3. Смирение божие

3. Смирение божие

Когда мы вдумываемся в образ жизни и судьбу Иисуса Назарянина, нас постепенно охватывает беспокойство относительно смысла Его жизни. Возможно ли нечто подобное? Трудно с этим согласиться. Почти две тысячи лет люди принимали образ личности и жизни Иисуса в свою душу и в свое сердце, в свои взгляды и в свои чувства. Они разучились Ему удивляться и принимают Его как известный и само собой разумеющийся канон правильного существования. Но если к Его жизни относиться серьезно, иногда стучится в сознание такой вопрос: каков в действительности образ Христа? Какова жизнь человека, определенная такими моментами бытия?

Вековая борьба за ценности христианской жизни постепенно стала угасать. Этот вопрос заслуживает осмысления. Многие отрицательно относятся к образу человека, созданному по образу Христа. Тем интенсивнее верующий должен осознавать, в чем заключается подлинно христианское, которому противостоит все более глубокое и сильное сопротивление. Оно возникает не только в сердце и душе «других», но и в нас самих. Главное, если мы поймем, почему оно идет так глубоко, и представим себе ясно, христиане ли мы только волей и верностью или также по убеждению и по существу.

Не так давно мудрая книга указала нам, как сильно образ человека изменился под влиянием жизни и личности Иисуса Назарянина.

Если мы хотим понять, как этот образ создавался у древних, мы должны вглядеться в их богов, в их героев, в их мифы и сказания. Там были по-своему представленные образ и судьба человека того времени.

Конечно, там находится, рядом с благородством и смелостью, также и ужасное легкомыслие, разрушение и уничтожение; однако все эти образы и описания имеют нечто общее; их мера - стремление к величию, к богатству, к власти и к славе. Все измеряется этой меркой, в том числе легкомыслие и гибель; что ему противоречит, исключается из подлинно человеческого. Это дело людей второго сорта: маленьких людей, на которых лежит бремя существования, или рабов. Они здесь, они необходимы, но к подлинно человеческому они не принадлежат.

Какая большая разница, если мы от этого наблюдения переходим к созерцанию личности Христа. Здесь понятие «величия существования» и «человеческой личности» более не применимо. Дело в другом. В этой жизни происходят явления, не принадлежащие к подобному масштабу единственно ценного. Род, из которого происходит Иисус, не сохранил своей славы, и Он не думает о том, чтобы его снова возвысить. О стремлении к славе нет и речи! Также не говорится ни о философском достоинстве, ни о славе поэта. Иисус беден. Не как Сократ, у которого бедность имеет свой философский оттенок, но — просто, реально. Опять-таки беден не как прибитый судьбой человек или как один из великих аскетов, бедность которого светится состраданием или тайным величием; Его бедность предстает скорее как непритязательность в потребностях, о которых обыкновенно заботятся.

Друзья Иисуса с точки зрения одаренности или характера незначительные люди. Они не представляют собой ничего особенного. Тот, кто апостолов или учеников назовет великими с человеческой или религиозной точки зрения, можно подозревать, еще не встречался с подлинно великим. Кроме того, он путает измерения, потому что ему нечего делать с таким «величием». Для них характерно то, что они посланы, и по-средством их Бог создает основу будущей священной Истории.

Что же касается судьбы Иисуса, - как она тревожит и ужасает! Он учит и не одерживает верх. Внимательно присмотревшись, мы не раз видим, что сторонники Его не понимают. Он борется, но на самом деле это не настоящая борьба. Силы неправильно распределены. Его деятельность и то, что ей противопоставлят ется, можно скорее назвать редким неуспехом. Он не погибает в грандиозном конфликте, но Его вызывают на суд. Его друзья ничего не делают. На нас производит удручающее впечатление поведение Петра в Гефсимании и во дворе первосвященника. Как оно должно было подействовать на всякое любящее сердце. Страдания и смерть Иисуса с исторической точки зрения мучительны и невыносимы. Можно понять и пережить потрясение, когда великий философ умирает за свои идеи, или когда герой погибает в битве, или когда Цезарь с верхней ступени власти падает под ударами заговорщиков. Но как мы должны быть возмущены, когда вестник Божественной мудрости подвергается надругательствам; солдаты разыгрывают недостойную игру; над Ним нависла смерть, которая не только Его физически сбивает с пути, но должна также обесчестить и погубить Его дело. Для чего «завет в Его крови»? (Мф 26.28). Тайна, возвещенная Им в Капернауме, с болью воспринимается слушателями, а затем неслыханное событие Воскресения, сообщение, производящее на науку нашего времени впечатление фантастики или больного воображения. И однако, эта смерть станет источником искупленного существования, Евхаристия станет тайной сердца христианской жизни, преображающей силы вот уже в течение двух тысячелетий.

Что это за картина? Если мы обратимся с таким вопросом к древности: что имеет значение для подлинно человеческого? в чем подлинный смысл человеческой жизни? - то она отвечает так: в великом существовании. Что отвечает христианство? Можно ли вообще дать определенный подлинно христианский ответ? По всей вероятности, нет. Все может случиться. Ничто заранее не исключено - ни самое великое, ни самое постыдное. Все признано: вся неизмеримая, неисчислимая глубина человеческого. Одновременно будет все, самое благородное и самое низменное, подведено под новое осмысление, потому что в нем открываются возможности нового, приходящего от самого начала творения.

Существование Христа изменило не только образ человека, но и образ Бога.

Кто есть Бог, верующий узнает из слова и жизни Христа. На вопрос об Отце Он отвечает: «Кто Меня видит, видит Отца» (Ин 14.9). На подобный вопрос Павел отвечает: Он Тот, кто Бог и Отец Иисуса Христа (Кор 11.31) Но каков же этот Бог? Как относится Он к высокому существованию философов? К жизненности индуизма? К мудрости происходящего, описанного таоизмом? К образам греческих богов, парящих над всем человечеством, с их неслыханной интенсивностью жизни и олимпийским величием. Правда, образ христианского Бога тоже не понятен сам по себе. С некоторого времени западное понимание тайны, существующее почти две тысячи лет, и открытия о высшем смысле бытия показали, что Бог и Отец Иисуса Христа есть само собой разумеющийся облик Божественного существа.

Каков Бог Иисуса Христа? Если Он Себя открывает в личности и судьбе Иисуса, Он должен быть того же рода. Какая божественная деятельность из этого выступает? В образе Сократа говорит величие высшей философии; в греческих мифах - божественность-светящихся вершин или глубин земли; в индийская» мире образов всеединство, сквозящее во всем. А что же в существе Иисуса? Как Бог станет понятным я этом Иисусе, неуспех Которого столь очевиден и у Которого нет никаких иных сотрудников, кроме рьй баков? Бог, Который оказывается побежденным касн той политиков и богословов; Бог, Которого вызвали на суд? Мы выясняем для себя, о чем здесь идет речье Бог не только наполняет, вдохновляет, потрясает чев, ловека - но «Он Сам пришел» (Ин 1.11).

Не в дуновении Духа, но «лично». То, что Он совера шает, совершает и Бог. Что Он переносит, переносит и Бог. Ни в чем Бог не может отрешиться от этой жизни. За действиями и событиями этой жизни, «этоге Я», находится Он. Что относится к этой жизни, мы можем, нет, мы должны перенести на Бога, ибо Он Егб открывает. И все это для Бога не просто загадочный эпизод. Связь с этим человеческим существованием не оканчивается со смертью Иисуса. Мы слышим, что Он воскресает и возносится на небо. Никогда больше Бог не вычеркивает эту горсть конечного и временного из своей жизни. Отныне и навеки Бог пребывает вочеловечившимся Богом. Это настолько неслыханно, что внутри нас все может восстать. Как согласовать это с подлинным существованием Бога?

Ты думаешь неправильно, возражает христианство. В твоем сознании человеческий образ, из корого ты заключаешь, что он подходит к Богу; и образ Божества, у которого ты спрашиваешь, может ли личность и судьба Иисуса быть согласована с образом Божиим. Таким образом, ты хочешь стать еудьею над тем, что приносит в Его существо поворот в прежней жизни и ее новое начало. Ты должен думать иначе, по-другому задавать вопрос. Следующим образом: «Раз Иисус таков, как Он есть, и Его жизнь идет, как она идет, -каков тогда Бог, открывающийся в ней? Бог и Отец Иисуса Христа?»

Этот вопрос всегда надо задавать снова, чтобы наша верность и любовь к Богу, призвавшему нас, становилась более внутренней. Итак, каким должен быть Бог чтобы Он мог открыть себя в своем творении?

Ответ, который мы слышим со всех страниц Священного Писания: Он должен быть любящим. «Любовь творит такие дела». Она не имеет общей меры с тем, что обычно и как будто благоразумно. Она начинает и творит. Но если любящий - сам Бог, что не сотворит такая любовь? И нам говорят, что Он не только «любящий» - но сама Любовь. Если мы дадим должное направление нашим мыслям, и если то, что мы называем «любовью», - отблеск, образ подлинной любви, имя которой «Бог», и если этот Бог входит в орбиту человеческого существования - не должен ли Он будет тогда взорвать все привычные формы? Его существование - не будет ли оно необычным и анормальным?

То преданное самым глубоким уничижениям, то вознесенное до небес в славе и великолепии? И все это не должно ли оно превышать все наши мерки? Это несомненно так. Но чтобы действительно понять, о чем здесь идет речь, надо еще лучше осмыслить слово «любовь». В нем следует обнаружить то,чего мы не находим в нем сразу.

Если Бог - любовь, почему не изливает Он прямо Свой свет в человеческий дух? Почему Он не проникает в наше сердце со своей истиной? Эта истина была бы самим великолепием, все превышающей ценностью, и люди загорелись бы желанием быть с БОГОМ Это было бы любовью. Чем объясняется тогда жизнь Иисуса? Грехом... Но может ли грех воспрепятствовать всесильной воле к любви? Не может ли Бог уда,-лить человеческое сердце от бездны греха так, чтобы оно в покаянии и любви приникло к Его груди?

Кто может здесь сказать, что возможно и что невозможно?... Нет, здесь должно быть еще что-то другое. В Боге должно быть еще что-то, не названное словом «любовь». Мне кажется, что надо сказать: Бог смиренен.

Сначала уясним значение этого слова. Обычно говорят, что смиренен тот, кто преклоняется перед величием другого человека или высоко ценит одаренность, превосходящую его собственную; или если он искренне признает чужие заслуги. Но это не смирение, а честность.

Бывает так трудно признать величину, которая затмевает твою жизнь и возможности. Хотя здесь это просто колебание духа. Смирение же идет не снизу вверх, а сверху вниз. Оно не означает, что меньший признает большего, но что больший ему первый почтительно кланяется. Здесь великая тайна, свидетельствующая о том, что христианский образ мыслей мало походит на земной. Что больший доброжелательно снисходит к малому и оценивает его значение, что он находит слабость успокаивающей и ставит себя перед ее беззащитностью - это понятно, и смирение - в первую очередь то, что больший склоняется почтительно перед малым, находит успокаивающее в малом. Но не доводит ли он себя таким образом до унижения? Как раз, нет. Больший, держащий себя смиренно, сам себе загадка. Он знает, что чем смелее он бросается с высоты, тем вернее он себя затем находит. Это открывается смиренному, как глубокая тайна.

Будет ли это движение вознаграждено? Когда св.Фран-писк встал на колени перед папским Престолом, он сделал это не из смирения, а потому, что верил в миссию Папы. Правдиво же смиренен он был только тогда когда склонялся перед бедным. Не только как помощник подходит он к нему или как человечно расположенный почитает в нем человека, а сердцем, наученным Богом, он преклоняется перед его нуждой, как перед тайной Божия величия. Кто этого не понимает, должен думать, что Франциск преувеличивает. На самом же деле он только воспроизводит по-своему тайну Иисуса.

Когда Господь говорил, что Бог «утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам» (Лк 10.21), то это означает не только, что Он осуждает гордость, поскольку Он хвалит ее противоположность, или подчеркивает неслыханность новой Божественности, поскольку Он возвышает земные ценности, -человеческое ничтожество само по себе для Него ценно и полно величия. Это убеждение Он принес на землю: «Научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мт 11.29). На Тайной Вечере Он преклонил колена перед Своими учениками и омыл им ноги; не для того, чтобы отречься от Себя, но чтобы открыть им Божественную тайну смирения (Ин 13.4 ел.).

Иначе невозможно: Бог должен быть смиренным. В Нем, Вечном, Величественном, Всемогущем должна существовать готовность низвести себя в это малое, даже меньше, чем малое, ничтожное, чем является творение. В Нем должно быть что-то пробуждающее желание войти в жизнь незнакомого человека из селения Назарет. Но возможно ли это? Достойно ли? Не есть ли это постыдная бессмыслица? Нет, уже в Ветхом Завете Он говорит о Его радости «быть с детьми человеческими». Это должно быть для Него - ц мы хотим сказать это с благоговением - таинственное блаженство. Это должно быть для Него - полнота смысла, превосходящая всякое изречение. Мы думаем о радости Иисуса потому, что Богу было угодно утаить Свое величие от мудрых и разумных и открыть его младенцам; потому, что Он через опыт данной неустойчивой человеческой жизни разделяет нашу судьбу.

Об этой тайне говорит также Павел: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени...» (Флп 2.6-9).

Это - смирение Божие. Его влечение к тому, что перед Ним ничто, возможно только потому, что Он так велик. Это создает Ему высшую славу: «Не так ли надлежало Христу войти в славу Свою?» (Лк 24.26). Здесь Он находит величие того нового творения, о котором Павел и Иоанн пророчески повествуют.

Это должно прийти, чтобы христианская любовь существовала. Та любовь, которая вдохновляет жизнь Христа и, согласно Иоанну, является Самим Богом. Она покоится на этом смирении. Бог - смиренно-любящий. Какая переоценка привычных людям ценностей - не только человеческих, но и Божьих! Поистине этот Бог отмежевывается от всего, что человек строит из себя в гордыне своего самовозвышения. Перед человеком пробуждается последнее искушение -сказать: перед таким Богом я не преклоняюсь! Абсолютному существу, непревзойденному великолепию, величайшей идее, возвышенному олимпийцу - да; этому Богу- нет!

Христианское же смирение - воспроизводит выражение образ мыслей Бога. Оно означает, во- первых, что человек соглашается быть творением. Не господином, а творением. Что он соглашается быть грешником, не благородным человеком, прекрасной душой, высоким духом, но грешником. Но и этого еще не достаточно, чтобы быть творением этого смиренного Бога и грешником в Его глазах. Вот в чем суть. Выражение всеразрушающего бунта заложено в словах: «Бог мне не по вкусу». Смирение означает противостоять нападению дьявола и преклониться. Не только перед величием Божиим, но, особенно, перед Его смирением. Великие преклонились перед Ним, пришедшим в мир и вызвавшим презрение своим смирением. Как нормальный человек, наделенный красотой, силой, одаренностью, разумом, знанием культуры, преклонится перед тем, кто по сравнению со всем этим кажется столь жалким: перед Христом на Кресте? Преклониться перед Тем, кто Сам о Себе говорит:

«Я червь, а не человек, поношение человеков и изверг народа» (Псалм 21.7). Здесь основа христианского смирения. Отсюда оно распространяется на всю тварь.

Конечно, нельзя его смешивать со слабостью, которая знает себе цену, или с лукавством, которое себя принижает, как это должно было бы быть в действительности. И менее всего со стремлением к самоуничижению дурного происхождения.

Смирение и любовь - не дегенеративные добродетели. Они происходят из подлинной силы, возвышающего творческого движения Бога, и из них возникает новый мир. Человек может быть смиренным только в той мере, в какой он духовно растет, каков он есть и чем он должен стать с помощью Божией.