ЕВФИМИЙ, ПАТРИАРХ БОЛГАРСКИЙ И ПЕРВЫЙ СОСТАВИТЕЛЬ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОЙ

ЕВФИМИЙ, ПАТРИАРХ БОЛГАРСКИЙ И ПЕРВЫЙ СОСТАВИТЕЛЬ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОЙ

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»

То была моя молитва. Единственная, какую я повторял неизменно в течение всей жизни. И устами. И умом. С нею я обретал покаяние, укрощал страсти и очищал сердце. Мы так и называли сию молитву: молитва чистого сердца. Или Иисусова молитва. Что есть одно и то же.

Через нее обрел я и благодать. И сподобился великой милости ощущать живое присутствие преподобной матери нашей Параскевы. Слышать в сердце своем ее голос. И, повинуясь Божией воле, объявленной мне сим гласом, совершить то, ради чего я и был рожден.

«„Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!“ — сия молитва отверзает путь к внутренней сосредоточенности и душевному миру. К тому, чтобы предать свою душу Богу. К священномолчанию и безмолвию ума. Ибо когда ум безмолвствует, Божественная любовь изливается прямо в сердце, очищая, просвещая и совершенствуя его. Посему постоянно повторяй слова сей молитвы. Пока весь не сольешься с нею», — так поучал меня тот, кто останется в памяти потомков как великий тайновидец и знаток мистической стороны Православия, исихаст и основатель монастыря Калиферово святой Феодосий Тырновский.

Я всегда буду поминать его как своего путевождя и благодетеля. Промыслом Божиим я сподобился его духовного окормления, когда более всего нуждался в духовном отце. С тех пор мы не разлучались. Я сопровождал его во всех его путешествиях. Когда же он остался в Тырнове, чтобы послужить Богу и народу в сане Патриарха, а мне выпало послушание в стенах афонских и царьградских монастырей, мы все равно были вместе. Рядом друг с другом.

Посредством писем. И Иисусовой молитвы.

Мы, исихасты, рассредоточенные по множеству святых обителей всего православного мира, составляли единое братство. Поэтому и переходили легко из одного монастыря в другой. И из одной державы — в другую. Мы были скитальцами Христа ради. Переписывали священные книги. И составляли новые. И всюду несли с собой сердечную молитву, подобно тому как святые апостолы несли людям слово Божие.

Не все мы были иноками. Среди нас были и обычные священники, а также художники, писатели, искусные переписчики и резчики. И многие другие, уразумевшие, что Иисусова молитва принадлежит всем и что только она нас может спасти.

Ведь то было поистине ужасное время. Повсюду — от Босфора до Савы и Дуная, — немощный во всем, кроме преступлений, рушился и распадался могучий прежде восточнохристианский мир. Разрушался изнутри. Сам по себе. Но и под внешним натиском — тоже. Мы первыми почувствовали страшную опасность. Ибо постоянно общались друг с другом, получая сведения отовсюду, а также сердцем предчувствуя надвигающуюся грозу, причины которой ясно понимали и осознавали, но не в силах были что-либо изменить.

Прогнившая насквозь Византийская империя разваливалась у нас на глазах. На Балканах уже несколько веков не стихали братоубийственные войны.

Братья по вере и по крови резались между собой насмерть, словно извечные враги. Причиной того были сребролюбие и алчность человеческая. Себялюбие и гордыня жестоких и завистливых правителей. Мечом они пытались раздвинуть пределы своих владений, как будто позабыли, что «подъявший меч первым — от меча и погибнет».

К прочим бедам прибавилось ужасающее падение нравов и стремительное распространение безбожия в народе. Все было в точности так, как описано в древних книгах. Когда беззакония умножаются настолько, что Господь вынужден искоренять их огнем и мечом.

С огнем и мечом на нашу землю пришли турки.

Битва на реке Марице стала их первой крупной победой над балканскими христианскими народами. Весть об этом несчастье застала меня в Царьграде, куда я приехал, сопровождая своего учителя.

«Множество христианских воинов или пало от меча, или же пленено. Земля наша опустела — на ней не осталось ни людей, ни скота, ни какого-либо имущества. Не осталось даже плодов земных. Все исполнилось страхом пред турками», — сообщали испуганные вестники.

«Немедленно ступай в Тырново!» — приказал мне авва Феодосий. И я, привыкший к безоговорочному послушанию, тотчас отправился в путь. Хотя и видел, как слаб мой наставник. И чувствовал, что больше мы с ним уже не увидимся.

Это расставание навсегда осталось болью моей души. Но скорбь заглушали новые заботы. Нашествие воинственного азиатского племени означало наступление тьмы и сгущение полночного мрака средь бела дня христианского.

Все-таки я надеялся, что мы, христиане, сможем обрести милость Божию, если принесем плоды истинного покаяния. Бог простит нас, если мы сами станем своими беспощадными судьями. Если вернемся к добротолюбию, чистоте нравов и чистоте веры православной.

Я повелел, чтобы все обряды и службы совершались в соответствии со строгими правилами Восточной Церкви, согласно литургическим канонам, унаследованным нами от святых отцов. Я искал для народа примеры праведной жизни в сочинениях святителей и житиях подвижников. «Если каждый очистит свое сердце, мыслил я, — все сердца будут чисты». Но люди есть люди! Они просили Господа спасти прежде всего их телеса, семьи и имущество.

Мало кто искал сердечной чистоты и спасения Души.

Когда меня избрали Патриархом, я подумал, что это — часть Промысла Божия, касающаяся нашей державы и народа. Как духовный архипастырь своего словесного стада я смогу теперь больше сделать для его вечного спасения. И я продолжил свои труды с еще большим жаром и усердием. И трудился так, пока Бог не открыл мне, что свое решение Он уже давно принял. И человеку теперь остается только ждать, когда пробьет час гнева Господня, терпеть и молиться.

Это совпало по времени с окончанием моего земного пути.

Такова была моя жизнь. Жизнь исихаста и патриарха. Как это в книгах описано. Но то была еще не вся моя жизнь. Ибо нет ни единого создания Божия, у которого бы не было своей тайны. У меня она тоже была. Моя тайна была со мною всюду, где бы я ни был. Я хранил ее, как величайшее сокровище. Как самое дорогое для меня.

Моей тайной была она. Преподобная Параскева.

Моя любовь к ней была равна моей любви к Господу. И так было на протяжении всей моей жизни.

О, я, конечно же, знал, что у святых не бывает своих любимцев. Их любовь, подобно любви Божией, является всеобъемлющей и безграничной. А мы, в свою очередь, должны любить всех святых с одинаковым жаром, ибо каждый из них есть часть вечной жизни Христовой. И все же в самом сокровенном уголке моего сердца и средостении моего духовного естества я всегда принадлежал ей и она тоже была моей — судьбой.

Ибо так судил Господь. То было не по моему хотению и произволению, но по воле Божией.

«Аще желаешь узнать волю Божию, очисти ум и сердце молитвою. И первая мысль, которая падет на это широкое и чистое, как снег, поле, и будет пожеланием Господним», — поучал меня авва Феодосий.

И я молился. И вместе с мыслью мне иногда являлся и дивный лик. Ее лик. Как милость, заключенная в ответе, облеченном в форму мысли. Как поучение и предостережение. То был лик далекий и непостижимый, как и лики всех святых. Но в то же время и такой близкий. Мой.

Чрез него Господь являл мне Свою благодать. Начиная еще с того дня, когда я, будучи младым юношей, жаждущим истины, иноческого подвига и богопознания, по пути в Калифарево впервые посетил Тырново и вступил под своды Соборной церкви.

Помню, церковь была пуста, и я в полной тишине и мире, объявшем меня благим и густым теплом, предался молитве.

«Господи, помилуй меня!» — повторял я. И душу мою переполнял восторг. Заполняла некая неведомая прежде любовь. Она становилась все сильнее и сильнее. И в тот момент, когда я помыслил, что больше не в силах выдержать силу разрастающегося во мне дивного чувства, я увидел в сиянии света — ее. Преподобную Параскеву, возле мощей которой я, пав на колени, и возносил свои молитвы.

Это видение продолжалось всего какое-то мгновение. Но мгновение, пережитое и удержанное в памяти, ясно сохранившей мельчайшие подробности. Мгновение, долгое, как вечность. Отныне я уже никогда не мог забыть кротость и безграничную благость ее лика. И ту любовь, что овладела всем моим существом. Которая навсегда связала нас нерушимыми узами. Любовь, которой она сама и была.

С тех пор она вечно пребывала со мной.

Соборная церковь стала местом моего постоянного паломничества. В самом же храме путь мой неизменно начинался и оканчивался возле киота с ее честными мощами.

Обходя наши грады и святые обители, я собирал рассказы и легенды о ней, эти ярчайшие следы ее земной жизни и дивных чудес. И, собирая их, как человек образованный, весьма скорбел, что они нигде не записаны. Ведь они могли бы послужить к духовной пользе множества христиан. Всех тех, кто стремится жить в Господе и ради Господа. И всех тех, кто еще только собирается вступить на сей единственно верный путь.

Видимо, уже тогда у меня в голове вызревала мысль объединить все эти рассказы в одну большую повесть. Но я не решался признаться в этом даже самому себе. Боялся собственного дерзновения. Ибо кто я такой, чтобы посягать на подобную милость?

Так проходили годы и десятилетия. И вот, спустя четыре года после Марицкой битвы, Всевышний удостоил меня звания духовного отца моего народа. Теперь постоянным местом моего служения стала Соборная церковь. Ризница, в которой хранилось величайшее наше сокровище.

Каждую свою службу я начинал с благодарения Господу, который внушил нашему христолюбивому и мудрому государю Иоанну Асену мысль о переносе сей славной святыни из Эпивата в наш стольный град Тырново.

То было в далеком уже теперь 1238 году от Р. X. Попущением Божиим Царьград и его окрестности еще за три десятилетия до этого оказались в руках крестоносцев-латинян и еретиков-папистов, которые стремились вывезти на Запад все самые ценные христианские святыни и священные реликвии.

Однако сию великую Свою угодницу, преподобную Параскеву, Господь пожелал оставить в пределах православного мира. И вот царь болгарский Иоанн Асен, до которого также дошли вести о ее великой славе, предложил латинянам просить у него чего угодно, лишь бы они уступили ему чудотворные мощи. С этой целью он отправил к ним лучших своих витязей и митрополита Марка.

Честная процессия вступила в Болгарию с юга. По мере приближения к столице она росла и росла, поскольку тысячи людей с зажженными свечами присоединялись к ней отовсюду. Они с благоговением следовали за ковчегом с мощами Преподобной, явственно ощущая нежный аромат базилика, исходящий от него.

Когда процессия появилась в окрестностях Тырнова, навстречу ей вышел сам царь, а вместе с ним и его мать Елена, супруга Анна, вельможи, боляре и патриарх Василий со священством, а также бесчисленное множество народа. Государь и его приближенные с благоговением приложились к святым мощам. После чего они были положены в Соборной церкви.

С той поры у чудотворных мощей неизменно случались великие чудеса. Происходили многие исцеления людей, с верою притекающих, которые потом с благодарностью прославляли Господа, дивного во святых Своих.

Восемнадцать лет был я Патриархом Болгарским. И не было дня, чтобы я не молился коленопреклоненно возле киота со святыми мощами. Когда же дела вынуждали меня покидать столицу и совершать путешествия в другие грады и земли, мыслями я каждый вечер все равно пребывал пред ее святым киотом.

Мы, православные, знаем, что сердце всякого из нас есть его внутренний алтарь. Оно — то святое место, где происходит соединение со Христом. В моем сердце, жаждущем единения со Спасителем, всегда обитала она. Живая. И близкая.

Часто я оставался в церкви на всю ночь. Стоя на коленях и преклонив главу. Касаясь руками и челом святого киота. Иногда — очень редко, лишь когда она сама мне это дозволяла — я решался прикоснуться к руке Преподобной, лежавшей у нее на груди, поверх драгоценного пурпурного облачения.

Я молился преподобной Параскеве, прося вразумить меня: от нее ли исходит мысль о составлении мною ее Жития? Ведь эта мысль все чаще посещала меня в последнее время. Молил об этом как о великой милости. Для своего народа и для всех христиан. Дабы получить от нее поддержку и поучение о том, что должно мне учинить ради спасения моего христоподобного стада от азиатского зверья.

Она же молчала. Не удостаивала меня ответом. Многие месяцы. И годы. Вплоть до того дня, когда сербские христиане пострадали от безбожных турок на Косовом поле. В ту ночь, когда до нас уже дошла весть о мученической кончине благоверного и христолюбивого князя Лазаря, я вновь узрел ее на мгновение, как когда-то в юности. Но теперь уже — видел сквозь стоны и плач. В руке своей она держала развернутый свиток, на котором огненными буквами проступало ее имя.

Наконец-то! Так в сей скорбный час для христианских Балкан свершилась давняя и дерзновенная моя мечта. Я ясно видел: она удостоила меня этой милости, сострадая невинным жертвам христианским. Удостоила меня, грешного!

Сердце мое затрепетало. Весь дрожа, я пал на колени и воздел руки к небесам. «Мати Параскева! — воскликнул я со слезами, — слава милосердному Господу! Благодарю тебя за милость ко мне, недостойному!»

В ту же ночь я начал наносить на хартию свое убогое повествование. Но до рассвета не смог продвинуться дальше самых первых слов: «Родным местом преподобной Параскевы было село Эпиват». Только это и сумел я тогда написать.

Как я подбирал слова! Тщательнейшим образом взвешивал каждое, определяя его истинное значение и глубину смысла. И всякий раз думал о том, как оно отзовется в веках.

О, я знал, конечно же, что та, о ком живет в народе светлая память, никогда не будет забыта. И что о ней будут говорить так, как желает того живая Церковь, а не так, как рассказывают книги. Но мне дарована была великая милость. И я должен был со всем вниманием и смирением отнестись к этому.

Я писал так, словно произносил слова молитвы.

«Так ли именно это было? И такими ли точно словами или какими иными рассказала бы об этом и ты сама, случись тебе поведать людям историю своей жизни?» — спрашивал я каждый раз, прежде чем обмакнуть перо в чернильницу. И не выводил ни единой буквы, пока не получал в сердце ясный ответ. Как благословение. На каждое слово.

В подобных трудах провел я три года. Зато написал о ней все: от чудесного рождения ее — до такого же чудесного обретения ее святых мощей. И естественно, о переносе их в Тырново. Написал немного. Самыми простыми словами. Не так, как обычно пишут жития святых.

Потому что она сама так захотела. Она сама кротко свидетельствовала о себе. Кратко и без прикрас. Чтобы легче было запомнить. И проще переписывать потом.

Тот день, когда я передал свои убогие словеса переписчикам, чтобы они размножили их в стенах святых обителей, стал для меня часом радости и опустошения одновременно. Я осознавал, что окончил главный труд своей жизни. И в то же время ощущал в своей душе страх, который стремительно заполнял освободившееся в ней пространство. Ибо чувствовал, вернее, уже знал: должно произойти нечто страшное. Огонь и меч были все ближе.

«Дщери Иерусалимские, плачьте о себе и о детях ваших! Ибо приходят дни, в которые скажут: „блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!“ Тогда начнут говорить горам: „падите на нас!“ и холмам: „покройте нас!“» — так говорил Господь на крестном пути Своем. Как будто о Тырнове говорил.

И действительно, вскоре настало время, когда азиатские варвары предали огню и мечу все болгарские земли. Подступили они и к нашему дивному граду, защищенному снаружи высокими горами и прочными стенами, а изнутри — святыми мощами, что подобны были непобедимому воину. Но, должно быть, Господь сказал ей, как некогда Моисею: «Не молись за людей сих!» Ибо турки вступили в город. И в нечистые руки их попало все, что мы думали уберечь от них. Мы надеялись, что сии святыни никогда им не достанутся. Но Господь судил иначе.

Пока азиаты с остервенением штурмовали крепостные стены, я постоянно был вместе с моей паствой. Посещал жилища и обходил укрепления. Как отец разделяя скорбь своих чад. Но когда зверье прорвалось в город и хлынуло на стогны его, как поганая саранча, я поспешил в Соборную церковь, к мощам Преподобной. Чтобы успеть помолиться перед ее киотом. Быть может, в последний раз.

Церковь была пуста. Я пал на колени, обливаясь слезами. И начал молиться.

Я воздевал руки к небесам. Куда уходили сейчас наши мольбы о пощаде и предсмертные стоны? К Единственному Утешителю, Который мог смягчить нашу боль и уменьшить наши страдания.

Но вот я услышал их приближение. Сперва конский топот. Потом чужую грубую речь. Они были всё ближе. И вот уже затрепетали витражи на окнах. Задрожали иконы в иконостасе. И святой киот.

«Верхом на конях — в Божий храм! Такого беззакония не совершали прежде и агаряне!» — мелькнула у меня последняя мысль. Я обернулся и увидел их. Шестеро исчадий адовых сдерживали бешеных скакунов, гарцуя посреди церкви.

«Быть может, нечестивый помрачил мой ум и зрение», — я попытался оградить себя крестным знамением и произнести имя Иисусово.

И узрел тогда, как одна кобыла задрала хвост и начала ронять вонючие яблоки прямо на пол храма. Это заметили и турки. Хозяин подлой твари гнусно осклабился и, поспешив спешиться, повел лошадь прямо в алтарь. Дабы успеть опоганить самое сердце христианской святыни. Остальные остались верхами и со смехом и буйными криками одобрения наблюдали за ним.

«Господи, смилуйся!» — воскликнул я. И поднялся сколен. Но неуспел ничего сделать. Ближайший турок со всей силы хлестнул меня бичом. И я упал с рассеченным лицом, обливаясь кровью...

Придя в себя, увидел я новое злодеяние.

Они грабили храм. Отнимали друг у друга драгоценные подсвечники и лампады, в некоторых из которых еще догорали последние язычки чистого пламени. Кадила, хранившие запах ладана. Потиры. Священные сосуды для причастия. Чаши, из коих мы с благоговением приобщаемся Тела и Крови Христовой. Для нас — святыни. Для них — просто золото и серебро, украшенное драгоценными камнями. Добыча.

О, как страшно возрыдал я тогда! От лютой скорби, немощи и бессилия я бился главой своей об окровавленный пол. Желая только одного. Умереть. Сей же час. Здесь, на этом самом месте, где вкусил первую небесную радость в своей жизни. Где терзался мучительными сомнениями. И познал величайшую благодать.

Я хотел, чтобы они добили меня. Прямо сейчас. И молил Господа услышать мою мольбу. Но такая смерть была бы счастьем и легким избавлением. А я еще должен был испить чашу горечи. Ту, что была горше даже мучительной смерти. Ибо так судил мне Господь.

Я видел, как они приблизились к ней. К ней! Как открыли нечистыми руками киот. Как без страха срывали с честных мощей златотканые одежды и украшения.

«За что, Господи? За что ее?» — в ужасе вопрошал я, чувствуя, что не могу уже произнести ни слова, ни звука. Безмолвные стоны сотрясали меня, страшная боль парализовала всякую мысль. Бог отнял у меня всё. Силы. Разум. Мир в душе. Я уже ничего не мог учинить. Я был просто немощный старец. Осужденный свидетельствовать о самом страшном.

Когда пречестное тело Преподобной осталось прикрыто лишь самой скромной одеждой — практически обнаженное, — злодеи с глумлением пронесли его через весь город, чтобы бросить затем к ногам своего повелителя — султана Баязида.

Я должен был видеть и это! Страшный соблазн христианам! Дабы уразуметь, что бывает час, когда Господь готов свершить всякую жертву. По неизмеримой любви Своей к людям, Он не пожалел некогда Сына Своего Единородного. А ныне преподобная Параскева, как сострадалица и сомученица Христова, должна принять осквернение своих честных мощей, дабы полностью свершился замысел Господень. Чтобы ничем не была смягчена Божия кара — ради поучения людям.

«Дряхлый старик и сухие кости! Разве это та добыча, с которой можно предстать пред очами своего повелителя?» — злобно вопросил варварский владыка. Со смехом, что был беспощадней, чем удары бича. Ибо не столько гневался на своих слуг, сколько хотел унизить нас, христиан. И еще громче и презрительней рассмеялся при виде того, как я пал на колени возле святых мощей, чтобы облобызать их.

Я целовал честные мощи, скрестив руки на груди, с закрытыми глазами, чтобы не оскорбить ее своим взглядом, в котором можно было прочесть страшную горечь и отчаяние после всего учиненного азиатами.

Тогда же начал я свою молитву. Открыто. В полный голос. Так сильно, как никогда прежде. Дабы чистые звуки ее достигли жестокого сердца безбожного султана.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» — повторял я громко. И не прекратил молиться даже тогда, когда злобный кровник объявил о моем изгнании из Тырнова. И когда грубые и безжалостные руки его свирепых рабов схватили меня и потащили к выходу из дворца, который Баязид — после казни нашего царя — превратил в свой диван...

Они вели меня по улицам Тырнова. А я в последний раз смотрел на родной город. И на свою уцелевшую паству.

«Престарелый патриарх, с длинной седой бородой и впалыми щеками, по которым катились слезы, сгорбившись, брел через разоренную столицу. Шел, перешагивая через трупы. Провожаемый остатками грешного, но любимого им народа, который, не страшась расправы, высыпал на улицы, чтобы в последний раз увидеть его. Турки, опьяневшие от пролитой крови и своей победы, яростно стегали людей плетьми и топтали бешеными конями, оттесняя с дороги. Всюду слышался плач и горькие стоны. Рыдали безутешные вдовы. Обесчещенные девы. Матери, лишившиеся своих чад...»

Так описывали сей скорбный день летописцы.

Они видели только это, видели и знали.

Я же, посреди той страшной скорби и горя, видел — по милости Божией и ее — свет небесный! Видел, как ее честные мощи переносят сперва в Валахию, в град Видин, что на самом Дунае, потом — в Сербию, а затем в молдавскую столицу Яссы. Видел многие храмы и святые обители, носящие ее имя. И множество христиан, стекавшихся в них отовсюду И славящих славу ее и пречестное и всехвальное имя Господа нашего Иисуса Христа. И тогда возрыдал я еще сильнее. Омывая скорбное сердце слезами чистой любви и благодарения Господу. И услышал глас моления в себе: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» И стал наконец весь — молитва. Как учил меня авва Феодосий. Как и должно быть.