СКОРБЯЩАЯ ХРИСТИАНКА ИЗ БЕЛГРАДА

СКОРБЯЩАЯ ХРИСТИАНКА ИЗ БЕЛГРАДА

То был черный день в нашей истории — 10 сентября 1521 года. Каждая наша песня стала причитанием. Каждое слово превратилось в слезы. Каждая женщина стала плакальщицей. Наша — сербская женщина. Ибо мужей наших уводили на чужбину. Отнимали у нас детей. Разрушали дома наши. И оскверняли святыни. Навсегда увозили их от нас. На туретчину. В Стамбул, как они стали называть Царьград.

И ее забрали они у нас. Нашу святую Петку. Преподобную мать нашу Параскеву.

А ведь ее принесла к нам в Сербию еще наша княгиня Милица. Чтобы утишить нашу скорбь. Дабы она хранила нас. А мы — ее.

Все это — и о Преподобной, и о княгине — я слышала от отца Макария. Я тогда была еще девочкой, а он уже древним старцем. Говорили, что он всю жизнь подвизался в иночестве и прославился даже среди монахов своими добродетелями и ангельским терпением. Быть может, поэтому в речах его было столько благости и кротости, а лицо — словно озарено нездешним, небесным светом.

Он любил собрать нас, детвору из Нижнего града. И повести за собой в церковь Успения Пресвятой Богородицы. К мощам Преподобной. После того как мы все прикладывались к святыне, отец Макарий вел нас к воротам, соединявшим Нижний и Верхний град. Там мы садились на землю в тени дерев. И он начинал рассказывать. О, он знал много историй! И не только про то, что произошло уже на его веку. Но и о том, что было еще задолго до его рождения. Ибо он прочел много книг.

Знал он и про то, как наша княгиня после страшной беды на Косове, чтобы уберечь от турецкой мести малолетнего сына Стефана, отдала свою дочь Оливеру в султанов гарем. А когда узнала, что турки захватили Видин и снова осквернили мощи Преподобной, отправилась вместе с благородной госпожой Евфимией к своему зятю и кровнику Баязиду, чтобы просить злодея о милости.

«Почему не просите вы другого, более ценного и достойного дара, но лишь эти сухие и бесполезные кости?» — с усмешкой спросил удивленный султан.

Наша благоверная и благородная княгиня достойно, как и подобает истинной госпоже, перенесла сие оскорбление и вновь повторила свою просьбу, пообещав надменному турку все сокровища, еще остававшиеся у нее, в обмен на святыню.

Так рассказывал нам отец Макарий, а мы, дети, представляли себе, как весь сербский народ молится коленопреклоненно вдоль дороги отВидина до Крушевца, ожидая прибытия честных мощей. Все держат в руках зажженные свечи, следят, чтобы дрожащее пламя не угасло, и с надеждой взывают к милосердной заступнице нашей пред Господом. И радуются снизошедшей на них благодати и милости Господней. А милость эта — для каждого своя. Это знаем даже мы, дети.

Как, должно быть, радовалась наша благочестивая княгиня! Сколь велика была ее вера и надежда! Теперь Преподобная сохранит ее детей. И ее державу. И народ. Ибо и в ту пору страдания наши были неимоверны. Словно урожай с тучной нивы, собирали с сербского народа дань кровью пришлые тати. Причем не единожды в год.

Я всегда думала, что Преподобная являлась княгине во сне. Учила ее мудрости. И помогала ей советами. И ей, и подруге ее, благородной госпоже Евфимии, чей муж, деспот Углеша, погиб в битве с турками еще на Марице, за восемнадцать лет до Косова. Да и что тут удивительного? Являлась же она мне, простой торговке с Рыбного рынка, продававшей там каждый день свежую рыбу с Дуная и Савы? Да, они были благородные госпожи. Но и страдалицы — тоже. Как и я. Их мужья, как и мой, погибли на войне с турками. И мне еще Бог оставил больше, чем им. У моего старшего сына есть уже свои сыновья. Сын же госпожи Евфимии умер в ранней юности. А княгинин — не оставил после себя наследника. Мне же преподобная Параскева обещала сохранить моего сына. И сыновей его. Но об этом — после. Прежде надо завершить рассказ отца Макария.

Когда наша княгиня-мученица мирно почила в Господе, чудотворные мощи преподобной Параскевы были перенесены из Крушевца в новую столицу — Белград. Из придворной церкви — в Нижний город. Туда, где испокон веков селился простой люд. Думаю, она сама так пожелала. Чтобы находиться среди рыбаков и горшечников, сапожников и портных, плотников и поденщиков, торговцев и перевозчиков. Возле пристани. Рыбного рынка. Странноприимного дома. И больницы.

Когда же в том месте неожиданно, как будто сам собой, забил источник, люди сразу же окрестили его чудотворным, даже не дожидаясь первых исцелений. Впрочем, чудеса не замедлили сказаться. И вскоре уже вся округа знала, что вода святого источника помогает от всех недугов и скорбей, а также и от обычной усталости.

Я тоже пила воду из источника Преподобной. И часто приходила в церковь к ее честным мощам, чтобы приложиться к святыне и поведать нашей заступнице свои горести и сомнения. И радости — тоже. Равно как и поделиться с нею своими надеждами. И рассказывала своим сыновьям, а потом и их детям, все, что сама сохранила в памяти из рассказов отца Макария.

Она же, преподобная мать наша Параскева, посещала меня во сне. Чтобы укрепить. Преподать совет. Или же укорить. Всегда серьезная. И кроткая. Даже когда гневалась на меня. Последнее я никак не могла понять. Как это можно: гневаться — и при этом не впадать в гнев? Так, верно, могут лишь угодники Божии.

Когда сын женился, я сразу же отправила мою невестку на источник Преподобной. Чтоб пила святую воду и очищала утробу, подготавливая ее, как гнездо, для будущего плода. Но напрасно. Три года невестка оставалась бесплодной. Три года молила я о милости преподобную Параскеву, призывая ее в свои сны. Но она мне не являлась. Молчала. Как будто не слышала мои мольбы. Это ее молчание стало новой раной для моего сердца. «Почему ты меня оставила? Чем я тебя прогневала?» — вопрошала я с болью и со страхом, терзаясь различными сомнениями. Но она по-прежнему не отвечала мне.

Только на четвертый год она смиловалась. Я даже не знаю, что меня больше обрадовало: то ли, что она опять мне явилась, или же слова утешения, которые я от нее услышала. Слова, снова вдохнувшие в меня надежду.

«Лицо у твоей невестки милое, да сердце илистое. Поэтому я ей даровала желание с болью пополам. Чтобы больше плакала и молилась. Дабы очищалась молитвою и слезами. А теперь пусть приходит ко мне на источник. Ибо только чистому сердцу вода моя может быть во исцеление».

Так родился Стефан. Моя надежда и Параскевино чадо. От чего только не уберегла его милосердная мать наша Параскева! Она хранила его и в играх, и в детских шалостях. В юношеских состязаниях. И в делах сердечных. А главное — от турецкого зла. В том числе и в ту пору, которая стала черным днем в нашей истории.

Но прежде я должна поведать вам до конца все, что слышала от отца Макария. Все то, что я поняла и сумела запомнить.

Княгинин сын, деспот Стефан Высокий, правил нами четверть века. После его смерти столицу нашу захватили венгры. С той поры мы, сербы, могли селиться только в Нижнем городе, в низинах, по берегам Савы и Дуная. Сами же венгры жили на холме, в Верхнем городе. Так было целых сто лет. Мы друг друга не сильно любили. И общались только по необходимости.

Турки много раз пытались захватить Белград. И в пору моего детства. И когда у меня был уже маленький сын. И тогда, когда он вырос и стал взрослым юношей. Есть беды и невзгоды, с которыми человек постепенно примиряется. И не только отдельный человек, но и земли, и грады, и целые народы. Мы уже свыклись с неизбежным, а поэтому не сильно удивились и испугались, когда однажды утром не увидели ни синей речной глади, ни низкого кустарника на Военном острове, что напротив крепости. Ибо все покрыла турецкая флотилия. Пестрые шатры. И бесчисленные полчища азиатов.

Когда они начали стрелять из пушек, мы надеялись, что тем дело и кончится. Конечно, где-то будут разрушены стены. Как всегда, не обойдется без смерти и стонов. Но в город они не войдут. Не войдут. Остановит их Преподобная! Мать наша и хранительница наших очагов!

«А Царьград? А Тырново?» — не давали мне покоя тревожные мысли.

«Турки захватили и Крушевац. И Видин. Почему же они не могут захватить и Белград?» — подсказывало сомнение. Неотвязно преследовало меня. Заставляя готовиться к худшему.

«Где твоя вера? Не может все без конца повторяться!» — укоряла я себя. Пыталась ободриться. Подавить эту нарастающую тревогу. Не дать ей перейти в настоящий страх.

Теперь я знаю: сомнение мое не было порождено неверием. Равно как и страх, пришедший-таки вслед за ним, не был вызван малодушием. Нет! То была ее милость. Она хотела подготовить меня к неизбежному. И укрепить перед жестоким испытанием. Не зря в старой молитве сказано: «Сохрани мя, Боже, от страха внезапна!» Но тогда я не хотела прислушаться к голосу собственного сердца. Не смела поверить.

Так, с неподготовленным сердцем, встретила я тот страшный день, когда турки, пробив бреши в стенах Нижнего города, хлынули в проломы, словно волки в овечий загон...

Пока продолжается штурм города, главная цель нападающих — стены, а главная мишень — мужчины, их защищающие. Но как только враг ворвется в город, главной его добычей и жертвами становятся женщины. Их настойчиво ищут, за ними с бешеным сладострастием охотятся опьяненные кровью и вседозволенностью варвары. И кажется, нет более страшного зла человеческого в этом мире...

Но на сей раз произошло чудо! За те двадцать дней, что турки стояли в захваченном ими Нижнем городе, продолжая осаждать сопротивляющийся Верхний град, ни одна женщина не подверглась насилию. Ни одна девушка не была обесчещена. Грубые варвары проходили мимо женщин, словно не замечая их, как если бы то были камни или деревья. Это было что-то непостижимое. Ибо турецкие нравы всем были хорошо известны. Люди объясняли сие единственно заступничеством Преподобной.

«Что ж, свершилось то, что должно было свершиться. Но преподобная мать наша Параскева и посреди сего неизбежного зла защищает нас, насколько может. Ведь даже святые не могут абсолютно всё. Поскольку есть Бог. И воля Его» — так размышляла я. И даже не спрашивала себя в этот раз, откуда у меня, простой женщины, такие мысли. Ибо знала, что это она подсказала мне сии слова.

О, как я плакала, осознав сию истину! Как благодарна была Преподобной за ее постоянное бдение над нами, грешными! За то, что она помогает нам не утратить веру в час жесточайшего искушения. Когда все рушится прямо на глазах и привычный мір исчезает и становится небытием.

В последний день месяца августа венгерский комендант Белграда, человек мрачный и надменный, передал султану Сулейману ключи от города. И при этом был вынужден еще низко склониться перед турецким властелином и поцеловать ему руку и туфлю. Так, по крайней мере, рассказывали очевидцы.

«Да, брат, я собственными глазами видел, как он целовал ему туфлю!» — восклицали люди, передавая новость из уст в уста.

Словно забыв о собственном горе и унижении. Но эта мстительная радость продолжалась недолго. Одно зло сменилось другим, в тысячу раз худшим злом. Сулейман поставил над нами наместником некоего Белибега, который прославился среди турок как «сабля, занесенная над главою врагов Аллаха, и истребитель неверных». С точки зрения мусульман, «неверными» были мы, поклоняющиеся Господу Иисусу Христу и прославляющие Его всечестное и пресвятое имя.

Вот когда наступил подлинный страх!

Страх преследовал меня во время еды и сна. В мыслях. И в молитве. Мне страшно было пойти к Преподобной. Даже вода с ее святого источника как будто бы потеряла свою силу. Ибо не могла смыть страх из моей души. Или хоть как-то смягчить его.

«Мать наша Параскева! — слезно взывала я. — Умоли Бога и Пречистую Его Матерь спасти нас! Помоги нам и защити нас!»

Я молилась, даже не задумываясь, за кого молю Бога и святую угодницу Его — за своих близких или за всех сербов? Ибо все мы были тогда единым целым. Сплоченные общим страхом и болью.

Сулейман позволил венграм идти на все четыре стороны. Но к сербам он отнесся иначе. Все сербские воины должны были отправиться в Царьград. И не только воины. Турки, взимая с нас эту первую «дань кровью», согнали в крепость всех искусных мастеров и ремесленников, которых им удалось сыскать. Лучших оружейников и золотых дел мастеров, каменщиков и строителей, кузнецов и портных. Всем им отныне суждено было жить на чужбине. Защищать чужую землю.

И украшать своим мастерством ее грады.

Моего сына не тронули. Он был рыбак. Как и первые апостолы Христовы. Это его и спасло. А вот внука моего сохранила Преподобная. То было настоящее чудо! Она пощадила мое сердце. Не дала ему разорваться от горя. За это я ей вечно благодарна. И чем я только заслужила такую милость? Такую ее заботу и внимание ко мне и моей семье на протяжении всей нашей жизни. И как она распределяет милости свои между нами, грешными? Кому как суждено? По Божиему указанию свыше? И как праведный Господь отмеряет каждому из нас его судьбину и долю? Спрашиваю — и никогда не получу на это ответа. Ибо, как я не раз слышала, даже самые ученые мудрецы не знают всего до конца.

Но вернусь к моему Стефану.

Стефан был воином. Так он сам захотел. Чтобы защищать Белград от турок. Когда глашатай объявил на площади султаново повеление, мой внук удивил и меня, и свою мать необычным решением. Он взглянул на нас с любовью и нежностью. И сказал твердо: «Обе вы мне матери. Одна меня родила. Другая — у Бога вымолила. Теперь же жизнь свою я вручаю третьей моей матери — преподобной Параскеве! Коли будет на то ее воля, чтобы увели меня на туретчину, пусть меня от нее и уводят».

Так он сказал. Как человек, который точно знает, как поступить.

Стефан трижды поцеловал каждую из нас. Трижды перекрестился, перешагнув порог родного дома. Поклонился низко синему Дунаю, словно прощался с отцом. И пошел на источник Преподобной. Там, где я первый раз выкупала его сразу по рождении. Где поила его святой водой, чтобы он вырос крепким и сильным. Чтобы душа его была чиста, а сердце было твердым и смиренным.

Весь тот день, 9 сентября, а потом и всю ночь он просидел возле источника. Ничего не вкушал. Лишь пил святую воду. И спокойно ожидал своей участи. Ибо всякий христианин с мирным сердцем принимает ту судьбу, какая ему суждена.

Весь этот день, а потом и всю ночь турки прочесывали Нижний город. Врывались в каждый дом. Заглядывали в любую лачугу. В любое возможное укрытие. Повсюду раздавался плач и стон. Всюду люди прощались со своими родными и близкими.

К Стефану же ни один турок даже не приблизился. Словно они его и не видели.

10 сентября, в полдень, все мы собрались перед храмом Успения Пресвятой Богородицы. Как в былые времена, когда приходили сюда по большим праздникам. Только сейчас это был не радостный крестный ход, а горькие проводы. Церковь же нашу уже успели превратить в мечеть.

Никогда не забыть мне боль и отчаяние того черного дня. Верю, навсегда запомнили его и синие воды Савы и Дуная. И каждый камень полуразрушенных стен. И высокие крепостные башни. Все кругом было наполнено нашей мукой. И казалось, нет и не будет ей ни конца, ни края.

Не знаю, кому было тяжелее: тем, кто уходил, или тем, кто оставался. И хотя многие уходили целыми семьями, все равно был кто-то дорогой и близкий их сердцу, кого они покидали навсегда. Отовсюду неслись стоны и слова прощания. Турецкие солдаты отрывали нас друг от друга, как вырывает ногти с мясом безжалостный палач. Словно острой саблей, рассекали они последние объятия. Лишали людей возможности последний раз прикоснуться к тем, кого они никогда уже больше не увидят в этой жизни. Подгоняли колонну бичами, как будто гнали скотину.

Во главе этой колонны несчастных носильщики несли последнее наше богатство. Уносили от нас святые иконы и чудотворные мощи.

В том числе и ее честные мощи. Преподобной Параскевы.

Для уходящих то было, конечно же, каким-то утешением. И надеждой. Для нас — мучением. И страхом. Что будет теперь с нами? Преподобная мать Параскева покидает нас. Уходит туда, где она, возможно, нужнее сейчас своим детям. Но можем ли мы знать это наверняка. Ибо Одному только Богу ведомо, что лучше: уходить по воле нехристей — или оставаться под властью нехристей?

Кто распорядился забрать святыни? Турки ли, чтобы окончательно сломить нас? Или же Митрополит — по тайному договору с самой Преподобной? Не знаю. Знаю лишь, что душа моя люто скорбела. Куда теперь пойти в тяжкую минуту? Чье прикосновение вернет мне здравие и крепость, когда руки опустятся в бессилии и отчаянии?

Что делать мне, несчастной? Как я буду теперь жить без нее?

Но ведь Бог всегда посреди нас. Так же и святые Его. А значит, я всегда смогу представить преподобную Параскеву рядом с собой. Прикоснувшись к собственному сердцу, я вновь ощущу ее благое прикосновение. Вот только будет ли мое сердце достаточно чисто для этого.    Так размышляла я. И казалось мне, что это с ней я беседую сейчас в своих думах.