4. В мире, но не от мира

4. В мире, но не от мира

Таково свидетельство Церкви ликующей и — гонимой. Гонимой, но хранящей глубокую веру: такой вновь стала она в наши дни во многих странах…

В отношении христиан к миру нет ни агрессивности, ни конформизма: ни соблазна раствориться в мире, гнаться за его модными веяниями, ни обратного стремления самоизолироваться, выделиться какими–то внешними признаками. Христиане придерживаются законов, когда те не входят в противоречие с их совестью. В последнем случае, как мы видим на примере мучеников, они отказываются повиноваться законам, но подчиняются приговору суда. Их основное требование — не опровержение закона, но его преодоление. Их образ действия — пример и ходатайство. В обществе, где господствует римское право с его абсолютизацией частной собственности, они практикуют взаимопомощь и отчасти общность имущества на добровольных началах. В обществе, где эротизм опошлен и царит равнодушная жестокость по отношению к зачатым и новорожденным детям, христиане свидетельствуют о целомудрии супружеской любви, отвергают аборты и оставление младенцев. Их общины — зачатки общения. Они пытаются воздавать добром за зло, служить людям, даже если государство натравливает на них общественное мнение. Христиане благословляют жизнь и умеют сделать ее благословенной во времена смутной тоски и начального скептицизма. Укорененная в радости воскресения, о которой свидетельствует светлое и прозрачное искусство катакомб, Церковь II века предстает как «духовный град», незаметно, но радикально преображающий человеческие отношения.

В то же время эта Церковь ощущает себя общиной царей, священников и пророков, «выделенных особо» не только ради своего собственного спасения, но для спасения всего мира. Присутствие христиан в обществе и космосе подобно животворному присутствию души в теле: животворному благодаря крестной благодати, благодаря свидетельству — попираемому, не признанному, вечно открытому навстречу горизонту мученичества. Служение Церкви открывает мир для бесконечности, позволяет ему дышать воздухом запредельности. Христианская молитва и праведность оказываются для общества защитой и в то же время творческим вдохновением. Уничижение становится плодородным гумусом.

Христиане выступают здесь не признающими требований Содома праведниками, как «свет миря» и «соль земли», по евангельскому выражению. Климент Александрийский считал наиболее сознательных христиан (здесь уже намечается склонность приписать одним лишь монахам роль «души мира») «семенем, образом и подобием Божиим, Его испытанными детьми и наследниками, посланными в мир по великому предначертанию Отца. Ради них были сотворены все существа… Покуда семя это пребывает на земле, мир пребывает, но когда оно будет собрано воедино, все растворяется» (Какой богач может быть спасен, 36,3). Церковь есть мистическое основание мира, именно в ней произрастают деревья, вращаются небесные тела, развивается и движется к своему свершению история (ибо «растворение» мира после собирания Христова «семени» означает также его преображение).

Христиане, будучи верными вести о воскресении и поистине людьми Евхаристии, в обществе подобны лесу среди полей: обширному заповеднику тишины, мира, истинной жизни, благодаря которому в истории продолжают существовать благие творения Божий.

Христиане не отличаются от других людей ни местом обитания, ни языком, ни одеждой. Они не живут в отдельных городах, не пользуются особым языком, не ведут чем–либо примечательного образа жизни… Они разбросаны по греческим и варварским городам, где каждый живет согласно выпавшей ему на долю судьбе. Следуя поистине необыкновенным и парадоксальным установлениям своего духовного града, они принимают местные обычаи в отношении одежды, пищи и образа жизни. Каждый из них живет на собственной родине, — он живет, словно чужеземец, пользующийся правом гостеприимства. Они исполняют все гражданские обязанности и несут все повинности, но всякая чужбина им родина, а всякая родина — чужбина.

Они женятся и выходят замуж, как все люди, и рождают детей, но они не бросают своих младенцев. Они разделяют общий стол, но не общее ложе.

Они живут в мире, но не по законам мира сего. Они проводят жизнь на земле, но суть граждане града небесного. Они подчиняются установленным законам, но их образ жизни много выше этих законов.

Они любят людей, а их подвергают гонениям, на них клевещут, их предают проклятиям. Их убивают, и через то они стяжают жизнь. Они бедны, но обогащают многих. Они лишены всего, но в изобилии обладают всем. Их презирают, но в этом презрении они обретают славу… На них лжесвидетельствуют, но они оправданы. Их оскорбляют, но они благословляют…

Одним словом, что душа в теле, то христиане в мире. Душа простирается на все члены тела, так и христиане распространились по городам мира. Душа обитает в теле, как, христиане обитают в мире, но не от мира. Будучи невидимой, душа содержится в видимом теле. Так и христиане: они видимо пребывают в мире, но их поклонение Богу остается невидимым… Душа заключена в теле — и тем не менее именно она поддерживает существование тела. Христиане подобны пленникам мирской темницы — и все же именно они обусловливают существование мира… Душа становится лучше через очищение голодом и жаждой. Так и христиане, будучи гонимы, умножаются день ото дня. Предназначенное им Богом место столь высоко, что у них нет позволения его покинуть.

Послание к Диогнету, 5—6.

Достаточно одного праведника, чтобы мир не погиб. Этот взгляд является общим для раннего христианства и для иудаизма: согласно Талмуду, вселенское заступничество обеспечивается тридцатью шестью праведниками, «ежегодно получающими Shekhinad» (дар Божественного присутствия). В суфизме, сердце ислама, встречается сходное представление.

Еще спросили [св. Епифания]: «Достаточно ли одного праведника, чтобы умилостивить Бога?» Он ответил: «Да, ибо Он Сам сказал: найдите одного человека, живущего по правде, и Я прощу весь народ».

Апофтегмы

Св. Епифаний, 14.

В доме Отца Моего, — говорит Иисус, — обителей много (Ин.14,2). Павел подчеркивает множественность даров Духа, соответствующую множественности как великих, так и скромных личных призваний (Ветхий Завет говорит о харизме царя, мудреца, ученого, художника и ремесленника). Замечательно, что в нижеследующих текстах об этих закономерных различиях напоминают выдающиеся монахи, в то время как в христианскую эпоху монашество обнаружило претензию на то, чтобы именоваться единственным подлинно христианским путем. Первые же монахи смиренно переживали в лоне Церкви предчувствие Царства.

В этих текстах Илия символизирует одинокое созерцание, Авраам — широту, благородство и гостеприимство человеческой природы, Давид — поэтический гений, а также смирение и твердость в осуществлении власти. И еще: одни изучают внутренний мир, другие прозрачны для Божественного света до такой степени, что общество отвергает их как больных, третьи отдаются служению братьям во всех социальных и культурных областях. Но все эти пути сходятся в единой любви к Богу и ближнему. Ибо невозможно бескорыстно служить ближнему, не будучи в то же время человеком молитвы и не обладая способностью провидеть в ближнем образ Божий. Невозможно и предаваться углубленному созерцанию, не ходатайствуя за всех людей и не будучи их слугою.

Брат спросил одного из старцев: «Что могу я сделать доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» Тот ответил: «Одному Богу ведомо, что есть добро. Но я слышал, что некто задал этот вопрос авве Нистерою Великому, другу св. Антония, и он сказал в ответ: «Все добрые дела не похожи друг за друга. Ибо в Писании говорится, что Авраам был гостеприимен, и Бог пребывал с ним; что Илия любил молиться в одиночестве, и Бог пребывал с ним; что Давид был смирен, и Бог пребывал с ним. Следовательно, все, что душа ваша пожелает по воле Божией, исполняйте и спасетесь».

Апофтегмы

Нистерой, 2.

Авва Пимен говорил: «Если сойдутся трое людей, и один хранит внутренний мир, другой благодарит Бога в болезни, а третий бескорыстно служит другим, — эти трое делают одно дело».

Апофтегмы

Пимен, 29.

В чудесной поэме Григория Назианзина воспевается человеческая любовь и подчеркивается, что облагораживание эроса обусловливает все позитивные достижения культуры. Брак есть не удаление от Бога, но таинство Его любви. Сакраментальность эроса осуществляется в Церкви. Сообщаемая Христом человечеству причастность Троичной жизни отныне несет в себе, поддерживает, обновляет отношения между мужчиной и женщиной.

Но столь же необходима и «девственность» — точнее, монашеское безбрачие. Только оно способно радикально свидетельствовать о трансцендентности устремленной к Богу личности. Только благодаря этому свидетельству брак является не просто функцией, обеспечивающей сохранение биологического вида, но встречей двух личностей. Только оно может обозначить границы социально–политической жизни и обеспечить прорыв сознания за пределы всякой обусловленности. Монах — это Антигона счастливая, Антигона, умирающая, чтобы воскреснуть.

Осуществляя этот закон и единение в любви,

мы взаимно помогаем друг другу и, рожденные от земли,

следуем изначальному закону земли,

который есть также закон Божий.

Взгляни же на то, что несет человеку священный брак:

кто научил премудрости…

испытал все, что есть под небом на земле и в море,

кто дал законы городам, а еще прежде законов

наполнил форум, дома, палестры… пиршественные столы?

Кто собрал хоры поющих во храмах,

кто вывел нас из первоначальной животной жизни,

возделал землю, пересек моря,

кто воссоединил в одно то, что пребывало разделенным,

если не брак?

Но это еще не все:

мы — руки, уши, ноги друг друга

через благодеяние брака, удваивающего наши силы и

веселящего наших друзей…

Разделенная забота умеряет тяготы,

совместная радость делался слаще…

Брак — это печать любви, которую нельзя сломать…

Соединяющиеся по плоти суть одна душа,

во взаимной любви они заостряют жало веры,

ибо брак не удаляет от Бога, но приближает к Нему постольку,

поскольку именно Бог утвердил его для нас.

Этому ответствует девственность:

я оставляю другим то, что составляет сокровище сей жизни;

но для меня есть лишь один закон, одно помышление:

исполнившись Божественной любви,

взойти к Богу, царящему в небесах, Творцу света.

Лишь с Ним

я связан любовью…

Григорий Назианзиа

О девственности (Догматические поэмы).

Несомненно, следует привести свидетельство о браке еще одного автора. Он жил в домонашеский период, и для него (несмотря на весь его ригоризм) любовь человеческая, носительницей которой была церковная община, также была духовным путем. С точки зрения Тертуллиана, такая любовь должна быть единственной, поэтому он отрицал повторный брак вдовцов. (Даже сегодня вступивший в повторный брак вдовец не может стать священником в Восточных Церквах, сохранивших первоначальный институт женатых священников).

Сколь сладко иго, соединившее двух верных в одном уповании, в одном законе, одном служении! Оба они — братья, слуги одного господина… Поистине они — двое в единой плоти. Там же, где плоть едина, един и дух. Они вместе творят молитву… наставляя, подбадривая и поддерживая друг друга. Они равны в Церкви Божией, равны на пире Божием, поровну разделяют скорби, гонения и утешения. Им нечего скрывать друг от друга, они не избегают и не огорчают друг друга… Христос радуется при виде такой пары и посылает ей мир Свой. Где они — там и Он.

Тертуллиан

К жене II,9.

И всегда последнее слово остается за сострадательной любовью в самом глубоком смысле слова. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме (1 Ин.2,9).

Мирянин, служащий больному брату своему, лучше отшельника, не имеющего жалости к ближнему.

Евагрий Понтийский

Монашеское зерцало, 34.

Познанная в монашеском опыте трансцендентность личности позволила раннехристианским богословам и духовным отцам утверждать, в противовес патриархальным представлениям средиземноморского мира, полное равенство мужчины и женщины.

Женщина обладает тем же духовным достоинством, что и мужчина. И у того, и у другой один Бог, один Водитель, одна Церковь; они одинаково дышат, видят, слышат, познают, надеются и любят. Существа, обладающие одной жизнью, через благодать и спасение призваны… к одному образу бытия.

Климент Александрийский

Педагог, 1.

Божественное Писание не противопоставляет мужчин и женщин по признаку пола. Пол не составляет никакого различия перед лицом Бога.

Ориген

Девятая гомилия на Иосию, 9.

Женщина, так же как и мужчина, есть личность по образу Божию. Григорий Нисский резко подчеркивает это кардинальное утверждение (к несчастью, не столь ясно выраженное у св. Августина и в идущей от него западной традиции):

Женщина есть образ Божий, как и мужчина. Оба пола равноценны. Равны добродетели, равны брани… Более того, разве способен мужчина соперничать с женщиной, решительно направляющей его жизнь?

Григорий Нисский

Сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему.

Беседа 2.

Св. Василий показывает в предисловии к своей Аскетике, что воинственный символизм, присущий христианской жизни, с точки зрения Павла, всецело применим к женщине. Св. Василий напоминает о той важной роли, которую женщины играли в окружении Иисуса: «апостолами апостолов» называет византийская литургия жен–мироносиц, первых свидетелей Воскресения.

Эти слова [апостола] справедливы не только в отношении мужчин, ибо женщины тоже принадлежат к воинству Христову благодаря своей духовной силе… Многие женщины ничуть не менее, а некоторые даже более мужчин отличаются в духовной брани… Не только мужчины, но и женщины следовали за Иисусом, и Он равно принимал помощь как женщин, так и мужчин.

Василий Кесарийский

Краткое аскетическое наставление, 3.

Мученица Иулитта запечатлевает своею жертвою это утверждение равенства, говоря окружившим и оплакивающим ее женщинам:

«Мы вылеплены из того же теста, что и мужчины. Как и они, мы сотворены по образу Божию… Не равны ли мы во всем?.. Чтобы создать женщину, Бог взял не только плоть, но и кость от костей, так что мы, подобно мужчинам, от Бога обладаем крепостью, силой и выносливостью». И сказав это, она бросилась в костер.

Василий Кесарийскии

Гомилия на мученичество Иулитты, 2.

То, о чем говорила Иулитта языком мученичества, проясняет глубокая еврейская экзегеза: для сотворения женщины Бог взял не ребро, но целый бок, сторону, половину человеческого существа (ha adam), объединяющего в себе мужское и женское.

И хотя институциональное священство всей литургической (и психологической) символикой оставлено за мужчинами, христианская древность знала харизматических animas — духовных (матерей, умеющих наравне с abbas (отцами) различать духов и читать в душах.

Наконец, Церковь никогда не переставала утверждать, что человечество достигает усовершения в женщине — в Марии, по слову Евагрия, «истинной матери всех живущих по Евангелию» (Псевдо–Нил, Письмо 1). Только согласие Девы сделало возможным Воплощение. Николай Кавасила даже утверждал, что Бог сотворил человечество, чтобы обрести мать. Существует таинственное соответствие между женственностью и наиболее фундаментальными дарами Духа. «Почитайте диаконисе, ибо они занимают место Духа Святого», — рекомендует Дидаскалия. Подобно Духу в его материнских аспектах (ruah по–еврейски женского рода), женщина умеет животворить….

В течение первых трех веков акты братской взаимопомощи совершались в связи с самой литургией, в перспективе литургических таинств. После обращения императоров и частичного принятия на себя Церковью ответственности за ход истории, отцы не переставали напоминать о достоинстве личности и необходимости справедливости, вкладывая тем самым социальное содержание в общение личностей. Энергично, порою яростно повторяли они призывы великих иудейских пророков, углубляя их напоминанием о том, что бедняк, согласно сцене Страшного Суда из двадцать пятой главы Евангелия Матфея, есть «другой Христос». С точки зрения отцов, земля и все ее богатства принадлежат одному только Богу, человек же получает их лишь в пользование — при условии справедливого распределения благ, ведущего к исчезновению голода и нищеты. Св. Василий говорил: «Владеть большим, нежели необходимое, — значит разорять бедных, значит красть». Он же воздвиг возле своей епископской резиденции обширный приют для больных и неимущих.

Отцы не знают рецептов. Они отрицают как присущее римскому праву понятие собственности, так и систематический и поголовный коммунизм некоторых гностических сект. Но они считают, что социальное неравенство, приводящее отдельных людей и целые страны к нищете и деградации, есть следствие и бремя греха, которому следует противопоставить первоначальный Божественный замысел, то есть равное достоинство людей. Его образец дан в Иерусалимской первообщине, практиковавшей добровольное обобществление имущества. Таким образом, нужно непрестанно возобновлять «милостыню», означающую добровольную раздачу имущества, и нести историческое бремя во взаимном общении и участии. Отцы вовсе не противопоставляют то, что Поль Рикер называет «кратковременными» и «долговременными средствами» благотворительности, то есть взаимопомощь между людьми и необходимые реформы. Св. Иоанн Златоуст, особенное внимание уделявший «таинству братства», содействовал умножению числа больниц и выдвигал обширные планы социальной реорганизации. Было бы анахронизмом говорить о «социализме» отцов, но слово socius, определяющее позицию человека в обществе, вполне подходит для них. «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», «суббота для человека, а не человек для субботы» — вот что определяет святоотеческий дух. Под «субботой» здесь понимаются не только ритуальные предписания, но и (как указывает Петру Думитриу в своем комментарии на Евангелие Марка) социально–экономическое принуждение

И все это рассматривается в перспективе аскезы и мистики. Превращая людей в socii, предиолагая в них достоинство и утверждая между ними равенство, достаточные для того, чтобы сделать возможной дружбу между людьми, мы питаем, принимаем и почитаем самого Христа. «Вы низвели Бога до положения вашего раба, — восклицал св. Иоанн Златоуст. — Освободите Христа, освободите Его от голода, нужды, тюрьмы, наготы…». Это усилие щедрости связывается для богатых людей с аскезой добровольного самоограничения, с постом в наиболее общем смысле слова. Сегодня святоотеческому духу соответствовал бы обращенный к пресыщенному обществу призыв к коллективной аскезе, в силу чего стало бы возможным более справедливое распределение мировых ресурсов и прекратилось бы углубление пропасти между богатыми и бедными. Нужно научиться стеснять себя из любви к другим, как призывает нас к этому Солженицын…

Братья, не будем плохими управителями доверенных нам благ, если не желаем услышать резких слов Петра: Стыдитесь, вы, удерживающие чужое имущество. Подражайте в равенстве Богу, и более не будет бедных. (Апостольские Постановления). Не будем убиваться ради накопления серебра, в то время как братья наши умирают от голода… Будем подражать изначальному закону Бога, посылающего дождь свой на праведных и злых и заставляющего восходить солнце над всеми людьми без различия. Живущим на земле тварям Он дал огромные пространства, источники, реки и леса… И дары эти не могут быть присвоены облеченными силой людьми или государствами. Все это общее и имеется в изобилии Бог чтит естественное равенство равным распределением Своих даров…

Люди же скопили в своих сундуках золото и серебро, одежды столь же роскошные, сколь бесполезные, алмазы и другие подобные вещи — знаки войны и тирании. Отныне безумное чванство ожесточает их сердце: они более не имеют никакой жалости к скорбям братьев. Какая глубокая слепота! Они не догадываются о том, что бедность и богатство, общественные контрасты и прочие им подобные категории лишь недавно распространились среди людей, будучи порождением греха и неистовствуя, словно эпидемии. Но сначала не было так (Мф. 19,8). Прилепитесь же R этому изначальному равенству, забудьте о позднейших различиях. Придерживайтесь не закона силы, а закона Творца. Поддерживайте доброту своей природы, почитайте изначальную свободу, уважайте людей, защищайте род ваш от бесчестий, помогайте ему в болезнях, исторгните его из нищеты… Не ищите выделиться среди других, разве только щедростью. Будьте богами для бедных, в подражание любви Божией. Ни в чем человек так не подобен Богу, как в способности творить добро…

Вы, слуги Христовы, братья Его и сонаследники: пака еще не слишком поздно, помогите Христу, накормите Христа, оденьте Христа, примите Христа, почитайте Христа…

Григорий Назианзин

О любви к бедным, 24—27, 40.

Для чего мы постимся? Для того, чтобы почтить Страсти Агнца, который прежде, нежели был пригвожден ко кресту, подвергся оскорблениям и жестокому обращению.. Исайя учит нас закону чистого и искреннего поста: Разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом (Ис. 58,6—7)…

Не презирай бедных. Спросите себя: кто они? — и откроете их величие: они обладают ликом нашего Спасителя… Бедные суть управители нашей надежды, стражи Царства, открывающие врата праведным и запирающие их пред злыми и самовлюбленными; страшные обвинители, горячие защитники .

Богу угодно сострадание и щедрость от наших благ. В ком они есть, того они приводят к обожению… сотворяя из человека Образ Бытия изначального, вечного, превыше всякого ума.

Григорий Нисский

О любви к бедным, 1.

С точки зрения Древней Церкви, спасение не относится только к крещеным. Повторим: получающие крещение призваны трудиться во имя всеобщего спасения. Слово всегда пребывало и всегда пребудет среди людей — через все культуры, все религии, все виды безрелигиозности. Воплощение и Воскресение — не исключительные формы этого присутствия, но составляют часть их многообразия.

Христос есть Первородный Бога, Его Логос, к которому причастны все люди: вот что мы познали и о чем свидетельствуем… Все жившие согласно Логосу суть христиане, даже если их считали атеистами — как, например, у греков Сократ, Гераклит и подобные им…

Иустин

Апология, 1,46.

Христиане призваны дать понять людям, что Христос приходит ради всех, ибо соединяет в себе «максимум» человечества с «максимумом» Божества. Но если им это не удается, то Христос Сам являет Себя тем, кто умирает. Такова было для первых христиан одно из основополагающих измерений Схождения Иисуса во ад. Схождение и провозвестие, таинственно соприсутствующее во всяком времени и месте.

Никогда не было так, чтобы устремленное ко Христу духовное спасение, подаваемое святым, отнялось у них.

Слово вочеловечилось в конце времени, став Иисусом Христом, но и прежде этого видимого пришествия во плоти оно, не будучи человеком, уже было заступником человеческих существ.

Ориген

Комментарий на Евангелие от Иоанна, 20,12,

и фрагмент из Комментария на Послание к Колоссянам.

Есть лишь один и тот же Бог–Отец, и Слово Его прежде всех век присутствует в человечестве, хотя и в различных видах и многообразных проявлениях; и изначально спасает спасенных, то есть любящих Бога и следующих Слову Его согласно своей эпохе.

Ириней Лионский

Против ересей, IV,28,2

Христос пришел не только ради тех, кто уверовал в Него со времен императора Тиберия, и Отец благоволил Своим провидением не только к ныне живущим, но ко всем людям без исключения, кто изначально, со гласно своим возможностям и возможностям своего времени, боялся и любил Бога, был добр и справедлив к ближнему, желал видеть Христа и слышать голос Его.

Ириней Лионский

Против ересей, IV,22,2

Потому Он и нисходил прежде в преисподние места земли (Еф. 4,9) чтобы принести всем мертвым радостную весть о Своем пришествии, что означает отпущение грехов всем уверовавшим в Него

Ириней Лионский

Против ересей, IV,27,2.

А разве сегодня не то же происходит с «неверующими»? Христос близок им, и они часто, не зная о том, присоединяются к Нему, будучи «добры и справедливы к ближнему» и предчувствуя тайну в любви и красоте. Христос полностью является им в момент смерти, в охватывающем их блаженстве и свете. Конечно, Ему зачастую приходится преодолевать годами копившееся ожесточение и духовное бесчувствие чтобы пробиться к уязвимому и удивленному ребенку…

Ад греховного состояния упразднен во Христе. Отныне все зависит не от заслуг, но от веры и любви каждого, от его отношения к Иисусу и ближнему. Древняя Церковь с ее устремленностью к Парусии не признавала ни окончательно падшего существования, ни исчерпывающе блаженного состояния для святых (и даже для Христа, как говорит Ориген), ни «чистилища» в узком смысле слова, то есть в перспективе юридически понимаемого «удовлетворения», как это представляло западное средневековье. Святоотеческие понятия — это понятия очищения и исцеления. После смерти душа пересекает «огненное море» или духовные «границы», где силы зла отнимают у нее все принадлежащее им, оставляя на ней все менее облачений. Так душа вводится в мир и безмолвие (расположенные одна над другой «обители», о которых в этой связи говорит св. Амвросий, подразумевают поэтапное совершенствование). «Сон» смерти предстает здесь как некое созерцательное состояние: смерть разрывает сети идолопоклонства и греха, даруя душе мир (hesychia), который духовные люди познают уже при жизни, — ощущение сладчайшего присутствия Христа, вечно пребывающего во аде и все наполняющего Собой после Великой субботы и Вознесения. Церковь не пребывает в неведении относительно того, что для мертвых, упорствующих в своем невежестве, алчности или гордыне, ощущение присутствия Целителя, Его мир, безмолвие и свет воспринимаются как мучение. Но всей своей любовью, всей силою заступничества за грешников Церковь молится за всех умерших, включая пребывающих в преисподней (особое внимание Церковь уделяет этому во время «коленопреклонных молитв» византийской вечерни на Пятидесятницу). Любовь Божия, помноженная на молитву людей, воздействует изнутри. Человек не одинок, не является индивидуальной монадой, но открывается как личность навстречу онтологическому единству Тела Христова.

Что касается ангелов и святых, они содействуют медленному и трудному исходу человечества к Царству. После смерти, простого перехода «из другой стороны вещей», бесплотные души святых также ожидают последнего преображения космоса — а значит, и своих тел, — ожидают осуществления грандиозного Богочеловеческого единения, когда Бог явно станет «все во всем».

Некий солдат спросил однажды одного из старцев, дарует ли Бог прощение грешникам. И старец ответил: «Скажи мне, возлюбленный, если плащ твой порвался, ты выбрасываешь его?» Солдат сказал: «Нет. Я его чиню и продолжаю носить». Старец заключил: «Если ты заботишься о своем плаще, неужели же Бог не будет милосердным к своему собственному образу?»

Апофтегмы

Бог наказует из любви: не для того, чтобы мстить — вовсе нет! — но ища исцеления образа Своего; и не длит Своего гнева.

Исаак Сирин

Аскетический трактаты, 73–й трактат.

В ожидании и приуготовлении Парусин чувство всеобщения во Христе и уверенность в том, что спасение достижимо только через это всеобщение, побуждают духовных людей к молитве о спасении всех. Дионисий Ареопагит настойчиво напоминает о том, что мы не можем осуждать или причинять зло кому бы то ни было; что стремление отомстить за Бога в действительности замыкает нас в аду нашей собственной мести. Конечно, в целях защиты от идолопоклонства была необходима та чудесная лаборатория человеческой личности, какой был еврейский народ. Но пришествие Христа означает безграничное всеобщение. Иисус отказался истребить не принявших Его самаритян (Лк.9,53,55), молился за Своих палачей, не отвергал презирающих Его и защищал их. В Нем Бог предстает не как Бог Сокрушающий, но как отдающий Себя на распятие.

Разве не верно, что Христос с любовью подходит к отворачивающимся от Него: убеждает их, заклинает не презирать Его любви, а если они высказывают в ответ лишь недовольство и остаются глухими к Его призывам, Сам делается их защитником?

Дионисий Ареопагнт

Письмо 8, к Демофилу.

Для богохульствовавших против Него Иисус во время Страстей вы изливает прощение Отца, но суровэ осуждает Своих учеников, считавших за доброе безжалостно покарать лицемерие их гонителей–самаритян (Лк 9,53). Ты сто тысяч раз отваживаешься повторить в твоем письме, что ищешь не личного мщения, но отмщения Божия. Скажи мне откровенно: разве злом отмщают Того, Кто есть само Добро?

Мы имеем не того первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших (Евр. 4, 15), но не ведающего никакого зла милосердного к нам Он не воспрекословит, не возопиет (Мф 12,19), ибо Он краток и смирен сердцем (Мф. 11,29) и есть умилостивление за грехи наши (1 Ин. 2,2). Так разве мы не сумеем сдержать порывов гнева, таящих свои подлинные цели, пусть даже ты десять тысяч раз будешь взывать к примеру Финееса (Числ. 25,1—13) и Илии (3 Цар. 18,40). Когда ученики, не причастные духу кротости и добра, сослались на эти примеры, Иисуса они нисколько не убедили (Лк. 9,54). Так наш Божественный учитель благосклонно наставляет восстающих на Божественное учение, ибо невежественных следует наставлять, а не карать. Слепца не бьют, но берут за руку и ведут за собой.

Дионисий Ареопагит

Письмо 8, к Демофилy.

Дионисий сообщает о видении, бывшем одному святому человеку. Возмущение, принятое им за добродетель, заставило его некогда молиться о наказании богохульника, а также христианина, которого богохульник отвратил от Церкви. Видение Карпа убедило его в том, что желать зла другому человеку — значит нападать на самого Христа, делать бесполезным Его Страсти и, следовательно, вынуждать Его к повторению страданий; а кроме того, это значит самому бросаться в пропасть.

Однажды я был на Крите. Меня приютил Карп, святой человек. Если существует человек, чей чистый ум предрасполагает к созерцанию, так это он… Тем не менее, он поведал мне, что однажды неверность одного человека привела его в гнев. Причина его раздражения заключалась в том, что этот неверный отвратил от веры в Бога одного из членов его церкви в то время, как тот еще праздновал свое крещение. Карпу следовало бы по доброте души молиться за обоих… неустанно стараясь вернуть их на путь истинный… пока не будут разрешены их сомнения… Вместо этого он впервые в жизни испытал горечь и возмущение. В таком расположении духа он лег спать и заснул. Среди ночи, в час, когда он обыкновенно просыпался сам собой, для воспевания хвалы Богу, Карп встал, по–прежнему исполненный отнюдь не духовного огорчения, говоря себе, что несправедливо оставлять в живых богохульников… И он обратился к Богу с молитвой, дабы Тот обрушил свою безжалостную молнию на неверных, одним ударом положив конец жизни обоих. В этот самый миг, как он рассказал, дом, казалось, весь сотрясся, затем разделился на две части посередине, начиная с кровли. Явился яркий свет, нисходящий сверху, небеса разверзлись, и показался Иисус, окруженный сонмом ангелов…

Карп взглянул вверх, и это зрелище поразило его. Опустив взор книзу, он увидел, по его словам, как земля разверзлась и открылась, мрачная зияющая пропасть. На краю пропасти стояли, дрожа и пятясь от края, оба проклятых им человека. Карп увидел выползающих из пропасти змей, которые обвивались вокруг их ног… и силились свалить грешников в пропасть… Казалось, еще немного — и они уступят, отчасти против воли, отчасти добровольно, одновременно и под действием насилия и под действием исходящего от Злодея соблазна. Карп говорил мне, что исполнился радости, созерцая открывшееся его обращенному вниз взору зрелище. Забыв о вышнем видении, он был охвачен нетерпением и негодовал, что неверные все еще уступают. Несколько раз он бросался на помощь змеям…

Наконец, взглянув вверх, он вновь увидел на небе прежнее видение, но теперь Иисус, движимый состраданием, сошел к неверным и протянул им руку помощи… И тогда Он сказал Карпу: «Теперь твоя занесенная рука должна ударить Меня Самого, ибо вот Я, вновь готовый страдать ради спасения людей… Кроме того, подумай, нет ли у тебя больших оснований остаться в пропасти со змеями, нежели жить с Богом…»

Таков был рассказ Карпа, и я верю ему.

Дионисий Ареопагит

Письмо 8, к Демофилу.

Конечно, Церковь отвергла тезис Оригена о том, что в конечном счете, после прохождения через множество духовных состояний, все люди, и даже падшие ангелы, обретут примирение с Богом и будут восстановлены в их изначальном состоянии. Действительно, подобное допущение резко противоречит решительным предостережениям Христа синоптических Евангелий и нарушает суверенный характер нашей свободы. Принять вместе с Оригеном, что зло в конце концов исчерпает себя и бесконечным пребудет лишь Бог — Единый, кто может соответствовать неистощимому желанию человека, — значит забыть об абсолютном характере личной свободы: абсолютном именно потому, что эта свобода — по образу Божию.

Это значит, что в духовном смысле невозможно говорить об аде для других. Тема ада может обсуждаться лишь в терминах Я и Ты. Евангельские предостережения обращены ко мне, открывают серьезность и трагичность моей духовной судьбы, подвигают меня к смирению и раскаянию, ибо я признаю в них диагноз моего состояния. Но что касается тебя, неисчислимого множества «ты» моих ближних — я могу лишь служить тебе, свидетельствовать, молиться, чтобы ты ощутил воскресшего Христа, чтобы ты и все были спасены.

В книге сибирского миссионера архимандрита Спиридона, опубликованной в 1917 году, приведены слова одного крестьянина, «святого человека Симеона»: «Меня страдания не страшат. Страшит меня, что Бог может лишить грешников благодати… Я готов молиться Богу не только за всех христиан, но и за некрещеных. Как жаль мне их всех!.. и всех погибших, всех самоубийц… Всех мертвых жаль мне, и самого диавола жаль. Вот о чем, раб Божий, скорблю я в сердце своем. Хорошо это или плохо, не ведаю, но таково уж мое сердце». Св. Исаак Сирин молился «даже о змеях», «даже о бесах» (81–й трактат).

Св. Антоний молил Господа открыть ему, кому он равен. Бог дал. ему знать, что он еще не пришел в меру сапожника из Александрии. Антоний оставил пустыню, отправился к сапожнику и стал расспрашивать о его жизни. Тот ответил, что дает третью часть своего дохода Церкви, другую треть раздает бедным, а прочее оставляет себе. Это дело не показалось необыкновенным Антонию, оставившему все свое богатство и живущему в пустыне в совершенной бедности. Следовательно, не в этом заключалось превосходство сапожника. Антоний сказал ему: «Господь послал меня к тебе узнать о жизни твоей». Смиренный ремесленник, почитавший Антония, поведал тогда ему тайну своей жизни: «Я не делаю ничего особенного. Просто за работой гляжу на прохожих и говорю себе; «Пусть все спасутся, один я погибну».

По рассказу старца Силуана

(Иеромонах Софроний, Старец Силуан).

Авва Пимен говорил: «Я пребываю там, куда ввергнут Сатана».

Апофтегмы

Пимен, 184.

Эти замечательные слова аввы Пимена предвосхищают то, что уже в нашем столетии Христос сказал старцу Силуану Афонскому: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

Остается проблема «второй смерти», о которой говорится в Апокалипсисе (20,14—15), проблема «вечного ада» после Парусин. С точки зрения высочайшей духовности (и богословия) первых веков, Бог будет все во всем. Некоторые отцы полагали, что Бог отвернется от отворачивающихся от Него. Речь идет о том, что западная схоластика назовет впоследствии карой проклятия. Такое фундаменталистское прочтение Евангелий (ведущее к спекуляциям вокруг природы человека как «червя» и мучающего проклятых «огня») было осуждено, как не только поверхностное, но и абсурдное, наиболее выдающимися представителями первоначального христианства: например, Амвросием Медиоланским и Иоанном Кассианом на Западе, а на Востоке (не говоря уже о строгом оригенизме) — Григорием Нисским, Иоанном Лествичником, Максимом Исповедником, Исааком Сирином…

С точки зрения последнего, чьи рассуждения об аде являются, несомненно, важнейшим из всего высказанного на эту тему в христианском богословии, представляется немыслимым и противным самому духу христианского Откровения, что Бог может кого–то оставить. Бог во Христе сообщает всем полноту Своей любви. Но любовь эта воспринимается как мучение теми, кто отверг ее и обнаруживает в ее свете, сколь много согрешил против нее… Адский огонь есть огонь любви, придающий беспощадную ясность раскаянию…

Что до меня, я утверждаю, что мучимые в аду мучимы преизбытком любви. Что горче и безжалостней мучений любви? Чувствующие свою греховность против любви несут в себе проклятие сильнейшее, нежели самые страшные кары. Страдание, влагаемое в сердце грехом против любви, терзает более всякой прочей пытки. Абсурдно полагать, будто грешники в аду лишены любви Божией. Любовь… не отмеряется мерою, но самая сила ее действует двумя способами: она мучит грешников, как это случается и в здешней жизни, где присутствие друга терзает изменившего дружбе; и она радует верных. Такова, по моему мнению, адская мука это раскаяние.

Исаак Сирин

Аскетические трактаты, 84–й трактат

Тем не менее, мы должны молиться о том, чтобы судный огонь, который есть огонь любви Божией, истреблял не самих злых людей, но отданную злу часть каждого из них Таким образом, отделение «козлищ» от «агнцев», о котором говорится в сцене Страшного Суда, совершится не между людьми, но внутри каждого человека. Фактически и другие, аналогичные, притчи — например, о «зернах» и «плевелах» — не могут быть истолкованы иначе. Иисус объясняет, что доброе семя — это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого, и при кончине века сего эти последние будут ввергнуть; в печь огненную (Мф. 13,36—43). Только гностики и манихеи могут считать, что здесь речь идет о людях. Все люди суть твари Божий. «Семя диаволово» — это разрушительные помыслы, зачатки идолопоклонства и безумия. Доброе семя и плевелы — это различные предрасположения человека. Истребление помыслов, посеянных лукавым, означает не истребление человека, но целебное прижигание. Об этой Божественной терапии говорит и Григорий Нисский.

Тело подвержено различным видам болезней Одни легко излечимы, другие нет, и средством от последних служат разрезания, прижигания, горькие снадобья… Нечто подобное предвещает нам и Судный день во исцеление болезней души. Если мы легкомысленны, он представляет для нас угрозу и суровую исправительную меру с тем, чтобы страх мучительного искупления подвигнул нас избегать зла и стать более мудрыми. Но вера глубоких духом видит в нем целительную процедуру, врачевание Божие, направленное на приведение сотворенного Им существа к изначальной благодати.

В самом деле, те, кто устраняет путем разрезов и прижиганий противоприродные наросты или морщины с поверхности тела, исцеляют, причиняя боль; но они прибегают к разрезанию не для того, чтобы навредить больному. То же относится и к мозолям, покрывавшим наши души .. в момент Суда они срезаются и иссекаются неизреченной мудростью Того, Кто является, по слову Евангелия, врачевателем недужных.

Григорий Нисский

Большое огласительное слово, 8.

Конечно, невозможно ограничить пугающую человеческую свободу (Сам Бог дал привязать Себя к кресту). Но невозможно и положить предел молитве и надежде святых.

Невозможно, чтобы все достигли полного отречения от мира. Но спасение и примирение всех с Богом не является невозможным.

Иоанн Лествичник

Лествица, 26–я ступень, 54(65).

Один и тот же человек одновременно и спасен и осужден.

Амвросий Медиоланский

На Псалом 118, проповедь 20,58.

Что же необходимо человеку для спасения, как не сознавать себя осужденным и не отчаиваться? Глубже, чем ад, пребывает Христос, победитель ада.

Итак, последнее слово остается за молитвой.

Нет нужды в спекуляциях вокруг ада.

Нет нужды и в универсальной доктрине спасения.

Нужна молитва о всеобщем спасении.

Пеги писал: «Человек не спасается в одиночку, не входит один в дом Отца. Люди протягивают друг другу руку: грешник подает руку святому, а святой — Иисусу».

Третья просьба сынов следующая: Да будет воля Твоя на земле как и на небе… Эту просьбу можно понять в том Смысле, что воля Божия заключается во всеобщем спасении, по известному слову св. Павла: Бог хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1 Тим. 2,4)… Следовательно, когда мы произносим: Да будет воля Твоя на земле, как и на небе, — мы молимся: «Как сущие на небесах, так и сущие на земле да будут спасены, Отче, познанием имени Твоего».

Иоанн Кассиан

Собеседования, 9, 20.

Св. Исаак Сирин живописует огненными словами в текстах, совершенных по своей полноте, образ безумной любви Божией к человеку — образ столь же прекрасный и потрясающий, как фреска «Схождение во ад» в монастыре Хора. Нет, сострадание Господне непобедимо. Ибо «Бог несправедлив». Нужно сказать об этом — не так, как говорят атеисты, видящие лишь прах и не замечающие ни креста, ни пустого гроба, — но исходя из креста, из гроба, из Пасхи, в противовес множеству богословов, упирающих на идею справедливости (слишком человеческой!), которую они хотят навязать Богу. Между тем множество знамений в процессе эволюции еврейской мысли свидетельствовали и свидетельствуют о том, что сущность библейской справедливости есть Любовь. Вечерняя синагогальная молитва гласит: «Господь всемогущий, Царь неба и земли, благодарю Тебя за дар Закона, которым могу запечатлеть во плоти моей мою любовь к Тебе…» Закон — уже есть проявление любви. «Господь — Любовь», «Любовь безграничная», как говорит «монах Восточной Церкви» (Монах Восточной Церкви [Лев Жилле], Безграничная любовь, Шевтонь, 1971, с. 18—19), окончательно открывает Себя на кресте. Бог не справедлив, Он бесконечно выше справедливости: Он есть безумие любви, непрестанно сходящей в ад нашего бытия, чтобы воскресить нас. Каждый из нас — работник одиннадцатого часа, от которого не требуют ничего, кроме порыва доверия и надежды. В конечном счете единственный грех заключается в «непонимании благодати воскресения». «Если бы я совершила все возможные преступления, то почувствовала бы, что это множество прегрешений — лишь капля воды в пылающем костре», — говорила Тереза из Лизье, безотчетно повторяя почти слово в слово изречение св. Исаака. Поэтому христианская весть сегодня, когда господствует нигилизм, более чем когда–либо предвещает и свидетельствует победу Христа над смертью и адом.

Как одна песчинка не равна по весу множеству золота, так и обращенное к Богу требование справедливости несравнимо с его состраданием. Прегрешения всякой плоти подобны горсти песка в сравнении с безмерным морем провидения и милосердия Божия. Как преизобильный источник нельзя заградить горстью праха, так сострадание Творца не может быть побеждено лукавством тварей.

Исаак Сирин

Аскетические трактаты, 58–й трактат.

Не говори, что Бог справедлив… Если Давид называет Его справедливым и праведным, то Сын Его открывает нам, что Он прежде всего благ и кроток. Он благ ко злым и нечестивым (Лк. 6,35). Как можешь ты назвать Бога справедливым, читая притчу о плате работникам? Друг, я не обижаю тебя… я хочу дать этому последнему то же, что и тебе… Или глаз твой завистлив от того, что я добр? (Мф. 20, 13—15).

Равным образом, можно ли называть Бога справедливым, читая притчу о блудном сыне, расточившем в пирушках отцовское добро: о том, как при первом признаке раскаяния отец побежал к нему навстречу, бросился ему на шею и дал полную власть над всем своим богатством? Не кто–либо посторонний поведал нам сие о Боге, чтобы мы могли сомневаться, но Сам Сын Божий. Это Его свидетельство о Боге. В чем же справедливость Божия? В том, что мы грешники, а Христос умер за нас.

О чудо благодати Творца нашего!.. О неизмеримая благость Его, в которую Он облекся для претворения нашего грешного бытия!.. Он возносит оскорбляющего и проклинающего Его… Грехи — в непонимании благодати воскресения. Где ад, могущий привести нас в уныние? Где осуждение, способное победить в нас радость любви Божией? Что есть ад перед лицом благодати воскресения, исторгающей нас из проклятия, облекающей тленное тело в нетление, возносящей в славу падшего в ад человека!.. Кто прославит по заслугам благодать Творца нашего? Вместо заслуженного грешниками по справедливости — Он дарует им воскресение. Вместо тел, глумившихся над законом Его, тела, облеченные Им в славу… И вот, Господи, я повергаюсь в молчание пред потоками Твоей благодати Не могу выразить благодарность мою к Тебе… Слава Тебе в обоих мирах, сотворенных Тобою для нашего возрастания и наслаждения, ведущих нас путем Твоих великих свершений к познанию славы Твоей

Исаак Сирин

Аскетические трактаты, 60–й трактат.

Духовность, о которой я стремился дать представление в этой книге, есть духовность воскресения. Воскресение же начинается уже сейчас. Это жизнь во всей ее полноте, жизнь, способная в конечном счете поглотить, претворить, превозмочь смерть. На вопрос: «Есть ли что–нибудь на свете, что заслуживало бы верности?» — в Докторе Живаго находим ответ: «Таких вещей очень мало. Я думаю, надо быть верным бессмертию, этому другому имени жизни, немного усиленному. Надо сохранять верность бессмертию, надо быть верным Христу!»… Почему Христу? — Потому, что некогда была одна девушка, и она «тайно и втихомолку дала жизнь младенцу, произвела на свет жизнь, чудо жизни, жизнь всех, «Живота всех», как потом Его назовут» (Б. Пастернак, Доктор Живаго, M , 1989, с. 10 и 480).

Христос воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ

И сущим во гробех

Живот даровав.