские решения тогдашнего времени по двум самым кардинальным вопросам старообрядческого существования: а) о браках и б) о молитвенных домах. Браки никак нельзя было узаконить, а молитвенные дома устраивать. Сенат же признал по одному судебному делу старообрядца, дошедшему в кассационном порядке до сенатского решения, браки старообрядцев законными, хотя бы они и не были записаны в полицейские метрические книги. По этому делу выступал в качестве докладчика знаменитый сенатор А.Ф. Кони: канонически и богословски вооруженный, он доказал, что брак по существу является действительным и законным не потому, что он вписан в метрики или полицейские книги, - эти акты лишь совершаются бракотворцами, - а оттого, что пара людей, жених и невеста, по взаимному согласию и с надлежащего благословения и освящения заключили между собою брачное соединение на всю свою жизнь. А это именно и совершается в старообрядчестве. Стало быть, браки старообрядческие действительны и законны[414]. Решение Сената избавило старообрядцев от полицейских мытарств и всяких при этом издевательств и унижений.

О молитвенных старообрядческих домах было несколько сенатских решений: по делам старообрядцев Рябинина, Тулупова и, особенно, Сорокина. Сенат разъяснил, что "разрешение министра внутренних дел требуется только для молитвенных домов, особо предназначенных для общественных богослужений и находящихся в отдельных зданиях". Что же касается жилых и частных домов, то в них могут устраиваться молитвенные помещения без всякого разрешения. Этим сенатским разъяснением и стали пользоваться старообрядцы, а судебные власти руководствоваться, посему многочисленные привлечения старообрядцев к ответственности за самовольное устройство молитвенных помещений в жилых домах часто кончались их оправданием[415], что тоже приводило в ужас синодскую власть и в особенности миссионеров, которые главным, если не исключительным образом и являлись на местах доносчиками на старообрядцев и их обвинителями. Синод решил покончить с этими сенатскими препятствиями, как и с самим законом 1883 г., и добиться у государя новых стеснительных узаконений по старообрядчеству. К этому походу Победоносцев сумел привлечь и московского генерал-губернатора, каковым в то время был великий князь Сергей Александрович.

Пятого февраля 1900 г. августейший губернатор представил императору Николаю Александровичу "всеподданнейшую записку", в которой описал свою борьбу с московским старообрядчеством, во исполнение "требований статс-секретаря Победоносцева и самого св. Синода". Они требовали выслать из пределов Московской губернии старообрядческого архиепископа Савватия. Но как его выслать? За что? За какую такую страшную вину? "Исполнить таковое требование св. Синода я не признал себя вправе, - докладывает государю Сергей Александрович, - во-первых, потому, что административная высылка Савватия могла состояться только на основании положения об охране, под которое подобная высылка, по моему мнению, подведена быть не могла, а, во-вторых, потому, что признавал несправедливым применение карательной меры к одному только московскому епископу, в то время как более двух десятков лиц, именовавших себя также епископами, в разных местностях России не подвергались стеснениям и ограничениям в праве жительства". Однако, великий князь придумал, как выйти из этого положения: он потребовал у архиепископа Савватия подписку не именоваться духовным званием, полагая, что если он откажется дать таковую, то привлечь его к ответственности за сопротивление власти, а если даст и будет все-таки служить по-архиерейски, то тоже привлечь его к ответственности за обман и за ослушание власти. Савватий дал требуемую подписку. Но старообрядческий Собор, на основании 62-го апостольского правила, совсем устранил его от кафедры и возвел на нее нового архиепископа, Иоанна. "По имеющимся сведениям, - как сообщал царю Сергей Александрович, - более энергичного и стойкого, но что теперь делать?" - недоумевал великий князь. Далее он докладывал, что как только вступил в должность московского генерал-губернатора, 29 августа[416] 1891 г., то немедленно дал полиции распоряжение, чтобы "отнюдь не допускать в Москве одновременного пребывания более одного старообрядческого архиерея", это предпринято в тех видах, чтобы не собирались в Москве Соборы старообрядческих епископов. Мера эта, "поначалу принятая вполне сочувственно обер-прокурором Синода", послужила, однако, к усилению власти московского старообрядческого архиепископа, что вызвало тревогу у Победоносцева и большое огорчение. Поэтому великий князь 12 октября 1899 г. издал новое распоряжение по всей московской полиции: "...иметь неослабное наблюдение, чтобы в Москве не проживало более двух раскольнических иереев одновременно, с подтверждением, что за допущение в Москву третьего епископа виновные будут подвергнуты строгому взысканию". Не ясно из этого нового распоряжения, кто же именно будет подвергнут наказанию - этот ли третий старообрядческий архиерей или вся московская полиция, все ли несколько тысяч городовых Москвы или только приставы и обер-полицмейстер. Все же августейший генерал-губернатор был в большом затруднении в этой стратегической войне против старообрядческой иерархии[417] и посему предлагал "установить:

а) воспрещение собираться в Москве и в Московской губернии на старообрядческие соборы и

б) ответственность за нарушение этого запрещения".

В записке своей Сергей Александрович обратил внимание на сенатское решение по делу старообрядца Сорокина, привлеченного к суду за устройство в своем доме молитвенного помещения. Это решение послужило "всемерному развитию старообрядческих молелен" и "ставит местную власть в положение крайне затруднительное"[418].

По поводу этой "всеподданнейшей записки" состоялось тогда, в 1900 г., в феврале месяце в Петербурге "Особое совещание" во исполнение Высочайшего повеления, последовавшего на этой же записке. В совещании участвовали следующие лица: великий князь Сергей Александрович, министр юстиции Муравьев и министр внутренних дел Сипягин, под председательством обер-прокурора Синода Победоносцева. В основу обсуждения положена была вышеизложенная княжеская записка и поставленные в ней вопросы. Открыв совещание, Победоносцев сделал краткое "обозрение мер государственных со времени Петра Великого, направленных к обузданию раскола как противника государственной власти". С особым удовольствием он подчеркнул, что "император Николай Павлович ясно понимал и прозревал всю опасность раскола и для церкви, и для государства и потому им был принят целый ряд мер внешнего и внутреннего воздействия на раскольническую среду". Однако раскол после сего "обзавелся своей самочинной иерархией" и под ее управлением "организовался уже, представляя собою враждебную церковь посреди церкви в государстве". И может статься, - запугивал Победоносцев Особое совещание, - что раскол провозгласит своего архиепископа патриархом и добьется признания его со стороны Константинопольской патриархии: "Тогда и для церкви нашей и для государства возникает такая опасность нового разряда, с которой трудно будет управиться". В виду сего Победоносцев находит необходимым, "пока еще не поздно, принять со стороны государственной власти решительные меры для устранения великого народного соблазна от возникшей и действующей обманом лживой иерархии". Фактов ни обмана, ни лживости синодский обер-прокурор, конечно, не представил, и представить не мог. Первым после него говорил министр юстиции. Он также находил "необходимым принять целый ряд систематически задуманных и твердо проведенных мер воздействия на усиливающийся раскол". Но указал в этой "борьбе" на многие препятствия. Преследование старообрядческих священнослужителей за присвоение себе иерархических наименований бесцельно, потому что строго законом не наказуемо, а отобрание подписки не именоваться этими званиями "не обставлено юридической санкцией". Для этого нужен новый закон или исключительные мероприятия по высочайшему повелению. Воспрещение "раскольническим иерархам выезжать из мест своей приписки" "не согласно с законом 3 мая 1883 г." и для такого воспрещения требуется новый "ограничительный закон". Также не согласно с законом и воспрещение старообрядческим архиереям съезжаться на их соборы, так как указанным законом дозволяется им отправлять все свои "духовные требы", а соборы - это духовная потребность. И тут "нужен новый ограничительный закон". Не противоречит закону и "ношение священнических одеяний" старообрядческими духовными лицами, ибо оно не значится "в числе публичного оказательства раскола" и запрещение его "не имеет юридической санкции". Что же касается высылки "раскольнических" архиереев из Москвы или воспрещения им пребывания в столице и вообще выезда из мест их жительств, то это "по действующему закону невозможно ни в смысле положения об охране, ни в смысле расширившего этот закон Высочайшего повеления (7 декабря 1895 г.)". И в этом деле "нужно особое Высочайшее повеление". Также и "разъяснения Сената о том, что для устройства молельни, хотя и в особом помещении, но и соединенном с жилым, не требуется разрешения администрации и потому таковое устройство не наказуемо, едва ли противореча духу и букве закона 3 мая 1883 г." Поэтому и в этом вопросе нужен "новый ограничительный закон". Министр юстиции разъяснил юридическое положение и старообрядческих Кладбищ в Москве, Рогожского и Преображенского, что они - "законносуществующие установления" и могут приобретать на свое имя всякое имущество и капиталы. Стало быть, и в этом деле требуется "издать новый закон". Словом, г. министр юстиции Н.В. Муравьев доказал, что решительно ничего старообрядцы не делают противозаконного и преступного. Они твердо стоят на незыблемой почве закона. И хотя министр в каждом пункте своих разъяснений указывал на необходимость издания новых ограничительных законов, он в заключение отметил и "необходимость во всем этом иметь в виду обоюдоострый характер репрессивных мер в вопросах религиозных верований раскольнических масс и соблюсти осторожность". Указал, что "приходится иметь в виду и начала веротерпимости, положенные в основание закона 3-го мая". Наконец, нельзя забывать и того, что "раскольники в огромном количестве верноподданные русские люди и что излишние стеснительные меры способны вызвать фанатизм, озлобление и вражду к правительству".

К высказанным Муравьевым мнениям присоединился и министр внутренних дел Сипягин. Он также находил, что "допустить в настоящее время какие-либо ограничения раскольников в правах и льготах, данным им законом 3 мая 1883 г., было бы несправедливо и едва ли осторожно, так как раскольники сжились с этими льготами".

Но представитель и управитель церкви, обер-прокурор Синода, несмотря ни на что, гнул свою гонительную линию. Он опять начал запугивать Особое совещание тем, что "австрийская лжеиерархия получила в последнее время столь широкое развитие, что на деятельность ее руководителей нельзя далее не обращать внимания": "...в течение одного года открыто несколько архиерейских кафедр и поставлены новые архиереи в Смоленске, Ярославле, Екатеринбурге, предназначен в Кронштадт и перемещен Уральский". Православные епископы "призываются к архиерейскому служению волей государя"[419], а старообрядческие "самочинно избираются"[420], они поэтому самозванны и обманны. Но "дисциплина церковная у них упрочивается". "Не подлежит сомнению, - делал выводы Победоносцев, - что... "раскольнические вожди стремятся организовать особую свою народную церковь" в противоположность "казенной", т.е., - поясняет синодский обер-прокурор, - с верховной правительственной властью нераздельной". Для борьбы с Белокриницкой иерархией, - заключил глава церкви, - "необходимы чрезвычайные предупредительные меры".

После обмена мнениями Особое совещание пришло к следующему заключению:

1. Приступить министру внутренних дел к "преобразованию" старообрядческих Кладбищ в Москве - Рогожского и Преображенского.

2. Внести в Государственный Совет представление о дополнении ст. 5-й закона 3 мая 1883 г. "о раскольнических молельнях" и

3. От всех старообрядческих архиереев "отобрать подписки в том, что они обязуются не именоваться архиерейскими титулами, не совершать недозволенных им законом служений и действий, присвоенных лишь законным иерархам православной церкви, с предупреждением, что нарушение сего впредь не будет терпимо".

В таком виде журнальное постановление особого совещания было представлено на утверждение государя императора, и Николай Александрович изволил начертать на нем 22 февраля 1900 г.: "Согласен"[421].

Вскоре же всем губернаторам из министерства внутренних дел последовали предписания немедленно разыскать старообрядческих архиереев и отобрать от них требуемые подписки. В правительстве проектировалось всех старообрядческих епископов выслать в Восточную Сибирь, где они будут лишены возможности совершать какие-либо священнодействия, и таким образом, думалось, сама собою прекратится старообрядческая иерархия. Старообрядцы своевременно узнали и о постановлении Особого совещания и о распоряжениях министерства внутренних дел. Большинство епископов успело скрыться и таким образом уклониться от требуемой подписки. Некоторые решительно отказались дать подписку, за что были высланы из мест своего служения. Так, московский архиепископ Иоанн был выслан в Тульчу, хотя он и дал подписку, но она не удовлетворила министерство. О ней, тем не менее, было суждение на старообрядческом Соборе, как о недостаточно ясной и малоэнергичной. Выслан был и Ярославский епископ Иринарх. От Паисия Саратовского дважды требовали подписку, и дважды он отказался дать таковую. Но остался не высланным по той простой причине, что он, как рапортовал о нем местный исправник, "по болезненному состоянию служб никаких не совершает". Другие епископы, как, например, Иона Смоленский, дали подписку в таком виде, что они не могут отречься от своих иерархических званий, которые получили законным порядком, в силу избрания и святительского рукоположения, потому что это означало бы отречение от таинства, от церкви, а значит, от христианства. Распоряжение правительства о высылке таких "ослушников" состоялось, но было приостановлено волею государя[422].

Новые гонения на старообрядчество вызвали во всех старообрядческих приходах сильное движение по всей России, которое и проложило путь к свободе. Все замыслы Синода уничтожить старообрядческую иерархию потерпели еще большую неудачу, чем это было в Николаевскую эпоху, когда сам император решил уничтожить старообрядческое бегствующее священство, место которого заняла Белокриницкая иерархия с десятками епископов и тысячами священников и диаконов.

Ходатайства старообрядцев

Во всех важнейших старообрядческих делах, начинаниях и предприятиях московское старообрядческое общество было всегда, с самого возникновения Рогожского Кладбища как духовного центра, на первом месте: отсюда были всякого рода сношения старообрядчества с правительством, отсюда шли ходатайства, просьбы, представления, защита и т.п.. Здесь же решен был и важнейший вопрос об учреждении епископской кафедры за границей, поднятый и проведенный на Рогожском Соборе в 30-х годах XIX столетия знаменитым Кочуевым Афонием Козьмичом. Но на сей раз знамя защиты Церкви и всего старообрядчества перешло в Нижний Новгород. В Москве, как на знаменитой Шипке, было "спокойно": там чего-то ждали и ничего не предпринимали. А между тем, гонение на церковь повсюду начало свирепствовать, и в такой момент потеря времени, по выражению Петра Великого, "смерти подобно есть". Нужно было немедленно действовать. По благословению и по внушению Уральского епископа Арсения, как раз в то время пребывавшего в Нижнем Новгороде, за дело защиты старообрядчества и добывания ему прав и свободы взялся нижегородский купец-пароходчик Дмитрий Васильевич Сироткин, достойный потомок славного Кочуева[423]. Молодой, полный энергии, смелый, настойчивый и предприимчивый, с умной головой, он взялся за это дело с сердечной преданностью, отдался ему всей душой, не жалея ни времени, ни трудов, ни средств. Помощником ему в этом трудном, сложном и, по тому времени, даже опасном деле стал москвич Михаил Иванович Бриллиантов - не из тех "именитых" купцов, которые миллионами ворочали, а из начетнической среды, из тех "торговых" старообрядцев, которые и дела торговые вели, и хозяйством занимались, и в то же время божественные книги не выпускали из рук; были поэтому и жизненными практиками, и глубокими знатоками церковных вопросов, выступали на собеседованиях с миссионерами, с докладами на Соборах, с проповедями в церкви. Немало из них было и писателей по церковным и специально старообрядческим вопросам. М.И. Бриллиантов был талантливым собеседником и не менее талантливым писателем. Он создал в Москве старообрядческое Братство имени Честнаго и Животворящего Креста Господня и более 40 лет стоял во главе как руководитель и вдохновитель его. Такой деятель был ценным и незаменимым помощником у Д.В. Сироткина по взятому на себя подвигу защиты старообрядчества перед правительством.

Прежде всего эта двоица во главе с епископом Арсением решила созвать старообрядческий съезд из наиболее видных представителей: столь важное дело должно быть решено и предпринято с общего совета и общими усилиями. Соборное, или хоровое начало старообрядцами всегда клалось в основу всякой церковно-общественной деятельности. Съезд состоялся 14 сентября 1900 г. в Москве. Был он немногочислен по своему составу, но вошел в историю старообрядчества как Первый Всероссийский Съезд старообрядцев Белокриницкой иерархии. На съезде было решено: немедленно же обратиться к государю с всеподданнейшим прошением от имени всего старообрядчества, пояснив в нем истинное положение старообрядцев в стране, воздвигнутые против них гонения, старообрядческие церковные и религиозные нужды и потребности и т.п. Старообрядцы верно полагали, что государь не знает действительной правды о старообрядцах, что его ближайшее окружение наговаривает ему на них. Это ясно было прежде всего из всеподданнейших отчетов синодского обер-прокурора Победоносцева, всегда преувеличенных и лживых, который не стеснялся явно клеветать на старообрядцев, представляя их, как мы видели и из Особого совещания, опасными врагами своего родного отечества. Нужно было принять все меры, чтобы таковое прошение дошло до государя и было им выслушано или прочитано. Но от кого подать прошение: кто именно будет уполномочен и кто уполномочит? Старообрядческие общества не признавались правительством за таковые: они не имели юридического лица, были бесправными единицами. Решено было поэтому собрать под прошением как можно больше подписей рядовых старообрядцев по приходам - и в самый краткий срок. Это дело тоже было опасным, так как коллективные прошения были воспрещены и, кроме того, трудно было сохранить в секрете затеянное дело, которому могли помешать враги, если объявлять его по всем старообрядческим приходам. Но исторически веками сложившаяся в старообрядчестве осторожность и умение хранить тайны дали возможность в самый краткий срок, под покровом чрезвычайной секретности, собрать по приходам среди верных членов Церкви 49753 подписи. Это было своего рода чудесным и небывалым в истории подвигом. Подписавшиеся уполномочивали трех лиц: Д.В. Сироткина, М.И. Бриллиантова и Д.А. Вышегородцева (попечителя Громовского старообрядческого общества в Петрограде) подать прошение государю. 15 декабря того же, 1900 г., оно было вручено в личной аудиенции великому князю Михаилу Александровичу (родному брату царя) для передачи императору. Таким образом, минуя правительственные пути, прошение было доставлено государю в собственные его руки.

Прошение было краткое, но яркое, вполне прояснявшее положение старообрядцев и их лишь некоторые нужды и желания. Прежде всего, они говорили, что они "исконно русские люди, преданные государю и отечеству, свято чтущие древние христианские святыни, обычаи и обряды, принятые от православной греческой церкви св. благоверным и равноапостольным князем Владимиром". "Приемлют церковные таинства и богослужение, совершаемое по старопечатным книгам и чиноположению, существовавшим в Древней Руси", имеют иерархию от не изверженного и не запрещенного греческой церковью митрополита Амвросия. Исполняют все гражданские обязанности, отбывают воинскую повинность. Храбрые же казаки Дона, Кавказа, Урала и восточных окраин Сибири служат государям поголовно и за свою верную службу удостоены составлять конвой царский. Ясно, что такие верные сыны России не могут быть причислены к врагам отечества и "недостойны они тяжкого осуждения и притеснений, какие выпали на их долю в течение двух с половиной столетий вследствие установившегося предубежденного на них взгляда". Далее говорится, что Александр III законом 3 мая 1883 г. "указал те границы, в пределах которых старообрядцы должны устроять свою религиозно-нравственную жизнь". Кратко передается содержание закона и тут же замечается, что этим законом "старообрядцам не представлено тех религиозных прав, какими пользуются" в России все другие исповедания, им "дарована лишь условная свобода, полная ограничений". Но в действительной, обыденной жизни старообрядцы далеко не пользуются и этими "ограниченными правами". Молитвенные здания у них отнимаются, запечатываются и закрываются; церковная утварь, священные облачения, святые иконы отбираются; от духовных пастырей требуются подписки - отказаться от священного звания и совершения служб, законом 1883 г. дозволенных, и всякое доброе дело старообрядцев "истолковывается превратно в худую сторону". "История подобные мероприятия подвергла уже осуждению!" - смело провозглашают просители и заканчивают свое всеподданнейшее прошение следующей мольбой: "Всемилостивейший государь! Как особенного благодеяния и милости просим мы о сохранении за нами, старообрядцами, законных прав, дарованных Твоим незабвенным родителем и ограждения от несправедливых их нарушений".

Слишком скромны были желания старообрядцев. Собственно, ни о каких правах и льготах они не просили, таковых и не было в упомянутом законе Александра III. Умоляли лишь об одном: дайте нам возможность молиться Богу в своем родном отечестве и не преследуйте наших духовных пастырей - и считали такое положение, как "особенное благодеяние". Воистину, "горькая их была доля", как они и выразились в самых последних словах своего прошения. А между тем, сколько было в то время нужд в старообрядчестве, самых тяжких, вопиющих, неотложных, катастрофических!

Прежде всего, не были признаны самые общества старообрядческие как церковные юридические единицы, а их по всей России были тысячи. Можно себе представить, какое же колоссальное церковно-общественное имущество не было закреплено за приходами, т.е. старообрядческими церковными общинами, и числилось за частными лицами и только по доброй их воле, на их честности и совести держалось. Проф. Субботин, в видах запугивания своей церкви и правительства ростом "раскола" в самой первопрестольной столице, главным образом, ростом Белокриницкой иерархии, как-то перечислил по именам как самих священников московских, так и те моленные, в которых они служат: священник Епифаний при моленной Каринкина, священник Иоаникий при моленной Колычева, о. Захарий при моленной Латрыгина, Авив при моленной Баулина, Михаил - Мусорина, Иоанн - Лапшина, Варфоломей - Шебаева, о. Алексей - при моленной умершей Дарий Морозовой, теперь принадлежащей Ныркову[424] и т.д.[425] Это значит, что все старообрядческие молитвенные дома, принадлежащие обществам-приходам, созданные на их средства, записаны на частных лиц. То же и по всем городам и селениям всей России, где живут старообрядцы. И все внутреннее убранство церкви: святые иконы, иногда ценности невыразимой, книги, облачения, вся утварь церковная - все-все числилось принадлежащим этим частным лицам, на которых и дома молитвенные записаны. Все это достояние по смерти юридического его хозяина переходило по документам к наследникам, бывали случаи, даже не старообрядцам и хуже того - к евреям. Сколько было в таких случаях и по многим другим поводам судебных и наследственных тяжб, волокит и гибели ценного, иногда миллионного имущества, причем священного и святого имущества, отчего были нравственные страдания и муки религиозной совести. При таком бесправном состоянии старообрядческих церковных обществ не было возможности создавать при них благотворительные и просветительные учреждения: ни богаделен, ни каких-либо приютов, вроде сиротских убежищ или вдовьих домов, ни школ - ничего. Никакие капиталы нельзя было завещать обществу, так как последнее законом не признано, для государственных учреждений оно просто не существует. Всякое благотворительное и просветительное дело, в котором так нуждалась Россия, было в корне парализовано. Умирали большие капиталисты и усердники, именитые миллионеры, иногда бездетные, и не имели возможности завещать свое огромное имущество на добрые и святые дела в приходах. Бывали случаи, что капиталы гибли бесцельно или попадали в руки мотовщиков, становясь гибелью для них самих.

Бесправно было и семейное положение старообрядцев. Мы видели, что только сенатским решением бывали признаны законными старообрядческие браки, а государственного закона, признающего их, даже не существовало, кроме закона 1874 г., которым не было возможности никак воспользоваться. Приходилось узаконивать браки судебным порядком, что было связано с длинной волокитой и с большими расходами. А самое трагичное в этом деле - положение незаписных старообрядцев, у которых и отцы, и прадеды были старообрядцами, и сами они родились и крестились в старообрядчестве, но числились по документам "православными": их нельзя было ни венчать по старообрядческому чиноположению, ни погребать, ни даже крестить, ибо за все это грозила кара как "требоотправителям", так и самим освященным старообрядческими таинствами, кроме, конечно, покойников, с которых "взятки-гладки", но и тех нередко таскали по мытарствам и даже выкапывали из могил для отпевания нового погребения по никонианскому или единоверческому чиноположению[426]. Еще больше было наследственных и имущественных всякого рода недоразумений и даже разорений из-за этого бесправного семейного положения.

Тягостным само по себе было и положение старообрядческих священнослужителей вследствие непризнания за ними священного достоинства, которое отягчалось еще тем, что они должны были нести все мирские повинности, включая военные, ибо в годы военных событий тех из них, кто состоял в запасе, призывали под ружье: вчера они приносили на алтаре бескровную жертву Христову, а сегодня по военной команде должны проливать кровь, убивая неприятеля. Приходилось всячески уклоняться от такой повинности, а это ставилось в вину всему старообрядчеству: дескать, не хотят эти лица служить царю и отечеству.

Просветительская нужда в старообрядчестве была вопиющей, а о ней старообрядцы не посмели даже одним словом обмолвиться в своем вышеприведенном всеподданнейшем прошении. Почти в каждом старообрядческом приходе существовали школы, в которых учились дети лишь церковному чтению, но все они (школы) были неразрешенными и содержались или втихомолку или под покровом разного рода взяток и платежей по ближайшему начальству. Но в последние годы, когда свирепствовала победоносцевщина, школы эти преследовались с неумолимой настойчивостью: их закрывали, учителей - стариков и старушек - привлекали к суду, книги отбирались и дети оставались безграмотными: старообрядчеству угрожала скудость в церковных чтецах. Отдавать своих детей в казенные школы старообрядцы опасались, ибо там, помимо того, что над ними издевались как над старообрядческими детьми, особенно на уроках по Закону Божию, тогдашняя школа нравственно калечила по своему общему содержанию и направлению вообще всех учеников. Это теперь признается всеми знатоками школьного дела в России. Да и не во все учебные заведения допускались старообрядцы. В Москве, например, существовал Педагогический институт имени Шелапутина, миллионера-старообрядца, который на свой капитал создал и обеспечил этот институт. И вот в него старообрядцы не допускались, потому что в его Уставе, Высочайше утвержденном, говорилось, что в него могут быть приняты лишь православные. Тем более старообрядцам не разрешалось, быть преподавателями в существующих государственных городских и общественных школах, какого бы типа они ни были. Не принимались старообрядцы и ни на какие должности государственные и общественные, особенно военные - по закону 1883 г., о котором старообрядцы просили, как об "особом благодеянии". Допускались они лишь до должности сельских старост и то с утверждения министра внутренних дел, а на военной службе они не могли быть, по тогдашнему бесправию, даже унтер-офицерами.

Не посмели старообрядцы просить царя ни о разрешении им строить Божьи храмы с внешним видом церквей, ни о колокольном звоне, ни о постановке святых крестов на существовавших молитвенных домах, что считалось "оказательством раскола", по синодско-православному пониманию, ни о крестных ходах, ни даже просто о пении "Святыи Боже" во время проводов покойника на кладбище. А между тем, всеми этими правами уже сотни лет пользовались в России все инославные и иноверные религии: римско-католическая, протестантская, армяно-григорианская, магометанская и даже иудейская и все нации: немцы, французы, поляки, татары, турки, латины, мадьяры, евреи и все другие. Все они имели дозволенные религиозные общества со всеми юридическими правами и могли на их имя приобретать имущество, завещать капиталы, строить школы или даже семинарии и институты, богадельни, приюты и другие просветительные и благотворительные учреждения. В обеих русских столицах, Москве и Петербурге, в самом центре, они занимали целые кварталы. Духовенство их было признано со всеми присущими им правами. Даже протестантские и лютеранские действительно, по терминологии Победоносцева, "самочинные лжепопы" (протестантизм и лютеранство, не признают таинства священства и не имеют иерархической преемственности) именовались в государственных законах не только "пресвитерами", но и "епископами". Титуловались духовными наименованиями по закону и магометанские и еврейские служители культов. Даже жалованье казенное получали все эти служители всех этих религий. И обо всем этом знал и Синод, и вся русская иерархия, и все миссионерство, и прежде всех - сам синодский обер-прокурор Победоносцев (он был знаменитым юристом) и, конечно, знали цари и великие князья. И никто из них не смущался и не тревожился этим, никто и не думал созывать какие-то "особые совещания" и поднимать из-за этого бурю или целую войну на всю страну. И только одни старообрядцы вызывали у всех них тревогу и какой-то странный ужас, причем не имея ни одного из перечисленных прав, которыми так широко и так свободно пользовались другие религии и другие нации. За что же на них такой поход? За что их гнали? За какую такую страшную вину? Неужели за одно лишь двоеперстие - за эту "среднюю вещь"? Или за то, что они всех русистее, более преданы святой Руси, что они корень и начало ее? За что, в самом деле?! И это называлось "русской" политикой, а в действительности это была антирусская политика, предательская и враждебная св. Руси, она именно и привела Россию к гибели.

Вышеизложенное всеподданнейшее прошение старообрядцев, покрытое десятками тысяч подписей, ярче всего свидетельствует об умилительно детской покорности старообрядцев своей грустной судьбе. Еще ярче об этом говорит прошение московских старообрядцев, поданное государю через год после первого, нижегородского, вернее, всероссийского. Москвичи с большим запозданием тоже начали хлопотать о старообрядчестве, когда уже их архиепископа выслали из Москвы, выслали и других епископов из мест их кафедр - такая участь грозила и всем остальным. Прошение их, за подписью 25 наиболее видных московских попечителей, было представлено царю 6 декабря 1901 г. На нем собственноручно начертано было государем: "К докладу". Московское прошение было до унизительности убогим. Изложив историю отобрания подписки от старообрядческого архиепископа Иоанна не именоваться московским архиепископом, упомянув и о других епископах, которым предъявлены такие же требования, причем в прошении они именуются "наставниками" и "старцами", москвичи-просители заявляют, что они уже ходатайствовали перед министром внутренних дел, чтобы старообрядческим духовным лицам "дозволено было дать подписку в том смысле, что они не будут совершать действий, воспрещенных лакомом Я мая 1883 г., и даже не будут именоваться священным знанием, если не будут опрошены об их личности". Это было явно антиканоническое обещание, на которое никто не уполномочивал москвичей и которое ни один епископ не мог выполнить, не подвергая себя низложению с кафедры - по соборному суду на основании церковных канонов. Московское ходатайство перед царем заканчивалось лишь одной просьбой дать высланным епископам возможность жить на основании упомянутого закона. Министром внутренних дел Синягиным был представлен государю по поводу сего прошения доклад, на котором император Николай Александрович Высочайше повелел: "Прошение оставить без последствий"[427].

Всероссийские же уполномоченные от старообрядцев, во главе с Д.В. Сироткиным, с того момента, как подали свое "всеподданнейшее прошение", настойчиво добивались от правительства, чтобы их просьбы воплотились в жизнь, чтобы воздвигнутое на старообрядчество гонение, в особенности на старообрядческое священство, было прекращено. Под покровом того же Сироткина начали в Нижнем Новгороде ежегодно собираться всероссийские старообрядческие съезды, на которых обсуждались многочисленные нужды и потребности всероссийского старообрядчества, всесторонне освещалось его внешнее положение и внутреннее состояние, собирались и обсуждались факты всяких притеснений и гонений на старообрядцев, рассматривались и обсуждались всякие предложения и проекты, об улучшении положения старообрядчества, о том, как избыть и удовлетворить многочисленные его нужды, запросы, требования времени и т.п. Были поставлены на съездах все те вопросы, которые мы изложили выше, в этой главе. Уполномоченные от съездов для всяких ходатайств перед правительством расширили свои просьбы. Они заговорили, наконец, и о правах старообрядцев как русских граждан, как созидателей и строителей этой великой России, в которой они так неразумно и так предательски преследуются, очевидно, врагами этой России. Представители съездов неустанно посещали почти все министерства с своими ходатайствами, просьбами, разъяснениями; представляли им доклады и прошения, сообщали факты новых и старых преследований и стеснений на местах. Посещали с этой же целью и других важных лиц: членов Государственного Совета, сенаторов, придворных высоких персон и даже Высочайших особ. К этим ходатайствам примкнули, наконец, и московские представители старообрядцев. Пятый Всероссийский Съезд, созванный в Москве в декабре 1904 г., проходил при дружном участии и москвичей. Многочисленная, депутация от этого съезда представила тогдашнему председателю Совета министров, С.Ю. Витте, обширный доклад по старообрядчеству, который и был положен в основу последовавшего 17 апреля 1905 года Высочайшего Указа о религиозной веротерпимости, а затем и законопроекта о старообрядческих общинах.