ПЕТКАНА

ПЕТКАНА

Пустыня! Бесконечность, необозримая, как Промысл Божий. Безбрежный простор, который когда-то был морем и который, возможно, снова станет им, если будет на то воля Вседержителя, определяющего всему облик, содержание и смысл существования.

В пустыню отправилась я по призыву святой Марии Египетской.

«Пора, — молвила она, явившись мне во сне — там, где я обрела мир в душе, найдешь его и ты».

И знала ее житие, страдания и подвиги в пустыне. И поняла, что она — вестник Божией воли. Едва первый утренний свет пробился из мрака ночного, я оставила своих спящих спутников и двинулась на восток, навстречу восходящему солнцу. В пустыню.

Я захватила с собой только самое необходимое: Библию, иконы Господа нашего и Его Пречистой Матери, мех с водой и единственный хлеб. Я отправилась в путь с великой радостью, ибо шла туда, куда Он повелел мне. Радость эта хранила меня от мысли о злых людях и диких зверях, чьей добычей я могла бы стать. Со мной была и моя вера, укреплявшая меня, позволявшая нести мои нехитрые пожитки, святыню и тяжесть собственного тела сквозь раскаленный зной, под палящим солнцем, по песку, который буквально обжигал ноги.

Мой путь длился много дней.

Я чувствовала, что где-то впереди меня ждет дом, в котором Господь назначил мне провести долгие годы жизни в любви и согласии с Ним. Но не знала точно, где это. Ни того, куда я иду сейчас и где сделаю привал. Я просто шагала по горячему песку — вперед и вперед, от сумерек до ночной тьмы, от зари до полудня; иногда целую ночь напролет — и понимала, что другого пути у меня нет и не будет.

Но сердце мое все-таки было слабым сердцем человеческим. Подверженным беспокойству, страхам и сомнению. Мне не забыть той минуты, когда, обернувшись назад, я впервые обнаружила всюду вокруг себя абсолютно одинаковый пейзаж: совершенно безжизненное песчаное пространство, окаймленное лишь синевой горизонта.

Сердце мое затрепетало от внезапного страха, потрясшего все мое существо. Мне почудилось, что чьи-то грубые и жесткие пальцы шарят в моей утробе, словно хотят вырвать из меня нечто.

«Господи!» — слезно взмолилась я.

«Господи», — повторяла я непрестанно. То было единственное слово, которое я могла произнести в те минуты.

Сейчас я понимаю: то был решающий час. Час выбора и моей свободной воли. Когда человек может сам выбирать свой последующий путь.

Что мне было делать? Продолжить дорогу по пустыне и, быть может, встретить здесь свою смерть? Или прислушаться к голосу собственного страха, воротиться в Святую землю и примкнуть там к какому-нибудь сестричеству ревностных подвижниц. Я и там не разлучалась бы с Господом. Но было бы это исполнением Его воли?

«Какова будет Твоя воля, Господи?» — спрашивала я Его, прислушиваясь в мертвой тишине к биению собственного сердца.

Ответа не было. Я же ощутила страшную усталость. И опустилась на песок, который уже начал понемногу остывать. Под голову я положила Библию, а к груди крепко прижала икону Божией Матери.

«Какова будет Твоя воля, Господи?» — продолжала шептать я, погружаясь в сон.

И вновь явилась преподобная Мария Египетская. И вновь выглядела иначе, нежели описал ее старец Зосима. Быть может, потому, что я всегда представляла себе всех обитателей Царства Небесного ровесниками нашего Господа, независимо от того, когда они расстались с земной жизнью.

В том сне преподобная Мария была одета в платье цвета морской волны. У нее были длинные волосы. Она выглядела как дочь страны пирамид. С загадочной улыбкой на устах, как у Сфинкса.

«Если бы Его воля была оставить тебя в Палестине, разве бы Он послал меня сопровождать тебя за Иордан?» — казалось, говорила ее улыбка.

Я устыдилась своего сомнения. И страха, который его породил.

«Разве сама я не подобна малой соринке, камушку под ногой, жучку, ползущему по земле? — подумала я, пробудившись ото сна. — Я всего лишь песчинка в этом бескрайнем міре. И только одна сила может удержать меня в нем: вера в Господа и в безграничную милость Его!»

Уже рассвело. Надо было идти дальше. Но куда? Прежде я еще как-то ориентировалась в пути, выбирая направление по скалам и скудной растительности. Сейчас же кругом меня был один только песок. Ветер пустыни заметал мои следы. Я уже не могла определить, откуда я пришла. И в недоумении озиралась вокруг, пытаясь найти хоть какую-то дорогу.

«Господи, веди меня туда, куда мне определила идти воля Твоя!» — взмолилась я.

И тут — в полной тишине — раздалось уханье совы. Один раз. Потом еще. И еще. Трижды подав голос, она опустилась на песок неподалеку от меня.

«Не послана ли ты Ангелом Господним, как тот ворон, что помогал пророку Илии?» — спросила я.

Сова взмахнула крыльями и полетела.

Быть может, она испугалась моего резкого движения? Или моего голоса? Возможно, она взлетела по собственному желанию. Я этого не знала. И не могла знать. Но мне хотелось верить, что шум ее крыльев и есть ответ на мои вопрос. И я двинулась следом за ней.

Я верила. И все, что происходило дальше, только укрепляло меня в моей вере.

Мы путешествовали днем. Это была необычная сова. Она настолько спокойно относилась к дневному и солнечному свету, что я не раз спрашивала себя, неужели в пустыне все совы такие? Или же моя провожатая единственная в своем роде?

Она была хорошим и внимательным проводником. Умела в жаркий полдень укрыть меня от палящего солнца, найдя убежище в тени высокого бархана. Опустившись на песок и сложив крылья, она давала понять, что и мне пора отдохнуть.

Она умела отыскать воду в пустыне. Еле заметный источник в каменистой низине или расщелину в невысокой скале, из которой по каплям точилась спасительная влага.

И кормила меня. Как тот ворон — пророка Илию.

В тот день, когда я съела последнюю крошку хлеба, она неожиданно прервала свой полет и опустилась возле какого-то растения. «Святой Иоанн питался пустынными злаками,» — услышала я какой-то голос в собственном сердце. Я не знала, говорит ли со мной мой Ангел-хранитель или же в памяти моей оживают предания о суровой подвижнической жизни Крестителя и Предтечи Господня.

Надкусив зеленый листок и ощутив его сочность и сладость, я вспомнила слова Христа, обращенные к ученикам: «Не заботьтесь о еде и питье, ибо Отец ваш небесный прежде вас знает, что вам нужно».

С тех пор, стоило моей спутнице опуститься рядом с каким-нибудь злаком, как я без страха срывала его и съедала. Так я и питалась. И ни разу не ощутила за все время пути ни голода, ни жажды, ни усталости.

Чем кормилась сама сова, я не видела. Возможно, она охотилась, когда я спала. Ибо все время, пока я бодрствовала, она ни на миг не оставляла меня одну.

Шла уже третья неделя нашего совместного путешествия.

Как-то вечером сова заставила меня сделать привал возле большой скалы, возвышавшейся посреди пустыни подобно башне, обточенной ветрами и песчаными бурями. Приблизившись к ней вплотную, я заметила отверстие в каменной стене. На песке перед входом лежал финик, в двух шагах от него — еще один. Потом — еще. Подбирая их, я протиснулась внутрь и увидела, что дальше проход расширяется. В самом сердце скалы была как бы маленькая келья, напоминавшая мне мою комнатку в царьградском предместье. Стены ее были гладкими и светлыми, поскольку солнце, проникая в коридор, в какой-то мере освещало и этот укромный уголок. В глубине своего нового пристанища я обнаружила холодные угли от костра. Значит, я была не первым путником, нашедшим здесь убежище.

«Какое чудесное место для ночлега! И какой замечательный ужин! Благодарю Тебя, Господи!»—промолвила я, думая лишь о том, как проведу эту ночь. У меня и в мыслях не было оставаться здесь дольше. Ибо я не знала, будет ли на то воля Его.

Я вышла наружу, чтобы поблагодарить и сову. Но моей спутницы уже не было. «Ей тоже необходим ужин, — подумала я, — она наверняка отправилась на поиски пищи». Поэтому я не стала ее искать, будучи уверена, что на следующее утро она появится, как обычно, и мы снова продолжим наш совместный путь.

Но наутро я не обнаружила ее у входа в пещеру.

Я несколько раз обошла вокруг одинокой скалы. Долго всматривалась в линию горизонта.

Сова не появлялась.

Когда я поняла, что сова уже не вернется, меня одновременно с легкой грустью, вызванной осознанием случившегося, объяло необыкновенное умиротворение. Я ощутила необычайную радость в сердце. Я знала: мой физический путь завершен. Эта пещера и есть тот дом, который приготовил для меня Господь.

Сова выполнила свой долг послушания Ангелу Божию. Теперь я должна была исполнить свое послушание Господу.

* * *

Не стало моей совы — явилась другая спутница. Она не слетела с небес. Но сошла на землю со спины верблюда. Однако она тоже была посланницей Божией. Я поняла это сразу, едва ее увидела.

Это произошло в первый же день моей жизни на новом месте.

Когда я, выйдя из пещеры, убедилась, что моя сова полетела дальше своей дорогой, первой моей мыслью стало поискать воду. Я знала, что где-то здесь должен быть источник, раз Бог назначил мне жить в этом месте.

Я не колеблясь выбрала направление, побуждаемая неким внутренним голосом, и, не раздумывая ни секунды, отправилась на поиски, будучи заранее уверена, что они непременно увенчаются успехом.

Души, устремленные к Богу, удостаиваются время от времени подобной милости. Этого ни с чем не сравнимого мгновения полного единства с Создателем, Которому ведомо абсолютно все.

Я не ошиблась. Действительно — в часе ходьбы от пещеры — был небольшой источник с удивительно чистой и свежей водой. Он находился в тени трех высоких финиковых пальм, словно был заведомо отмечен знаком Пресвятой Троицы.

Я смыла с рук и горячего лица песчаную пыль и медленными глотками стала утолять жажду. Когда же напилась, присела отдохнуть в тени деревьев, прислонившись спиной к одному из могучих стволов. Мысленно я благодарила Бога за Его очередную милость.

Вот тогда-то я ее и увидела. Она шла прямо ко мне. Ее сопровождал мужчина, который вел в поводу двух красивых верблюдов, украшенных роскошными попонами и сбруей.

Она была еще девочка. Взгляд ее был чист, а улыбка искренна и открыта. Она подошла ко мне, радостная, как будто встретила кого-то, кого ждала уже давно. Так, как будет подходить еще много раз втечение долгих лет... Сейчас, разжав свою ладошку, она протягивала мне какую-то восточную сладость, наполовину растаявшую в ее руке.

Мужчина, подошедший вместе с ней, был ее отец. Он часто ходил с караванами на запад, встречал на Святой земле и купцов, и паломников с моей родины и потому знал наш язык. Таких, как он, в его племени было еще несколько человек. Однако проще всего мне было общаться с его дочкой Зейнебой. С ней мы понимали друг друга практически без слов. Ибо ей был знаком язык сердца.

На следующий день она разыскала меня в пещере. Когда я вышла, то увидела ее, почтительно и терпеливо дожидавшуюся меня, сидя на корточках в тени своего верблюда. Она принесла мне несколько хлебов и платье. Хлеб в виде тонких лепешек имел совсем иной вкус, чем тот, что мне приходилось есть раньше. Платье же было черного цвета, какие носят женщины пустыни.

«Я сшила его для тебя, — сказала она, — и теперь всегда буду замешивать для тебя тесто».

И она шила мне одежду и пекла хлебы. Приносила их мне раз в несколько месяцев — всякий раз тогда, когда у меня уже не было никакой другой пищи. Ибо запасы фиников заканчивались. А в выжженной пустыне в иную пору нельзя было встретить ни травинки, ни листика.

Я принимала ее дары, ни на минуту не сомневаясь, что это дары Того, Кто всегда знает, что необходимо каждому из Его чад.

Я знала, что нам заповедано Господом не уповать ни на кого, кроме Бога, но знала и то, что заботу обо мне поручил ей Сам Господь. Заботливость ее не ослабела и не уменьшилась с годами, несмотря на то, что она к тому времени уже стала женщиной и приняла на свои плечи бремя трудов, обычных для каждой дочери пустыни.

«Маленький мой совенок!» — называла ее я. Но только про себя. Чтобы не рассказывать ей о той первой сове. Ибо каждая из них представляла собой отдельную тайну Ангела Господня.

Зейнеба была как зеркало. И как песчаные часы, по которым я отсчитывала время. Она была и моей новой молитвой. Прибавившейся к тем, прежним, что я принесла с собой из Царьграда. Каждое утро и каждый вечер я особо молилась о ней. Потом — за нее и за ее мужа. Затем — раз за разом — прибавляла имена ее сыновей и дочерей. А потом — и внуков. Когда же частью моей молитвы стали имена ее правнуков, произошла та великая перемена в моей жизни. Господь еще раз послал ко мне Своего вестника.

* * *

Пустыня — то место, где происходит наиболее полная встреча человека с самим собой, со всем человеческим и Божественным, обитающим в нас. Но и с демонскими силами — тоже. Теми, что угрожают нам извне. А также с теми, что годами отравляют наше естество изнутри, а мы даже не задумываемся об этом и часто не догадываемся о их существовании, пока они себя сами не обнаружат.

Господь наш Иисус Христос провел в пустыне сорок дней. Я же, грешная и недостойная раба Господня, вынуждена была омывать слезами покаяния свои грехи и бороться с нечистым духом целых сорок лет.

Сорок лет. По человеческим меркам — чуть ли не целая жизнь. Но что значат дни, годы и время для Бога, сотворившего вечность? Для Господа безначального, в Чьем дыхании заключена бесконечность. И что значит время для того, кто всем сердцем своим и всей своею душою устремился к Богу? Кто смиренно, не смея поднять глаз, медленно продвигается по пути Его. Продвигается даже не шаг за шагом, но — пядь за пядью. Кто, оступаясь и падая, поднимается вновь и вновь. И снова продолжает идти. Ибо не может иначе. Потому что возлюбил Господа великой любовью и познал всю силу любви Господней. Понимая при этом, что не может знать, когда будет конец пути. Равно как и то, что путь сей вообще невозможно измерить. Ибо как измерить скорбь души, взыскующей Бога, и всю глубину страшной пропасти ожидающих ее искушений, а также всю сложность мучительной обязанности взращивать в себе любовь ко всем ближним без исключения, которые часто являются полной нашей противоположностью.

Сорок лет провела я в одиночестве, которое лишь иногда (достаточно редко) нарушалось появлением Зейнебы. Сорок лет — с одинаковым жаром, пребывая в одной и той же неизвестности с первого до последнего дня, — я ежедневно боролась за спасение души своей.

Я молилась за усопших. О тех, кого давно перестали вспоминать их далекие потомки. Молила Бога, чтобы благой свет озарил тьму забвения. И чтобы получили хоть малое облегчение души, люто мучающиеся в нестерпимом адском пламени.

Я молилась о покаянии живущих ныне. За грешников, чтобы они вняли заповедям Господним. За праведников, чтобы оставались тверды в своей добродетели. За невольников, что терпят страшные муки и лишения, дабы Господь сократил и ослабил им эту ношу. За тех, о ком никто не молится. О тех, кто не может молиться за себя. О всех людях, дабы они познали сладость и силу Божией любви. Я со слезами молилась обо всем сущем в міре. И обо всей вселенной. Так обретала я утешение и познавала Бога, молясь Духу Святому. Ибо Господь всегда подает нам с особой щедростью, когда мы от чистого сердца просим у Него милости для других. Не для себя. Но для других.

Со стороны все мои годы выглядели похожими один на другой. И все мои дни казались одинаковыми. Жизнь моя текла сообразно советам святого Иоанна Златоуста и в соответствии с другими святоотеческими наставлениями о духовном подвижничестве. Я молилась. Читала. Пела псалмы. Не забывала и про рукоделие: плела корзины и циновки из пальмовых листьев, которые потом отдавала Зейнебе. Часто размышляла о святых угодниках. О Боге и заповедях Его.

Я старалась стойко переносить скорби. Голод. Холодные ночи в пустыне. Палящую дневную жару. Страх перед дикими зверями. Особенно — перед змеями. Боролась с искушениями и соблазнами.

Все свои беды и скорби я полагала пред Господа и Пречистую Его Матерь. Только так можно было выйти победителем из этого противоборства.

Я поучалась умом и сердцем.

То была моя жизнь. Мое дыхание. Богоугодное и душеполезное.

Неискушенное око, для коего тайна изначально непроницаема, не видит жизни в пустыни. Пустыня кажется ему всегда одной и той же. Мертвой. Но это неправда. Пустыня живет. И постоянно меняется. Ветры вздымают песок. Перемещают барханы. Разносят семена и бросают их в землю. Дожди смывают песчаную пыль со скал. Будят уснувшее семя. Питают его. Солнце изменяет краски и неясные очертания предметов, меняет картины природы. Семя наливается силой и становится злаком. Пышно расцветает и приносит плод. После чего у него отнимается жизнь. Но смерть эта, как и всякая другая, лишь иллюзия. Обман. Ибо погибшее растение оставило по себе новые семена, которые дожидаются живительной дождевой влаги средь раскаленного песка. Дожидаются как милости и любви Господней.

Я тоже жила как пустыня. И как семя. Многое происходило в душе моей. Она терпела страшные муки кажущейся богооставленности. И ощущала благодать живого присутствия Господа. Укреплялась твердой верой в то что Он «везде сый и вся исполняяй». Что Он, даровавший нам слух, все слышит. И все видит, поскольку Сам даровал нам зрение. И с неослабевающей силой продолжала стремиться к Богу и спасительному теплу Его неизреченной любви. Но об этом ведали только Он, Господь и Бог мой, и я, недостойная раба Его, грешная Параскева.

* * *

Моя жизнь в пустыне началась со смирения и тихой, благодарной радости. В полной гармонии со всем, что меня окружало. Ибо я во всем видела Господа и отражение Его благого Промысла и любви. Я явственно ощущала Его живое присутствие. И никогда не была одна. Никогда не оставалась наедине со своими скорбями. Потому что всегда опиралась на силу Всемогущего.

Так проходили дни и недели. Но когда месяц в двенадцатый раз изменил свой лик, враг рода человеческого начал строить против меня и моего спасения свои демонские козни.

Ныне я знаю: сие стало возможно попущением Божиим, по Его премудрому произволению и под постоянным наблюдением Всевидящего Ока. Но тогда мне показалось, что Господь меня оставил. И это страшное ощущение богооставленности разлилось вокруг меня черной ледяной пустотой.

Сперва дал себя знать голод.

Однажды утром я проснулась с мыслью о Зейнебе и хлебах, которые она мне приносила. Подспудная мысль пульсировала в мозгу вместе с вопросом: когда же Зейнеба наконец придет — сегодня или же в какой-нибудь другой день? И будут ли ее хлебы такими же вкусными, как и раньше? И будет ли их достаточно? Затем меня охватило некое странное возбуждение. Я с нетерпением ждала прихода Зейнебы. Ждала со страхом. А вдруг она все-таки не придет? Что, если не придет совсем? «Если она не придет ни сегодня, ни завтра, что тогда со мной будет?» — заплакала я. Я, не раздумывая отправившаяся в пустыню. Я, хорошо знавшая, что человек смеет надеяться только на Господа. И только на Его милость полагаться.

Но я уже была словно и не я.

«Когда же придет Зейнеба? Почему ее все нет? Придет ли она?» — роились в голове моей панические мысли. Звенели, пробиваясь сквозь пение псалмов и слова молитвы. И были гораздо, гораздо сильнее, чем сии последние!

Наконец она пришла! Принесла хлебы! Вся пещера наполнилась их сладким ароматом, проникшим в каждый уголок ее, в каждую щель, казалось, что и камни, и песок пропитались этим волшебным запахом! Околдованная им и побуждаемая собственным голодом, я быстро протянула руку к корзине и, не соображая, что делаю, буквально раскрошила тонкую лепешку! Пальцами и зубами. Как дикий зверь разрывает свою добычу. Желудок мой корчился от судорожного желания есть еще и еще. Я глотала хлеб большими кусками, не успевая как следует прожевать их. Одна лепешка. Вторая. Третья. Я ела — и оставалась по-прежнему голодной. Каждый кусок казался мне необыкновенно вкусным, не таким, как другие. Словно новое блюдо на роскошном пиру. Нёбо мое трепетало от давно забытых ощущений. А я ломала лепешки. Обеими руками. И спешила скорее набить рот чудесной пищей.

«Ешь... Если хочешь, завтра я принесу тебе еще... Ешь на здоровье...» — прошептала Зейнеба.

Этими словами она в один миг разрушила дьявольские козни, разорвав сеть, которой лукавый опутал было мой ум и чувства.

Я оторвала свой взгляд от корзины с хлебом. И посмотрела на нее. В глазах Зейнебы можно было прочесть изумление, чуть ли не страх. Я словно увидела себя в зеркале. Страшную картину алчности и чревоугодия. «И такою видит меня Господь!» — мелькнула у меня запоздалая мысль. Сердце мое затрепетало от стыда и раскаяния. Щеки пылали. На глаза наворачивались слезы. Страшное осознание собственной немощи!

«Не надо!» — произнесла я тихо. Обращаясь больше к самой себе, нежели к ней. И отдернула руку с хлебом от своих так и не насытившихся уст. Быстро и содрогнувшись, как будто наткнулась на змею.

Так началась для меня мучительная борьба с собственной слабостью. Я словно карабкалась вверх по гладким отвесным скалам. Взбиралась по узкой тропинке, которая способна привести либо прямо к Богу, либо на дно страшной пропасти. Где, сладострастно оскалясь, ждет тот, кто веками и тысячелетиями подстерегает свою добычу. Поднимая целую бурю лютых искушений ради того, чтобы погубить только одну праведную душу.

Ужасны были мои терзания.

Голод совершенно осилил меня. Но то был не обычный голод, какой я знала. Спазмы в желудке, пересохшее горло — с этим я легко справлялась. Кусочек хлеба, два-три финика, иногда и вовсе — один только глоток воды. Нет! Сей голод был абсолютно иной! Незнакомый мне. Тяжелый и чувственный. Он выворачивал наизнанку мою утробу. Был как желание. Как болезнь. Мне страстно хотелось сластей. Хотелось насладиться едой. В душе моей не стало мира и покоя. Непрестанно — во сне ли, наяву — перед глазами моими возникали картины пышного застолья и различных яств. Таких, о которых я позабыла, еще живя в Эпивате. Кушаний, каких я никогда и не пробовала. И даже не видела. Ветер пустыни доносил до меня их дразнящие запахи. Жажду я тоже не могла уже, как прежде, утолить родниковой водой. И часто с ужасом ощущала во рту как будто вкус вина, а в крови — необычайное волнение.

Прежняя пища казалась мне теперь чуть ли не отравой. Финики и хлеб вызывали горечь своей сухостью. Пустынные злаки вызывали отвращение! «Трава не может быть пищей человека! Люди едят. Траву же щиплют животные», — слышала я в себе чей-то незнакомый голос. Я не имела еще опыта борьбы с ним. И эта неопытность порождала во мне панический страх. А ведь я хотела противостоять искушениям! Господь ведает, как я этого хотела.

«Пророк Илия питался травой. И Иоанн Креститель. И Мария Египетская. И множество угодников Божиих, о чьих подвигах известно лишь Господу. Разве они — не люди? Причем самые лучшие, более других уподобившиеся Создателю», — слышался порою другой, совсем тихий голос, подобный слабому лампадному свету во тьме моего помраченного ума. В такие минуты я, пристыженная, падала на землю и омывала эти бедные злаки слезами покаяния. Брала их осторожно и подносила к губам с благоговением, произнося благодарственную молитву.

Так продолжалось в течение многих дней. Неделями. Месяцами. Душа моя как могла противилась искушению, но при этом претерпевала неслыханные скорби.

Я пыталась занять себя рукоделием. Пением псалмов. Молитвою. Старалась думать о том, как Господь наш Иисус Христос победил все искушения во время Своего пребывания в пустыне. Вспоминала его страдания и крестные муки. Но страшная напасть не отпускала меня. Словно охотничий пес, преследовала свою добычу.

Сколько раз я уже готова была направиться в ближайший оазис. Туда, где жили люди. Где можно было найти сытную пищу. «Я только один раз наемся досыта. Неужели я не могу позволить себе этого после стольких лет воздержания», — помышляла я в такие мгновения. Оправдывала собственную слабость. Перед собой. И пред Господом.

Но я знала, что если я пойду туда, то одним разом дело не кончится. И предчувствовала, что, случись нечто подобное, в оазисе я тоже долго не задержусь. Но отправлюсь дальше. Вернусь в Царьград. В мір, который добровольно покинула когда-то. И там буду искать пищу, чтобы утолить свой голод.

«Этого ли ты хочешь?» — спрашивала я себя.

«Нет! — звучал мой ответ, — я хочу остаться здесь, куда Он привел меня. Хочу исполнять Его волю!» Я повторяла это много раз. Чтобы не забыть сию истину и не поддаться искушению.

В глубине своего сердца, где даже в минуты самого постыдного падения никогда не исчезал лик Господа — ведь сердце человеческое есть поле битвы Бога с диаволом, — я чувствовала и осознавала, что мучения мои вызваны не голодом. Это нечестивый через телесную слабость пытался сокрушить мою душу. Я же должна была во что бы то ни стало отстоять ее. Пусть даже ценой собственной смерти.

«А может, Он Сам хочет твоего возвращения в мір?» — слышался лукавый шепот искусителя.

«Нет, — отвечала я, — Он назначил мне это место. И именно эту, а не какую-нибудь иную стезю. Он не играет людскими сердцами. Даже когда испытует нас, Он не делает этого. Он лишь проверяет силу нашей веры. Поэтому я не предам Его», — так отвечала я самой себе и слугам повелителя мрака.

И возвращалась в свою пещеру, стараясь не думать об оазисе, путь в который означал бы начало погибели души. Я продолжала бороться с искушениями. Бороться с помощью сокрушенной молитвы. Слезно взывала к Господу, прося простить мне обиду, которую я нанесла Ему потаканием собственным слабостям. И избавить меня от бесовских нападений, которые усиливались от моей же немощи.

Но Господь словно бы отвернулся от меня. Во всяком случае, так мне казалось. И я все глубже соскальзывала в мрачную пропасть отчаяния, порожденного ощущением богооставленности.

Но и тогда не забывала слов Его: «Да не отяжелеют сердца ваши от объедения и пьянства». И припоминала поучения святых отцов, говоривших, что подобная страсть есть корень всякого зла, и прежде всего блудной страсти. Ибо и Адам впервые преступил заповедь Господню, соблазненный красотою чудесного плода и его дивным вкусом. И не позволяла себе забыть, что всякая пища, в том числе и самая вкусная, очень скоро превращается в смрад.

«Аз есмь не только бренное тело. Во мне пребывает Сам Господь. Раз каждый кусок пищи, необходимой мне для поддержания жизни, напоминает мне изысканные лакомства и разжигает страсть чревоугодия, я лучше вовсе не буду есть. Если таково мое оружие и только такой ценой могу я одержать победу, то пусть так и будет», — сказала я себе в один из мучительных дней.

Я решилась не принимать пищу. И даже воду. Много дней тянулся мой строжайший пост. Пока силы не оставили меня полностью. Тогда, почти потеряв сознание и уже не ощущая боли, которая к тому времени, казалось, вырвала из меня все мои внутренности — все, что могло алкать и жаждать, — я легла на каменное ложе в своей пещере. Пред очами моими был лик Господа. На груди — образ Пречистой Его Матери. Я была готова к смерти.

Но явилась преподобная Мария Египетская. Та, что из любви к Господу столько лет боролась в этой же самой пустыне со своими страстями и желаниями, словно с лютыми зверями, и одержала — во славу Его! — полную победу над ними. Она осенила меня крестным знамением и своей святою рукой провела по моему телу. Посланница Божия возвестила мне о Господней милости. Искушения и вызванные ими лютые муки в одночасье оставили меня.

Так, с Божией помощью, я одержала победу над первой страстью, стремящейся завладеть душами, готовыми полностью прилепиться к Богу. Но покой мой продолжался недолго. Ибо господин всех слабостей и страстей человеческих не может примириться с торжеством праведных. И ни на мгновение не перестает ненавидеть род людской.

* * *

«Есть Всевидящий Бог, а потому нет и не может быть слепой случайности», — учат нас святые отцы.

Однако Господь нередко позволяет лукавому духу искушать нашу немощь, дабы сделать нас сильнее и мудрее.

Все началось в то утро, когда я решила пойти на источник, сама не зная, зачем я это делаю. Воды и фиников у меня было довольно. Однако что-то побуждало меня отправиться туда. Что-то внутри меня. Раздражавшее меня и не дававшее сосредоточиться на рукоделии и молитве. Не имея еще достаточного опыта и осторожности, я не распознала ловушки. Не догадалась, что это — происки врага, готовившего мне западню.

Сперва я услышала шепот. Ласковый и страстный. Потом — приглушенный смех.

А затем — увидела их. Зейнебу и какого-то юношу. Они стояли под пальмой, протянув друг другу руки. Взоры их уже были слиты во-едино. Я сразу узнала этот взгляд. Так смотрели мои подруги, юные девушки из Эпивата и Царьграда. Так смотрел на меня и тот юноша, что несколько лет подряд преследовал меня своею любовью, предлагая руку и сердце.

«Мой маленький совенок уже не прежняя девочка», — подумала я с нежностью. Словно любящая мать о своем чаде.

На какое-то мгновение я растерялась. Как мне поступить? «Если я появлюсь перед ними сейчас, то нарушу волшебную радость их свидания», — мелькнула у меня мысль. И я решила переждать. Спрятаться за барханом — так, чтобы ни они меня не видели, ни я — их. Не знаю, почему я сразу же не вернулась в свою пещеру? Видимо, лукавый дух помрачил мой ум. И он же, гнусный и пакостный, направил их в мою сторону.

Ибо, едва я успела удалиться в выбранное мной укрытие, как снова увидела их.

Они и не думали уходить. Но, наоборот, отошли от источника, дабы не привлечь внимания какого-нибудь случайного путника, мучимого жаждой, и сами стали искать укромное место, чтобы — я с ужасом поняла это! — остаться здесь надолго. Так они оказались прямо передо мной. Меня они не могли видеть. Но мне было видно все. Встать и обнаружить себя я уже не решилась. И невольно стала свидетелем того, что не хотела и не должна была видеть.

Господь да простит мне воспоминание о моем срамном падении! Но я делаю это в надежде, что тем, кто ведет брань с демонами подобного рода, сие может послужить к духовной пользе. Пусть знают все уловки лукавого и умеют противостоять его козням.

А посему должна признаться и в самом страшном: в какой-то миг, утратив духовную бдительность и твердость и взглянув на них, я узрела вместо возлюбленного Зейнебы — того юношу из Царьграда, а вместо Зейнебы — самое себя! Наваждение длилось всего несколько мгновений. Но мне было довольно, чтобы осознать всю гнусность произошедшего — не с ними, нет, но со мною! Страшная картина. Пропасти. И полной моей погибели.

Но ужасу предшествовал трепет, вызванный изумлением — и удовольствием. Приятный и нежный. Незнакомое прежде тепло разлилось по сердцу. И — о, ужас! — по всей утробе моей.

«Господи, помилуй!» — безмолвно взмолилась я.

Зарывшись лицом в песок, я старалась не глядеть в их сторону, чтобы не видеть их первые неловкие прикосновения друг к другу! Затыкала уши, чтобы не слышать нежный шепот и шелест лобзаний! Но напрасно. И картины, и звуки уже жили в моем сознании! Я видела все с закрытыми глазами, слышала, даже зажав уши. Моим умом нечистый дух уже овладел. И добирался теперь до моего сердца.

«Господи, помоги мне!» — призывала я единственного Защитника, который мог положить предел его козням.

«Господи, не оставляй меня!» — повторяла я и спустя долгое время после того, как Зейнеба и ее милый ушли.

«Смилуйся надо мной, Боже!» — умоляла я Создателя уже у себя в пещере, прося Его быть мне опорой в моей немощи.

Но Господь опять попустил мне самой противостоять натиску нечистого духа. Или же мне так казалось в моей скорби и страданиях.

То были страшные мучения!

Где бы я ни была, что бы ни делала — я всюду ощущала живое присутствие того юноши из Царьграда. Во дни моей целомудренной и богоугодной девичьей жизни я даже не смотрела на него. Теперь же мои взоры были мысленно обращены к нему. Я, словно наяву, чувствовала каждый его взгляд. Замечала каждую тень на лице его. Каждое движение его тела и губ — и когда он молчал, и когда говорил. Чувствовала его запах. И силу его любви — как призыв, обращенный ко мне.

«Подумай, как хорошо, наверное, когда ты не один. Когда есть кто-то рядом с тобой. Для беседы. Для нежности. Для любви. Представь себе, какая сейчас радость на сердце у Зейнебы! А ты? Ты — одна. Как одинокий цветок в пустыне, который никто не видит. Жизнь твоя пуста. Как эта пещера, в которой ты замуровала себя заживо», — нашептывал мне чей-то вкрадчивый голос. О, какой он был сладкий, нежный, заботливый! Змеиный шепот, прельстивший Еву. Голос Евы, подбивающей Адама на грех.

«Я не одна. Со мной Господь. Ни один разговор так не согревает душу, как разговор с Ним. И ничья любовь по силе своей не может сравниться с Его любовью. Ибо Он Сам есть Любовь. Вечная и истинная», — сопротивлялась я бесовскому прельщению.

И именем Господним заклинала образ прекрасного юноши! Дабы он изгладился из моей памяти.

А властелин тьмы продолжал смущать мою душу новыми видениями и помыслами. Готовил мне новые ловушки, чтобы заманить все в ту же западню.

«Сколь отвратительны, должно быть, Господу мои помыслы. А Матерь Божия! Как Она, верно, скорбит из-за моего падения. Каково Ей, нашей Матери, смотреть на скорби Божьего чада!» — думала я со страшным стыдом.

Я горько плакала, бия себя в грудь, и умоляла Господа и Божию Матерь простить меня. Отогнать от меня гнусные помыслы, терзающие мою несчастную душу. Иногда меня озарял дивный свет, и необычайный мир и покой овладевали всем моим существом. Я начинала верить, что победила. Но передышка каждый раз бывала недолгой. Ибо довольно было, например, прийти Зейнебе, чтобы перед глазами у меня вновь возникла картина ее объятий и поцелуев с тем юношей на фоне песчаных барханов. Мне достаточно было только прикоснуться к хлебу, который испекли для меня ее руки, чтобы сразу же вспомнить всё.

Не зря предостерегали святые отцы, наставлявшие: «Всего лишь единократное общение с мирянами способно пробудить и разжечь страсти, ослабить в подвижнике жажду к духовным подвигам и нарушить его целомудренное настроение».

«Мы с Зейнебой не одно и то же, — напоминала я себе самой, — Зейнеба любит так, как умеет. Как определено ей Промыслом Божиим. Она любит сердцем, плотью и кровью. Поэтому ее поступки не являются злом пред лицом Его. Она ведь не давала обета хранить целомудрие. А я — давала. Я обещала жить чисто и целомудренно и Ангелам небесным, и Самому Господу. Поэтому всякое мое потворство подобным помыслам есть величайший грех. Не случайно святой апостол говорит, чтоГосподь есть строгий Судия даже намерениям и помышлениям сердечным».

Чтобы защититься от козней бесовских, я старалась думать о собственной смерти. Ведь это может приключиться со мной в любой момент, причем совершенно независимо от меня. Какой ответ тогда дам я Господу и Спасителю моему? Что отвечу на Страшном Судище Христовом? Как сумею оправдаться? И суждено ли мне будет стать одесную Христа среди благословенных? Попаду ли я в число тех мудрых дев, что подвизались в трезвомыслии и чистоте?

Я вспоминала непорочных дев христианских, чьи истории производили на меня такое сильное впечатление в юности и давали силу противостоять домогательствам навязчивых женихов и уговорам подруг, стремившихся любой ценой выйти замуж.

Я думала о той девушке, которая, как и я, получила имя в честь дня крестных страданий Христовых. Ее преследовал своею любовью некий царь, желавший, чтобы она стала его женой. А она, желая жить только для Господа, когда у нее уже не осталось больше сил сопротивляться настойчивости правителя, спросила его: «Что во мне так привлекает тебя? Что у меня есть такого, чего нет у других?» — «Твои глаза! — ответил распаленный царь. — Дивные твои очи! Они не дают мне покоя, ибо я хочу обладать ими!» Тогда девушка сама выколола себе глаза и отослала их царю.

Но еще больше восхищал меня пример святой равноапостольной Феклы, первомученицы среди чистых и невинных дев. О ней святитель Иоанн Златоуст сказал так: «Кажется мне, что вижу я сию блаженную деву, как подносит она Господу одной рукой — свое девство, а другой — мученичество». Святая Фекла проповедовала Евангелие, чудесным образом исцеляла больных и обратила множество людей в истинную веру. Будучи прекрасна лицом, она вынуждена была постоянно отстаивать свое целомудрие от посягательств тех, кто силой пытался добиться ее, а после, будучи отвергнут, обвинял ее перед властями как христианку.

Когда мученицу бросили на растерзание диким зверям, последние не причинили ей ни малейшего вреда. Когда ввергли ее в огонь, Бог избавил ее чудесным образом, так что она нисколько не пострадала. «Кто ты такая? И что за сила заключена в тебе? Почему мы ничего не можем с тобой сделать?» — спрашивали ее неверные. «Я раба Бога Живаго», — смиренно отвечала святая дева. Молитва Творцу спасала ее от всякого зла.

«Господи, молитвами святой мученицы Твоей Феклы спаси меня!» — восклицала я почти в отчаянии, вырывая волосы и царапая лицо свое.

Зейнеба же вышла замуж. И родила сына. Потом еще одного. Когда же вызрел третий плод утробы ее, я наконец обрела мир в непрестанной молитве великомученице Фекле и, призывая святое имя ее, сподобилась силы и крепости в противостоянии лукавому. Казалось, нечистый дух, будучи посрамлен, отступил навсегда. Но нет! Как выяснилось, только затаился до поры. Чтобы обрушить шквал новых страстей и искушений на меня, грешную и немощную.

* * *

Святой Иоанн Лествичник предупреждал: «Когда помолишься чисто и искренне, в скором времени жди искушения гневом. Ибо враги наши действуют весьма быстро».

О, я знала, сколь завидуют бесы молящимся и как пытаются всеми силами отвратить их ум от молитвы. Как вносят в сознание человека самые разные мысли и картины. А потому я старалась беречься от бесовского лукавства. Чтобы не позволить нечистому духу прервать мой подвиг и молитвенное восхождение ко Господу. Иногда нечистый выходил победителем из этого противостояния, а иногда — я. Но и когда лукавый дух отступал, это было ненадолго. Ибо вскоре он обрушивался на меня с еще большей яростью, оставляя яд гнева в моем сердце. В сердце, которое я перед этим очищала, призывая имя Господне.

Впервые страсть гнева посетила меня вместе с подозрением, зароненным в мою душу лукавым духом. Я подумала о том, что делает Зейнеба с циновками и корзинами, которые я плету и отдаю ей. «Когда она приносит их в свое племя, говорит ли она, что это — моя работа, или же представляет трудами своего рукоделия? Может быть, она их продает? Ее отец ведь часто отправляется на запад по торговым делам. С ним нередко путешествует и ее муж. Она сама мне об этом рассказывала. Сама проговорилась! А я тут сижу и работаю на нее, словно какая-то рабыня! Поэтому она меня и кормит. И одевает. Поэтому! А вовсе не из любви или милосердия!» — так гнев искажает все, к чему только прикоснется. У того же, кто совсем покорится ему, Бог отнимает разум.

Я, разделившая между нищими и убогими все, что нажил мой отец и сохранила моя мать, я, стремившаяся подражать Господу и не иметь ничего своего, кроме веры в Него и любви к Нему, внезапно так обеспокоилась из-за нескольких циновок из пальмовых листьев! И — что страшнее всего — продолжала рисовать себе черную картину, складывать нечистую мозаику из сомнений и подозрений, словно из темных камешков и комков грязи. И так — постоянно, изо дня в день. Дрожа и покрываясь пятнами от обиды и внутреннего жара.

«Неужели это я? Неужели это ты? Неужели это наша с тобой душа?» — укоряла меня девушка, отправившаяся когда-то из Эпивата в Царьград, а из Царьграда — в пустыню. Та, что шла по пути, определенному Господом. О, как страшно мне было теперь взглянуть на себя ее глазами. И очами Господа моего.

«Прости! Прости мне! И помоги!» — умоляла я Его. Или ту девушку, что все еще жила во мне?

Слезами раскаяния я омывала мою душу от мрака. Но даже слезы мои бывали порой мутны. Ибо гнев не оставлял меня окончательно. Подобно зверушке с острыми коготками, вцеплялся он в мое сердце. И не давал оторвать себя окончательно.

Все, что бы ни сказала и ни сделала Зейнеба было для меня как острые шипы. Я перебирала и те ее прегрешения, которые она еще не успела, но могла совершить по отношению ко мне. Во всем, что она для меня делала, мне чудился подвох. Все в ней меня раздражало. Как я рассердилась, когда она принесла показать мне своего четвертого ребенка! Особенно когда девочка своим плачем нарушила тишину моей пещеры.

С той поры, когда бы она ни пришла, кто-то затаившийся во мне сразу же давал о себе знать: скакал, визжал, осыпал ее грубыми словами, словно ударами. Представлял мне ее лицо мерзким и отвратительным. Причем тем более мерзким, чем печальнее она была.

А после ее ухода бес прикидывался невинным. «Это был не я. Это была ты!» — ухмылялся он, довольный. «Это ты, а не я!» — отвечала я со слезами.

Я проливала слезы немощи и покаяния. Чтобы искупить свою вину, сплела специальную подстилку для Зейнебиной малышки. Не похожую на все прочие, что изготавливала прежде. Я подбирала добрые слова, которыми встречу ее, когда она в следующий раз появится. А потом спрашивала себя: те ли это слова? Должна ли я произнести именно эти, а не какие другие? Порою мой ум только этим и был занят: словами, которые я скажу Зейнебе, и узорами циновки. Получалось, что я попусту тратила время, отпущенное мне для молитвы и богомыслия.

Тогда я решила молчать, когда придет Зейнеба. И молчанием победить демона. Ибо Василий Великий учит, что безмолвие есть начало душевной чистоты. А Симеон Новый Богослов советует: «Проводи жизнь свою в безмолвии и тишине и будь мертв для всего».

Но и это не помогло. Слишком долго длился мой гнев. В молчании ли, в разговоре ли, когда я молилась и когда ела Зейнебин хлеб, пакостный бес постоянно нашептывал мне: «Зейнеба тебя обманывает!» И я снова теряла разум в прежнем лабиринте бесконечных подозрений.

Так проходило мое время. В бесплодных трудах. Пока в одну из мучительных ночей я не отвергла нашептывания искусителя такими словами: «Если она даже и делает это, я ей прощаю. И молю Тебя, Господи, прости ей и Ты! Прости и меня, грешную и убогую, у меня ведь никого нет, кроме Тебя!»

И тут меня озарил чудесный свет. На мгновение я увидела Его! Павши ниц, я воскликнула: «Господь мой и Бог мой!» Как воскликнул некогда святой апостол Фома.

Господь мой и Бог мой!

Он подал мне знамение. Дал знать, что я снова обрела чистоту сердца. По глаголу евангельскому: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят».

Перед всемогуществом любви Господней нечистый дух снова обратился в бегство. И был жестоко уязвлен силою прощения. Ибо опять же сказано во Святом Евангелии: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим».

* * *

Да, повелитель тьмы отступил. Но не исчез навсегда. Затаился лукаво, чтобы выждать подходящий момент для нападения. И новой сетью коварных происков постараться уловить мою душу.

Это новое искушение началось как сон.

Я шла по цветочному полю под синим куполом неба. Вокруг разливался дивный свет, подобный тому, в каком являлся мне Господь. «Петкана! Петкана!»— окликнул меня кто-то. Я обернулась и устремилась — сперва взглядом, а потом и быстрым шагом — навстречу этому, такому знакомому голосу! «Евфимий!» — стало первой же моей мыслью. И в тот же миг я увидела своего брата. Возле него стояли и наши родители. А чуть поодаль — те, кто был мне особенно дорог в юности. О, как я им обрадовалась! Я все ускоряла и ускоряла свой бег, чтобы быстрее приблизиться к ним. И тут увидела реку. Река эта разделяла нас. Они были на одном, а я — на другом берегу. «Петкана! Петкана!» — звал меня отец. И протягивал ко мне руку. Мама плакала. И я тоже протянула руки к ним. И попыталась перейти реку вброд. Но едва я зашла в воду, как волны стали расти. Словно они были живые существа. Вот уже они поднялись огромной стеной, полностью скрыв от меня моих родных. Я слышала только слабые крики. Слышала голоса, повторявшие мое имя. Голоса, подобные стонам и воплям отчаяния. Полные боли и скорби.

«Неужели это и есть вечное спасение? Я здесь, посреди света Господня, но совсем одна, без тех, кого я так любила», — помыслила я в смятении, глубоко потрясенная их тщетным зовом. И почувствовала, как меня самое наполняет тоска. Скорбь и печаль разливались во мне, овладевая моим сердцем и разумом. Проступали на лице моем, вызывая слезы. Я знала: это не те благодатные слезы, что омывают и очищают сердце, укрепляя его, но малодушные слезы жалости прежде всего к себе, делающие его дряблым и слабым, подверженным всякому искушению. Но я не могла их остановить. Дух печали уже овладел моим существом и увлекал душу в отчаяние и погибель. Ибо враг наш действует искусно, стремительно и беспощадно.

Я вспомнила все свои страдания. Вспомнила, сколь велики они были.

«Кто знает, что нас ждет», — шептало мое трепещущее скорбное сердце.

«Старческие болезни и немощи. И еще более тяжкие испытания. Ибо Господь от тех, кто Его ищет, требует лишь одного — жертвы», — так размышляла я. И чувствовала, как эти думы опустошают мою душу, отравляя ее и наполняя мраком и слабостью, неспособностью к терпению, неготовностью к самопожертвованию.

Я попыталась молиться. Пыталась читать Писание. Но не могла. Попыталась петь псалмы. Заняться рукоделием. Но все эти попытки были безуспешны. Движения мои были медленны и ленивы. Язык заплетался, а мысли витали где-то далеко. Слова молитвы обрывались, пальмовые листья выпадали из рук. Лень и равнодушие овладевали мною все больше и больше. И я подолгу лежала, устремив взор в пустоту, перебирая одни и те же, усталые и тоскливые думы. И все более убеждалась, что не смогу выстоять и далее в моем подвиге.

«Да и зачем? — спрашивала я. — Быть может, весь подвижнический труд напрасен. А Бог неприметен и совсем мало значит в этой жизни».