VI

VI

Размышляя о чрезвычайном событии, ныне нами воспоминаемом, углубляясь в причину и цель крестной смерти Господа нашего, я невольно, братие, остановился при сем мыслью на одном событии в истории народа Израильского, которое, при всей малости своей в сравнении с событием Голгофским, имеет с ним примечательное сходство.

У израильтян — так пишет священный историк — была жестокая брань с моавитянами. Царь моавитский истощил все средства к отражению врагов, но без успеха. Наконец, осажденный в стенах царственного града своего, он обращается к последней крайности: берет первенца своего, который уже разделял с ним престол, возводит его на стену города, и в глазах всех неприятелей, приносит в умилостивительную жертву всесожжения. Такой беспримерный поступок произвел то, чего не могли сделать ни мужество, ни оружие: осаждающие тотчас прекратили осаду и брань и возвратились домой. И бысть, — говорит священный историк, — раскаяние великое во Израили… и возвратишася в землю свою (4 Цар. 3; 27).

Нужно ли подробно сказывать, братие, как разительный случай сей идет к тому, что воспоминаем теперь мы? Ах, и пред нами жертва, и пред нами возлюбленный Первенец, принесенный во всесожжение рукою Отца! И для чего принесен Он? Брань, ужасная брань, издавна идет у человека с Богом. Царь Небесный делал все для вразумления врагов Своих: и гремел против них проклятиями, и осыпал их дарами и благословениями, и заставлял небеса поведать славу Свою, и повелевал земле сотрясаться от сея славы; писал закон и на сердцах каменных, и на скрижалях каменных; но брань продолжалась! Ослепленные потомки несчастного праотца продолжали верить более змию-губителю, нежели Творцу и Промыс-лителю; никто не отлагал безумного желания, быть яко Бози (Быт. 3; 5); все шли дерзновенно противу уставов неба. Что же делает наконец Царь Небесный? Увы, и Он берет Сына Своего возлюбленного, Его же положи наследника всем, Им же и веки сотвори (Евр. 1; 2), берет, и пред лицом всего мира возносит Его на Крест, глаголя: еда како, Его видевше, усрамятся смерти Сына Моего! (Лк. 20; 13).

И подлинно усрамилось многое. Усрамилось солнце, скрыв лучи свои среди полудня; усрамилась земля, сотрясшись в основании своем; усрамились камни и завеса храма, расторгшись в минуту смерти Сына Божия; усрамилась сама смерть, дав свободу восстать из гробов многим телесам усопших святых (Мф. 27; 52). Но люди, люди, ах, они не усрамились! Сын заклан, но брань продолжается! Жертва принесена, но духовный Иерусалим в осаде! Много ли раскаяния видим пред Голгофой? Только два — Петрово и Иудино, но из них последнее тотчас окончилось вечной бранью. Много ли произошло и из раскаяния на Голгофе тех, кои, видяще бывающая, били в перси своя? Бия в перси, они возвращались, как замечает Евангелист, домой, между тем как тело Божественного Страдальца продолжало висеть на кресте. Что видим и ныне у сего гроба? Зрелище кровавой жертвы собирает вокруг себя каждый раз множество зрителей; плоть и кровь невольно умолкают, на время, при виде окровавленной плоти Сына Божия; гонимый крестом мир, по-видимому, убегает и сокрывается; с смертью Господа оживает у многих совесть, но проходит несколько дней печали, изображение Божественного Страдальца уносится от глаз, — и паки начинается брань с небом, паки спешат преломить печать мира и завета, утвержденного кровью Сына Божия.

Что причиной малого действия на сердца наши смерти Сына Божия? Мала жертва? Но другого Сына у Царя Небесного нет. Не велик и не тяжел крест? Но от него тряслась земля. Мало огня во всесожжении для разогрева хладных сердец? Но обратитеся и видите, аще есть болезнь, яко Его болезнь! В нас, в нас самих, братие, причина нашего нечувствия и окаменелости: и трудно ли открыть ее? Для того, чтобы образ страданий и смерти Христовой оказывал постоянное действие на жизнь нашу, — для сего необходимо, чтобы он с плащаницы перешел в нашу душу, чтобы оставался там не два, или три дня, а всегда. В таком только виде, — усвоенный душе и сердцу, сей Божественный образ может действовать на нашу жизнь и спасать нас от грехов. Но, много ли христиан, у коих образ страданий Спасителя их постоянно изображен в душе и сердце? И может ли он изобразиться там, когда мы так мало и так редко размышляем о крестной смерти Господа нашего?

В сем храме есть люди, посвятившие себя наукам: вопрошу их от имени распятого Господа: много ли раз размышляли они о смерти Его так, как непрестанно размышляют о предметах своей науки? В сем храме есть люди, занимающиеся служением истине, правосудию и законам; вопрошу их: вникли ли они, хотя раз в жизни, в великую прю неба с землей, в великую тяжбу Бога с человеком, с тем усердием, с каким вникают ежедневно в маловажные тяжбы и пререкания человеческие? В сем храме есть немалое число людей, куплю деющих; вопрошу и их: измеряли ли они умом своим хотя раз всю величину Креста Христова, взвешивали ли всю тяжесть грехов своих? Не думаю, чтобы между нами много было людей, кои в состоянии дать утвердительный ответ на сии вопросы. Как же, после сего, действовать Спасителю на наше сердце, когда Его Самого нет в этом сердце, когда Он остается на хладных досках и убрусах! Каково сеяние, такова и жатва. Мы посвящаем воспоминанию страданий Христовых только несколько часов в году, и точно в сии часы мы заметно делаемся лучше; благих впечатлений от них у некоторых становится на многие дни. Но испытайте сделать более для своего Господа, решитесь посвятить размышлениям о смерти Его хотя несколько часов в каждую неделю; дайте таким образом войти образу Его в вашу душу и сродниться с нею, — и вы увидите, какая перемена произойдет в ваших мыслях, чувствах, а потом в самых делах и жизни. Господь, войдя в храм души, не оставит там продающих и покупающих, изгонит их и соделает его чистым. Вы сами, поставляя себя как можно чаще на Голгофе, вы сами приучитесь смотреть на все с ее святой высоты; а смотря оттуда, увидите во всем мире совсем другое, нежели что вам представлялось дотоле; на многое, что теперь останавливает на себе ваши взоры, вы не захотите и смотреть; и напротив во многом, что теперь для вас вовсе неприметно, откроете истинное величие; широкие пути мира, ведущие в пропасть, представятся вам со всей извилистой опасностью их; а узкий путь, ведущий к Царствию, явится во всей небесной прямоте и краткости. Словом: смотря с Голгофы, вы невольно будете смотреть прямо в Небесный Иерусалим. После сего, ничто в мире не заставит вас свести очей с неба и разлучиться со своим Спасителем.

Церковь делает все, чтобы помочь нам в этом великом деле: она еженедельно отделяет два дня на воспоминание страданий и смерти Христовых. Если бы мы вместе с нею каждую среду и пяток, хотя немного, разделяли сии воспоминания, то образ страданий Христовых давно бы наполнил всю душу нашу. Но это прекрасное средство остается без употребления; многие из нас вовсе не знают, что значит среда и пяток. Как же после сего образу страданий Христовых быть в нашей душе, когда мы не стараемся нисколько оживлять и утверждать его в ней? А не оживленный и не утвержденный в душе, как может он оживлять и утверждать в добре душу?

Но такое частое размышление о смерти Господа может сделать жизнь нашу унылой; это значило бы распространить Страстную седмицу на целый год. — И мы боимся сего, боимся пробыть со Спасителем нашим и Крестом Его несколько долее уреченных дней и часов? Увы, сие-то самое и составляет недуг наш; отсюда-то и происходит, что Крест Христов не производит никакого действия на наши нравы и жизнь. Сколько седмиц, месяцев, может быть, годов проводится нами для мира и с миром; а когда надобно проводить время с Господом, мы дни смотряем тогда, и месяцы и времена! (Гал. 4; 10). Точно, частое размышление о страданиях Спасителя должно прогнать от нас много безумных радостей, изгнать буйство чувств, угасить пламень страстей, заставить разорвать не одну нечистую связь, но зато вместе с сим лишением (если можно назвать лишением отвержение того, что губит нас) откроется для нас из-под Креста Христова источник новых утешений и чистых радостей, о коих мы теперь вовсе не ведаем: мы узнаем, что такое умиление сердца, мир души с Богом и совестью, твердость среди превратностей земного счастья, спокойствие духа на ложе смертном; зато будем ожидать перехода в другой мир не как неверные рабы, пойманные в бегстве, а как дети, возвращающиеся к Отцу.

Ах, братие, сколько бы мы ни старались забывать бренность земного бытия нашего, но ударит, наконец, и для нас последний час, наступит и для нас Великий Пяток — страшный день смерти, после коего надобно будет почивать в сердце земли до всеобщего воскресения! Тогда само собою все выпадет из рук, и в них вложат один крест. Но может ли оружие сие защитить нас тогда, если мы в продолжение жизни никогда не брали его в руки и не приучились им действовать?..

Попечемся же заранее сдружиться со смертью нашего Господа; снимем, подобно Иосифу, снимем и мы Его со Креста, и положим во гробе нове, в сердце нашем, идеже, может быть, еще николиже Он лежал (Ин. 19; 41); и будем, подобно мироносицам, во всякое удобное для нас время, ходить к Сему Божественному Страдальцу и плакать над Ним о грехах наших. Господь не останется в долгу у нас: мы будем разделять с Ним таким образом Его смерть временную, а Он разделит с нами жизнь вечную.

А без сего постоянного содружества с Крестом Господа в сердце, не ожидайте от Него действия и в жизни вашей. Хладные поклонения и лобзания наши столь же мало могут воскресить нас, как и оживить Его. Аминь.