ПЕТКАНА

ПЕТКАНА

Царьград! Задуманный и построенный как Новый Рим, он стал Новым Иерусалимом. Так, по крайней мере, говорили наши цари и патриархи.

«Оба Рима суть святые грады. Оба — дивно прекрасны. И оба населены людьми, которые того недостойны»,— трубным гласом Иоанна Крестителя взывали христолюбивые постники и подвижники, чья святость сближала старый и новый Рим и приближала каждый из них ко Святой земле.

В первые дни, и даже месяцы, по прибытии в Царьград я мысленно именовала его Новым градом Апостолов на Босфоре. Ибо мне казалось, что он живет и существует только и исключительно во славу Христа Бога.

Помимо знаменитых храмов, чьи роскошные купола придавали особое великолепие панораме города и были первым, что бросалось в глаза при приближении к нему и с суши, и с моря, существовало еще великое множество малых церквей, церквушек и часовен, рассыпанных по предместьям либо же скрытых от взора путников могучими крепостными стенами. В них так же свято и столь же благоговейно совершалась служба Божия. Вокруг сих домов молитвы часто возникали школы, приюты для бедных и престарелых, больницы и Специальные лечебницы, чьи служители, посвятившие свою жизнь Богу, стремились угодить Ему, заботясь о ближних.

«Город, казалось, гудел от монахов» — такую путевую запись оставил один из живых свидетелей, путешествовавший в ту пору по нашим краям и собиравший подробные сведения о землях и людях. И это было чистой правдой! В Царьграде насчитывалось несколько десятков монастырей и огромное количество православных братств. Насельников святых обителей можно было встретить повсюду: в привилегированном квартале Аркадия, возле Константинова форума, средь торговых рядов, протянувшихся вдоль побережья Золотого Рога, и в больнице для прокаженных по ту сторону бухты; в Юлиановой гавани, что на Мраморном море; посреди сельской идиллии Влахерны и в раскинувшихся за ней рощах; в Великой палате и соседних с нею хоромах, олицетворяющих мощь и богатство императорского дома.

Священники Великой церкви, нареченной Святая София в честь Премудрости Божией, нередко совершали от главного Храма крестный ход до самых отдаленных святилищ, неизменно останавливаясь на одних и тех же, веками освященных рубежах. И каждый раз толпы людские встречали их коленопреклоненно и воздев руки к небу, испрашивая себе Божией милости.

В Царьграде хранились драгоценнейшие христианские реликвии. Честной Крест. Плащаница. Вероникин убрус. Они хранили следы прикосновения Спасителя, следы Его слез, пота и крови. Каждый мог видеть их. И даже дотронуться до них. И задуматься о крестных муках и унижении Творца вселенной, сострадая Христу и поучаясь от Него. Подобно тому как сопереживала и поучалась я сама.

«Люди, удостоившиеся подобной милости, должны быть поистине набожны! Должны жить по Божественным законам. Измерять свою жизнь Божиим аршином и стремиться максимально приблизиться к Господу», — думала я.

Я знала: в таком граде я непременно встречу множество себе подобных. Ищущих Бога и желающих жить только с Ним и только в Нем. В том числе и таких, кто далеко опередил меня на сем пути духовного возрастания, а значит, мог бы служить мне примером. Словно малые светильники в нощи, указующие пройденное расстояние и не позволяющие сбиться с дороги. И я спешила им навстречу, окрыленная и исполненная надежды. Жаждала найти их и приобщиться духовной силы и мудрости. При одной мысли об этом сердце мое наполнялось радостью.

* * *

Любуясь христианским Царьградом, искренне восторгаясь его волшебным величием и славой, всецело посвятив себя богоискательству, я отдавала все время посту и молитве и не замечала, что мой Иерусалим на Босфоре есть только малая часть совсем другого и иного града. Города, скрывающего свои пороки, как заветную тайну. Города, в котором честные мощи, храмы, монастыри, крестные ходы и величайшие святыни суть лишь ширма. Города, в котором не призывают Бога и Творца, но лицемерно именуют Божией волей собственную волю и страсти.

Сей Царьград, о коем я прежде не хотела и думать, внезапно явил мне свое уродливое лицо как символ людской беды и древнего зла.

Накануне той памятной весны 963 года от Р.X. внезапно и скоропостижно скончался наш император Роман II, оставив после себя вдову Феофано и четверых детей, а также несмолкающие толки и пересуды о том, кому же теперь достанется царская власть. Могущественному царедворцу и советнику императора Иосифу Вринге? Или увенчанному славой воину и аскету, любимцу армии и священства Никифору Фоке?

«Что сулит нам сей спор и какого зла следует ожидать теперь?» — спрашивали друг друга люди. Ибо давно было замечено: когда сильные міра сего спорят за власть, народ редко остается в выгоде. Страдает же весьма часто.

Страх поселился в каждом доме. В каждой душе. Проскальзывал в каждом разговоре и случайно оброненном слове.

Страх перерастал в панический ужас. А из него — как из ядовитого семени — пробивалась ненависть. Люди разделились на сторонников и противников двух претендентов. Вчерашние друзья становились смертельными врагами. Многие были готовы на любые преступления и злодеяния ради победы своей партии. Ибо победа в их глазах искупала любое прегрешение. Человеку свойственно стремление взять верх над другими людьми. Он порой даже не задумывается о том, что главное — это суметь одержать победу над самим собой.

Лето близилось к концу. И вот наступило 15 августа. Город задыхался от нестерпимого зноя. И от страстей, что душили и жгли его и с которыми он уже не в силах был совладать.

Кто подгадал и выбрал в качестве дня кровавой развязки праздник Успения Пресвятой Богородицы? Сам ли Фока, который, как вскоре узнала вся Византия, завоевал в результате сей бойни то, что было ему дороже царской короны? Или, быть может, его солдаты, еще в далекой Цезарее — посреди военного лагеря — застегнувшие на его ногах красные сандалии — знак императорского достоинства? Или же наш патриарх Полиевкт, открыто управлявший народным волнением в городе в пользу Фоки? Не знаю. Между тем нападавшей стороной были они.

Ранним утром мир моей молитвы в Храме Пресвятой Богородицы был нарушен топотом и шумом, звоном мечей и конских копыт. Гневными угрожающими воплями и криками ужаса и отчаяния.

Я выбежала на улицу. Мятеж! Воины Фоки и примкнувшие к ним горожане (успевшие вооружиться топорами и мотыгами) с безумной яростью обрушились на солдат министра. Те сопротивлялись столь же яростно и свирепо. Но их было немного. Поэтому вскоре они обратились в бегство. Тогда началась охота. Облава на людей. И гонители, и гонимые напоминали мне животных.

Я тоже бежала вместе с толпой. Поскользнувшись, падала. И снова вставала и бежала. Я даже не знала, куда мы бежим и зачем. Остановить их? Сейчас это никто бы не смог сделать. Окажись у них на пути сам Фока, они затоптали бы и его. Такова была дикая сила их слепого неистовства, жестокая и беспощадная. Но что-то побуждало меня следовать за ними. Словно некий долг.

Среди них были и женщины. Женщины с камнями в руках. Подобные тем, что собрались однажды покарать блудницу. Но Тот, кто тысячу лет назад сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — сегодня не объявился меж нами. Или не объявил о Себе. И эти женщины швыряли камни, бросали их во всех, кого считали своими врагами.

«Останови их, Господи!» — умоляла я, плача и дрожа, задыхаясь от собственных слез. Но Господь ждал, давая возможность людям — каждому из них — показать свое лицо, раскрыть сердце пред всевидящим Богом.

Когда толпа добежала до дворца советника Вринги, она была уже не сборищем обезумевших людей, но жаждущей крови и добычи звериной стаей. В жизни своей я никогда не видела потом ничего страшнее! Ничего ужасней той сладострастной жестокости, с которой народ разорял и грабил дом своего врага, не щадя никого из тех, кого удалось застигнуть в нем.

«Неужели это те самые люди, что жертвуют на благоукрасительство Господних храмов? Те, кто радостно приветствуют крестный ход и предаются сокрушенной молитве? Неужели это они призывают на дом свой милость Божию и говорят: „И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим“? Ужели в людях сокрыто столько злобы?» — спрашивала я себя со страхом и отчаяньем.

И тут я увидела девушку. Девушку, что походила на затравленную серну.

Выкарабкавшись из-под обломков разбитой стены и с животным ужасом озираясь вокруг, она спешила скрыться за ближайшим углом, чтобы затеряться после в толпе на соседней улице. Однако не только я заметила ее.

«Глядите-ка, вон там! Держите ее, не дайте ей сбежать!» — закричала женщина из толпы. В руках она сжимала серебряный подсвечник и несколько роскошных накидок. Свою добычу.

Серна была дочерью сестры всесильного министра. Богатая и знатная. Красавица. И при этом нисколько не гордилась. За что ее ненавидели еще сильнее...

Они надвигались на нее с угрожающим видом: «Не уйдешь!», «Держи ее!»

Она побежала было. Но куда? С одной стороны была глухая стена огромного дома, с другой — живой вал потных, покрытых пылью, захлебывающихся яростью созданий, отрезавших ей путь к бегству.

«Богородице Дево! Помоги ей!» — взмолилась я со слезами.

Я упала на колени. Прямо на острые черепки. На осколки стеклянных ваз. Страшная боль, казалось, пронзила все мое тело, дойдя до мозга. Но я даже не сделала попытки пошевелиться или встать. И продолжала молиться изо всех сил, призывая на помощь Матерь Божию.

Между тем толпа подступала к ней все ближе и ближе.

«Все! Конец тебе! Не убежишь!» — визжала женщина с подсвечником. Ей вторили ее товарки.

«Ты — моя! Моя!» — гнусно осклабился мужчина, шедший впереди всех. Он уже протянул к ней руку. Руку грабителя и насильника.

«Давай! Завали сучку!» — одобрительно поддержала его толпа.

«Пресвятая Богородица, останови их! Не дай свершиться беззаконию!» — заклинала я, заламывая руки и еще сильнее ощущая коленями острые осколки.

«Останови их, Матерь Божия! Ты одна способна умолить Спасителя!» — взывала я в исступлении, как будто от судьбы той девушки зависела моя собственная жизнь и вся моя вера.

«Вера твоя спасла тебя», — сказал некогда Иисус Христос жене кровоточивой, одержимой семью недугами.

Я тоже веровала. И произошло чудо.

В тот миг, когда рука идущего впереди толпы мужчины коснулась груди обезумевшей от страха девушки, неожиданно — словно по команде — зазвонили колокола всех цареградских церквей. Но что это был за звон! Оглушительный и прерывистый, словно надрывные стоны и рыдания. Он обрушился на нас ледяной свинцовой тяжестью. Так, что пресеклось дыхание и окаменело каждое слово и всякое движение.

Быть может, хотя бы немногие из внезапно присмиревшей толпы взглянули в этот момент на себя самих внутренним взором. И вопросили мысленно, каким же взглядом должно тогда взирать на них Всевидящее Око Божие. Ибо едва стих колокольный звон, как они начали медленно расходиться. Обезволенные и обессиленные. Сломленные неожиданной усталостью. Словно тряпичные куклы, из которых вытряхнули последнюю солому.

Девушка тоже тронулась с места. Я пошла за ней следом. Мы вместе обошли развалины. Она хотела унести с собой последнюю память о разоренном доме. Я искала раненых. Вдруг кому-то удалось выжить и сейчас он нуждается в помощи? Но живых не было. Только трупы. Только мертвые тела. Мертвецы.

«Это моя сестра... О ней никто не молился, — указала она на одно из тел, — я их видела... но не могла превозмочь страха... Кто-то из них вспомнил о старом римском поверье, запрещающем убивать девственницу. Поэтому, чтобы Бог не покарал их, они ее сперва обесчестили. .. А ей было всего десять лет...»

Девочка лежала на полу. Одежда на ней была разодрана до пупа, окаменевшие ноги — страшно и неестественно раздвинуты. На хрупких руках зияли ножевые раны — как будто насильники клинками пригвоздили ее к земле, лишив последней возможности сопротивляться. Только лицо ее (я навсегда запомнила его) не было обезображено; но в глазах и после смерти отражался ужас перед злобными мучителями.

«О ней никто не молился... Даже я... Завтра же я отправлюсь в Палестину... чтобы в какой-нибудь обители молиться о тех чадах Божиих, коих все позабыли. Так, как ты сегодня молилась за меня... Я знаю: твоя молитва меня спасла...»

В ту ночь я не сомкнула глаз. Мое бдение продолжалось до рассвета. На окровавленных коленях. С болью, что ни на минуту не стихала во всем теле. И с такою же болью — в душе моей. И я не знаю, какая из них была сильнее.

«Дети единого града, одной земли. Твои чада, Господи! Откуда же такая ненависть друг к другу? Убивать людей ради власти и во славу таких же бренных созданий, как и они сами! Убивать убогих и слабых, часто всего лишь случайных свидетелей сих жестоких политических игрищ! За что, Господи?» — вопрошала я.

Но Господь молчал. Или же я не слышала Его.

И я взывала к Богу вновь и вновь. И молилась за всех, о ком некому помолиться. И за тех, кто не желает молиться за себя. И за тех, кто ищет Творца на ложных путях. И оплакивала тех, о ком никто не прольет слез.

На следующий день, в праздник Нерукотворной иконы Господа нашего Иисуса Христа, Фока вступил во град. «Торжественно», как отметил один современник. «Верхом на коне, в великолепных царских одеждах, проехал он через Золотые ворота, приветствуемый восторженными криками всех жителей, прославляющих его как спасителя веры и отечества». «Империя ждет императора Никифора!» — возбужденно восклицала толпа. «Придворные ожидают своего базилевса! Армия ждет Никифора! Народ ждет государя! Военные, вельможи, сенат и народ желают лишь одного! Господи, услыши нас! Да здравствует император Никифор!» И вот Никифор взошел через Мезею на Константинов форум, где истово молился в Храме Пресвятой Богородицы, а затем, пешком, сопровождаемый крестным ходом, со святым крестом во главе процессии, переступил порог Святой Софии, где его уже ожидал патриарх Полиевкт. С восковой свечой в руке Никифор пал ниц пред алтарем. И Полиевкт торжественно увенчал его царской короной. И тогда — уже как император — Фока вошел в Священную палату.

А там, в женских покоях, еще с языческих времен именуемых гинекеем, ждала его та, ради кого он и затеял сию жестокую брань, — прекрасная царица Феофано.

Я тоже смотрела на вступление Фоки в город. Но не приветствовала его вместе с толпою. Мне было страшно. Из-за недавнего зла. А еще больше — оттого, что оно так быстро было предано забвению. «Вчерашние убийцы возносят хвалу императору. И сами вкушают славу, словно они герои. А те, кто потерял средь страшной резни родных и близких, в ужасе прячут от людей свое горе и делают вид, что не имеют ничего общего с несчастными жертвами. И это ради них Бог дал испить чашу страдания и крестных мук Своему Единородному Сыну? Неужели Христос пострадал за этих людей? И как мне жить с ними?» — спрашивала я себя.

И снова Он явился мне Утешителем. Я вспомнила, как Он безмерно скорбел и проливал Свои дивные слезы страдания в саду Гефсиманском, оплакивая несчастных людей, рабствующих греху, демонам и смерти. Вспомнила, как простил Он тех, кто Его жизнью выкупал жизнь грабителя и вора иерусалимского. Ибо знал, что народ подобен стаду без пастыря. Знал цену заблуждению и горю людскому. И мне ли, грешной и слабой, осуждать других?

«Покайся!» — призывал Креститель.

«Покайся за все, что ты сотворила. Особенно же — за то, чего ты не совершала. За других. Во славу имени Господня», — так говорила я себе. И ко всем своим молитвам, коими начинала и заканчивала, а иногда и полностью заполняла день, неизменно добавляла молитву о тех, кто не ведает, что творит. Кому собственное рабство или неволя его злодеяний кажется счастьем.

* * *

«Омой грехи свои, а не только лицо», — гласила надпись на мраморной плите в Храме Святой Софии.

О, как потрясли меня сии глаголы истины! Потрясли до глубины души, проникнув во все поры естества моего. Они напомнили мне, что христианская вера требует душевной чистоты, чистоты сердца и ума. А также о том, что путь спасения есть путь долгий и многотрудный. Путь, на котором все отложения нечистоты и грязи смываются слезами истинного покаяния.

«Злая мысль также есть грех, — думала я, — она семя и корень греха. Ибо нет греховных слов и дел без греховных помыслов».

Я умоляла Господа очистить мой ум и сердце, дабы все совершенное и несовершенное мною было чисто. Дабы я могла спасти собственную душу.

Я знала: грех — это не только убийство. Кража. Прелюбодеяние. Или же богохульство. Грех — это зависть. Злоба. Осуждение ближних. «Не видите бревна в собственном глазу, зато видите сучок в оке брата своего», — говорил Спаситель. Он учил нас не осуждать чужие грехи, но при этом быть беспощадными судьями собственных грехов. Ведь люди легко и охотно осуждают всех, кроме самих себя. И не считают это за прегрешение. Сколько раз слышала я нелестные отзывы о других и от мужчин, и от женщин. Они судили и выносили приговор заочно, так что у «осужденных» не было ни малейшей возможности возразить им. И так рассуждали они, едва успев покинуть храм Божий, прямо перед церковными вратами. А порою — даже в самом храме! Вели нечистые речи о родственниках и соседях. О тех, чьими друзьями привыкли называться и кого именовали своими друзьями. Нередко — и о самой императрице Феофано. О, как они ее только ни чернили, взирая на нее со злобой и не умея разглядеть, среди прочего, и то доброе, что обитало в ней.

«Ты же только что очистила свое сердце молитвой. Зачем же вновь допускаешь в него нечистоту, хуля ближних?» — не раз порывалась я укорить иную из этих женщин. Но тотчас спохватывалась, понимая, что, осуждая ее, сама совершаю грех. И молила Всевышнего простить мне невольные помыслы. И очистить меня.

«Истину глаголют святые апостолы, предупреждающие: думающий, что стоит твердо, пусть остережется, как бы не упасть, — шептала я, — сии святые мужи знали хрупкую и нестойкую душу людскую. Видели немощь естества человеческого. Едва выбравшись из греховного болота, люди вновь оступаются и увязают в трясине. Борют их новые искушения и новые страсти: зависть, гордыня, тайные желания».

Я понимала, что каждое мгновение, когда мы способны стоять прямо и не гнуться под ударами судьбы, есть дар Божий, милость Господня, а вовсе не наша заслуга. И потому умоляла Творца: «Господи, буди всегда со мною! Даруй мне мужество, чтобы не устрашиться тягот борьбы во имя спасения души. Поддержи меня в моих усилиях. Не дай мне оступиться. Укажи мне стезю, дабы всем сердцем, умом и душою своею пребывать мне близ Тебя!»

Каждый вечер, перед тем как лечь спать, я спрашивала себя, так ли я провела день сей, как заповедал мне Господь? Сотворила ли что доброе? И в чем согрешила? Я упражняла собственное сердце, понуждая его отличать добро от зла, подобно тому как белый лебедь отделяет млеко от воды. Стремилась обнаружить у себя ростки ядовитого терния греховных помыслов, страстей и пороков. И вырвать их с корнем.

Я с трепетом вопрошала Бога, довольно ли я угождаю Ему и все ли делаю по воле Его? Ясно ли вижу Творца моего в своих молитвах? И всегда ли молюсь преданно и с любовью, призывая Его живое присутствие? Всегда ли способна в полной мере ощутить и пережить это?

Я часто молилась и на лоне природы. Находила укромные уголки на берегу моря. Какое-нибудь местечко среди скал с небольшой, ровной площадкой в глубокой расщелине. Или же уходила в лесную глушь за Влахерной. Я думала о Боге, касаясь челом придорожного камня. Зарываясь лицом в траву. Осязая ладонями шершавые корни деревьев. Взору моему открывалось небо. Море. Птичий полет. Жизнь цветов и малых букашек. Заячьи и оленьи следы. Муравьиные тропы. Тайные изгибы раковин. Во всем видела я отражение силы, премудрости и любви Божией. И благодарила Создателя за то, что он сотворил все это, окружив меня Своими дарами и чудесами.

Ибо само их существование было для меня дивным уроком. Ведь мы с ними были единым целым. Частью премудрого Промысла Божия.

Отныне мысли о Боге были для меня не просто спасительным прибежищем, как некогда во время болезни. Или в пору тяжкого маминого недуга. Они не были вызваны страхом перед неизвестным будущим, стремлением бежать от него. Я чувствовала, что люблю Бога. Люблю Его Единородного Сына. И Ту, что родила Его. Люблю святых мучеников христианских. Апостолов Христовых. Причем не так, как изображения в храме. И не так, как добрую волшебницу из детской сказки, исполняющую все желания. Но так, как я некогда любила отца. Маму. Как люблю Евфимия. И любовь эта наполняла меня радостью.

Пять лет прожила я в Царьграде. Монахиней средь суетного міра. Не раз помышляла о том, чтобы принять постриг в одной из здешних обителей. Но что-то меня удерживало. Я знала, что надо дождаться того чудесного мгновения, когда уже не будет ни малейшего сомнения в том, что ясно слышишь глас Божий, указующий мне мой путь. И потому я ждала.

В те годы мне доводилось встречаться и общаться с богоискателями самого разного рода и звания: монахами, паломниками и странниками по святым местам, учеными богословами, писателями и философами. Мудрыми или же только ищущими мудрости под сводами храмов и в стенах святых обителей. Через разговоры и общение с ними душа моя взалкала разрешения тех мучительных вопросов, что от века волнуют умы и сердца всего мыслящего человечества. То суть первые серьезные загадки, с которыми сталкиваемся мы в ранней юности.

Ответ на них нередко определяет содержание всей последующей нашей жизни. Кто мы? Откуда пришли? И куда грядем? Таковы эти вечные вопросы, лежащие в основе любой религии, философии и цивилизации.

Я стремилась к Богу всем сердцем, зная, что Он — цель моей жизни и что только полное единение с Ним способно принести мне подлинное счастье. Ученые же разговоры порою смущали меня. Во время таких бесед я всегда испытывала некоторую неловкость и терялась, когда надо было дать ясный ответ на вопросы, требующие высшей мудрости. Такой ответ должен был быть предельно простым, а при этом вместить в себя всю истину. Но вот однажды, во сне, когда я уже готова была пробудиться, ответ пришел ко мне словно бы сам собой. Неожиданный, как откровение. Легкий и нежный, как дыхание Духа Святаго.

Кто мы? — Дети Божии.

Откуда пришли? — Из сердца Божия.

Куда грядем? — К Богу.

Я знала: в ту ночь, посредством единой мысли, Всевышний отверз еще одну дверь на моем духовном пути. И дал понять, что близок час, когда должно будет сделать новый решающий шаг. И я приготовилась встретить и принять это новое Его решение и промысл обо мне.