А.Попов. Воспоминания о Сарове

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

А.Попов. Воспоминания о Сарове

рошло уже более двух лет со дня открытия мощен новоявленного угодника Божия преподобного Серафима, Саровского чудотворца, а между тем постоянно слышишь и читаешь все о новых и новых явлениях милости Божией по молитвам преподобного старца Серафима и о тех впечатлениях, какие производят силу и бодрость духа, а также крепость веры в людях верующих и побывавших у гробика новоявленного угодника. Мне, пишущему сии строки, также Бог привел побывать за это время уже два раза в Сарове, и я считаю священным долгом поделиться с людьми верующими и чтущими память старца Серафима теми впечатлениями, которые я вынес из двукратной поездки в Саров, и теми чувствами, которые испытал на себе за это время.

Первый раз я отправился вскоре после открытия мощей преподобного Серафима, а именно в сентябре месяце 1903 года. Выехав из Вологды вечером 11 сентября, я следующий день пробыл в Ярославле, а 13-го, заехав в Троицкую Лавру — помолиться у преподобного Сергия, Радонежского чудотворца, — отправился в Москву, откуда 14 числа вечером поехал в Нижний Новгород, а затем рано утром — в Арзамас. Народу в этом поезде от Нижнего в Арзамас была такая масса, что я едва попал в вагон; на вокзале же в Нижнем не только не было возможности присесть, но и пройти через вокзал стоило большого труда. Когда поезд тронулся, то появилось чувство, что близко то место, куда стремился я, — и не только у меня, но и у той массы паломников, с которыми я ехал. Во время пути только и слышались разговоры о преподобном Серафиме и о его многочисленных чудесах, изливаемых, по благодати Божией, в Сарове.

В Арзамас поезд пришел около 5 часов дня, и когда пришлось выходить из вагона, то трудно было попасть в вокзал и получить багаж: такая была теснота, что, как говорится, и яблоку негде упасть. Получивши багаж свой, я отправился на извозчике в гостиницу Стригулина, которую мне в пути рекомендовали, с тем, чтобы переночевать и утром отправиться на лошадях в обитель преподобного Серафима. Наутро, хотя погода была и не совсем ясная и накрапывал дождик, но на душе было легко и приятно, лошадки рысью шли хорошо и ямщик Андрей, с которым пришлось в первый раз видеться, оказался мужичком приветливым и словоохотливым. Во время пути постоянно приходилось либо обгонять одноконные экипажи и просто телеги с паломниками, или же встречаться с богомольцами, возвращающимися из Сарова на тройках, парах, а также на одной лошадке, и множеством пешеходов, и так незаметно приехали в Серафимо-Дивеевскую обитель около 4 часов дня, имея только одну остановку часа на два для корма лошадей.

В Дивееве, намереваясь переночевать, я поместился в номере под колокольней, где монахиня очень приветливо встретила. Помещение это было лишь приспособлено для приезжающих богомольцев ввиду громадного количества съезжавшихся по случаю саровских торжеств. Я тотчас же хотел отправиться в собор, дабы попросить отслужить молебен пред чудотворною иконою Божией Матери "Умиления", но монахиня мне сказала, что вечерня уже кончилась и молебен придется отслужить завтра. Ввиду этого, оставшись в номере, я попросил подать самоварчик и стал ждать, но не прошло и 2–3 минут, как вернулась монахиня и объявила мне, что сейчас приехал один батюшка из Москвы, который идет служить молебен, и что она передала ему о моем желании помолиться, и тот на это ответил ей, чтобы я шел в холодный собор, и молебен мне будет отслужен; конечно, этому я очень обрадовался и тотчас же пошел. Войдя в храм, я пришел в восторг от его величественности и благоукрашения. Молебен сейчас же начался. Батюшка оказался с хорошим голосом — басом, и служил с особенным чувством и умилением; так что когда пел "Пресвятая Богородице, спаси нас", то приятный голос его в величественном храме звучал, производя сильное впечатление; особенно при чтении молитвы Владычице душевное состояние было неописуемо. По окончании молебна, приложившись к чудотворному образу Богородицы, я возвратился в номер. Попивши чайку, отправился в сопровождении монахини и одного офицера с семьей осматривать достопримечательности Дивеева и вещи преподобного Серафима, находящиеся там, описывать которые уже нет необходимости, так как они всем известны или по личным наблюдениям, или по описаниям, подробно данным многими путешествующими.

Переночевав в Дивееве, я на другой день, то есть 17 сентября, отстояв раннюю и позднюю литургии, отправился в Саров. Теперь оставалось 12 верст проехать — и будешь там, куда стремятся сотни тысяч людей, и увидишь те места, освященные жизнию и подвигами преподобного Серафима, а также его гробик, в котором он скрывал свои останки 70 лет в сырой земле, и драгоценную раку с его святыми мощами, и дождаться этого терпения уже не хватало. Но дорога была прекрасная, и лошадки везли быстро; кроме того, не проходило 2–3 минут, как навстречу попадались пешком и на лошадях возвращающиеся богомольцы, и, наконец, ямщик Андрей сказал мне, что сейчас увидим колокольню Саровской пустыни. Действительно, через несколько минут колокольня была видна, а затем тотчас же скрылась опять в лесу, но ненадолго, и вскоре видна была, как на ладони, Саровская обитель во всей ее красе.

Подъехав к гостинице №1, я спросил, есть ли свободные номера, так как богомольцев в то время были тысячи и получить сразу свободный номер было трудно, но на мое счастье оказался один номер свободный; пришлось только несколько подождать, так как его мыли и приводили в порядок после только что выехавших постояльцев. Конечно, я очень обрадовался, что нашел номер, и с нетерпением ожидал, когда можно будет в него войти; промежуток был небольшой, каких-нибудь полчаса, и я водворился. Переодевшись, я отправился в собор, чтобы помолиться и приложиться к многоцелебным мощам новоявленного угодника Божия Серафима. Хотя в соборе было и множество народа, но порядок был образцовый, и я в тот же день приложился к святым мощам и попросил отслужить молебен. Вернувшись в номер уже вечером, я осмотр монастыря отложил до следующего дня, а в собор опять меня потянуло и хотелось в тот же вечер побывать еще раз; хотя было уже 9 часов, но терпения не хватило. Я вошел и увидел умилительную картину: в соборе темно, только у раки преподобного Серафима масса горящих свечей, богомольцев полный собор, пение прекрасное; служили молебны, и особенно отрадно было слышать пение: "Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас", и это исполняли несколько священников, приехавших с разных концов России; в их числе я слыхал голос и батюшки из Москвы, который служил мне молебен в Дивееве.

На другой день, 18 сентября, я утром в 5 часов отправился к ранней литургии, но когда вышел из номера, было еще темновато; однако народ шел со всех сторон и такое множество, как у нас бывает в Христовскую заутреню. Едва-едва достал несколько просфор и направился в церковь святых Зосимы и Савватия, с большим трудом попал туда, но все-таки удалось отстоять всю обедню, а затем зашел в собор приложиться к преподобному Серафиму. Вернувшись в номер и попив чайку, поехал по святым местам Саровской обители, то есть в ближнюю и дальнюю пустыньки, на источники и др. Осматривал те места, где подвизался преподобный Серафим (подробно также не стану их описывать по тем же соображениям, как сказал выше). Возвращаясь, я заехал опять на источник, но купаться сам не решился, о чем скорбел все время до второго путешествия. Вечером в этот день Бог привел меня исповедаться, а на другой день, 19 сентября, за ранней же литургией в храме святых Зосимы и Савватия приобщился Святых Христовых Тайн и возблагодарил Господа за Его милосердие ко мне. Побывал еще раз в соборе и, приложившись к святым мощам преподобного Серафима, я стал собираться в Понетаево, конечный пункт моего паломничества, и предполагал выехать в 10 часов утра. Но что-то особенное притягивало к Сарову и трудно было с ним расстаться, видя массу лиц разных сословий и состояний и постоянно слыша то об одном, то о другом совершившемся чуде, невольно заставляло и располагало сходить еще и еще раз в собор, чтобы еще раз посмотреть на раку с мощами преподобного Серафима, приложиться к ним и, помолившись, возблагодарить Господа за Его щедрые милости к нам, изливаемые чрез Его святых угодников. Таким образом я выехал из Сарова вместо 10 часов утра в третьем часу дня.

Ямщик Андрей в Понетаеве бывал всего несколько раз и то давно, но говорил, что дорогу помнит и что приедем в Понетаево еще засветло. Оказалось же совсем иначе: в дороге попадалось много оврагов и пришлось ехать с осторожностью, особенно когда стемнело, и мы приехали уже в 11 часов вечера. Но, несмотря на поздний час, прием монашенок оказался самый приветливый. Помещение отвели в новом корпусе: большую, высокую и светлую комнату.

Переночевав, утром сходил я сначала к ранней, а потом к поздней литургиям, приложился к чудотворному образу Знамения Пресвятой Богородицы. Что это за чудный образ, особенно глаза Владычицы, так и проникают в душу! Затем был я в живописной мастерской, которая, конечно, уступит по размерам живописной мастерской Дивеевской обители, но ведь и монастырь-то этот основан сравнительно недавно, всего около 40 лет; был и в приюте, где начальница оказалась из вологжанок; приют производит отрадное впечатление; в этом же приюте я видел исцеленную на источнике преподобного Серафима крестьянскую девицу Марию Иевлеву Зубову, об исцелении которой уже было сообщено в печати.

В час дня я выехал в Арзамас, куда прибыл вечером — и прямо на поезд, направляясь в Нижний, Москву; оттуда еще съездил в Новый Иерусалим и затем возвратился домой, кончив этим свое паломничество.

Возвратился я домой совершенно обновленным, как будто переродился; могу одно только сказать, что подобные поездки на людей верующих оказывают благотворное действие и их никак нельзя сравнить ни с какими другими поездками по разным курортам здесь и за границей. Возвратившись к обычным занятиям, я чувствовал, как будто гора с плеч свалилась, и стало легко, легко, силы прибавилось много; занимаешься с особым удовольствием, ежедневно вспоминая проведенные дни в Сарове и мечтая, что еще и еще раз побываешь там. Поездка эта так благотворно подействовала на меня, что я тогда же решил вновь съездить летом 1904 года, но обстоятельства сложились так, что летом уехать мне не удалось.

Получивши перед Рождеством письмо от брата, который уведомлял, что в январе 1905 года он уходит на войну с Японией в третьей эскадре на крейсере "Владимир Мономах", я решил съездить в Либаву, чтобы повидаться с ним, но наперед заехать к преподобному Серафиму. Таким образом, состоялась вторая моя поездка в Саров.

Выехав из Вологды вечером 28 декабря, я предполагал достигнуть Сарова таким же путем, то есть Москва — Нижний — Арзамас, но билет взял прямого сообщения Вологда — Арзамас, рассчитывая попасть в Саров на праздник, то есть 1 января. Но оказалось, что по билетам прямого сообщения через Нижний в Арзамас попасть нельзя, а надо из Москвы ехать по Московско-Казанской железной дороге через Рязань на Арзамас, и поэтому приехал я в Арзамас не 31 декабря, а 1 января, в 10 часов утра.

Остановившись в Арзамасе в той же прекрасной гостинице Стригулина, я увидел прежнего приветливого и предупредительного слугу Ивана, который узнал меня, и ему я с сожалением высказал, что опоздал на целые сутки, потому что пришлось ехать не через Нижний, а через Рязань; но на это он мне ответил, что это случилось к моему благополучию, что 31 декабря была такая пурга, что многие выехавшие из Арзамаса в Саров снова вернулись в Арзамас — ехать было невозможно. Попив чайку, я попросил подать лошадей (у Стригулина свои лошади) и в 12 часов уже выехал и прекрасно устроился в кибиточке. Ямщик попался опять такой хороший, лошадки бежали быстро, в кибитке ехать было тепло, несмотря на мороз в 20 с лишком градусов.

В Дивеев приехали мы половина седьмого вечера и решили переночевать, дабы утром после ранней обедни направиться в Саров. В это время в монастыре шла всенощная, и я тотчас же направился в церковь; жаль только, что служба была не в том храме, где я был осенью 1903 года, а в другом — теплом храме. Большой собор холодный и зимой в нем не служат. Ко всенощной я пришел к концу акафиста; простояв до конца, я попросил отслужить молебен и затем вернулся в номер. Наутро 2 января, сходив к ранней обедне в больничную церковь, я решил сейчас же ехать в Саров, но лошади еще не были поданы. Проходит полчаса, затем час и полтора, — а лошадей все нет. Ямщик останавливался в деревне Вертьянове, отстоящей в верстах полутора от монастыря, и я стал грустить, что, пожалуй, и поздней литургии в Сарове не застанешь, хотя архиерейское служение пройдет дольше обыкновенного, но, не долго думая, пошел к поздней литургии в Дивеев; пришел уже к концу обедни; народу было масса и жара была страшная.

Простояв конец обедни и затем молебен, сильно вспотевши, я направился было к выходу, но у дверей меня остановила старушка монахиня и спросила, куда я тороплюсь, на что я ответил: "В Саров сейчас поеду"; она меня задержала за рукав шубы и говорит, что сейчас пойдет крестный ход по канавке преп. Серафима: "Ты обойди, а затем и поезжай…" После этого я остановился и решился ждать крестного хода, который вскоре и пошел. Вместе со старушкой-монахиней пришлось идти близко к духовенству, позади матушек игумений и казначеи. Какая это величественная картина — крестный ход при тысяче инокинь и не менее прочих богомольцев! День был ясный, проглядывало солнышко, хотя был мороз более 20 градусов. Особенно умилительно было слышать стройное пение акафиста преподобному Серафиму, который был пропет весь в крестном ходу; исполнялось это так: выйдя из церкви, пропели 1-й кондак акафиста преподобному Серафиму, а затем священник начал читать 1-й икос до слова "радуйся", а остальное все пропевалось, потом читался 2-й кондак и 2-й икос до слова "радуйся", а остальное затем пропевалось, и так до конца акафиста. Когда стали обходить четвертую сторону канавки, я, идя без шапки и перчаток, стал уже зябнуть, но не хотелось выйти до конца крестного хода; обойдя четвертую сторону канавки, зашли еще на могилку к приснопамятной игумении Марии, где была отслужена лития, и крестный ход возвратился в храм, а я, уже почувствовав озноб, отправился в номер чуть не бегом, чтобы согреться.

Лошади уже были поданы (ямщик опоздал потому, что оказались у него неверны часы), но я попросил подать свежий самоварчик, чтобы согреться чайком, ведь было уже все равно — обедни в Сарове не застать. Хорошо отогревшись, я отправился в Саров в конце первого часа и приехал туда в начале третьего; обедня, конечно, уже отошла. Остановившись опять в той же гостинице № 1, я обрадовался, возблагодарив Господа, что опять пришлось побывать в этих святых местах. Переодевшись, я пошел в собор, чтобы приложиться к многоцелебным мощам преподобного Серафима и отслужить молебен, но в храме почти уже никого не было, так как ударили к вечерне; мне сказали, что молебен можно будет отслужить после вечерни, и я, приложившись к святым мощам, сейчас же пошел в другой храм к вечерне. Отстояв вечерню, направился опять в холодный собор; народу не было, а было несколько человек братии, в числе коих находился и досточтимый отец настоятель обители, игумен Иерофей, с которым я тут и познакомился. Он мне стал показывать производившиеся работы в храме, который из холодного обращался в теплый: делаются печи, а также новый пол из маленьких разноцветных плиток, — а вместе с тем объяснил, что и на источнике преподобного Серафима сооружены новые помещения и раздевальная комната совершенно теплые, и советовал съездить туда и посмотреть. Своей простотой и чисто отеческим обращением отец игумен производит чарующее впечатление. Простившись с ним и отстояв молебен, я еще раз приложился к мощам преподобного Серафима и затем отправился в гостиницу.

Было уже около семи часов вечера. Попросив подать самоварчик, я за чаем стал размышлять о следующем дне, который предполагал пробыть в Сарове и съездить на источник, чтобы искупаться там, но решиться вполне еще не мог, так как был сильный мороз, а самая купальня находится в холодном помещении. Между тем вспомнилась первая поездка, когда в сентябре месяце, бывши на источнике, я не решился искупаться, несмотря на теплую погоду, о чем по возвращении домой я и сокрушался, утешая себя только тем, что в следующую поездку обязательно искупаюсь; но поездка вторая оказалась не летом, как я предполагал, а в суровую зиму, при морозе в 20 с лишком градусов. Выпив стакана два чаю, меня стало сильно клонить ко сну, хотя времени еще было только около 9 часов вечера. Думая, что сон берет свое, так как несколько проведенных ночей вывели из колеи обычной жизни, и предполагая встать к заутрени, в 2 часа ночи, я тотчас же погасил огонь и лег спать. Вдруг просыпаюсь с сильной головной болью и чувствую ужаснейший озноб, кроме того, глотать не могу, сильная боль в горле, начался кашель и колотье в левом боку. Было совершенно темно, засветил кое-как свечку и посмотрел на часы, думая, что далеко уже за полночь, а оказалось только 10 часов вечера, следовательно, через один только час произошла какая перемена! Страшно захотелось пить, а самовар еще не совсем остыл; кое-как налил стакан и выпил, но согреться не могу; начал одеваться и, одевшись, снова лег на кровать, закрывшись двумя одеялами; заснул на полчаса, — опять та же история; надел уже шубу, но и та не согревает. Стало очень жутко, тем более, что три года тому назад я был болен крупозным воспалением легких, которое начиналось точно так же, как чувствовалось теперь, и явилась сильная тоска о родине, о детях и жене, которых вызвать сюда невозможно было, да и домой ехать далеко и больному страшно, тем более 60 верст до железной дороги. Чего-чего я не передумал за эту ночь, только и просил Бога и преподобного Серафима о том, чтобы дожить до утра и затем доехать до Арзамаса, предполагая оттуда дать телеграмму домой и вызвать кого-нибудь из родных. Просыпаясь почти через каждые полчаса, я около семи часов утра пригласил к себе в номер заведующего гостиницей №1 отца Владимира, которому и объяснил свое тяжелое положение и просил послать за своим ямщиком Николаем, чтобы тот к 10 часам подал лошадей — ехать в Арзамас. Батюшка Владимир пристально на меня посмотрел и сказал: хотя и видно, что вы сильно больны, но не надо падать духом, ведь сюда большею частию и ездят больные, дабы помолиться и по вере своей получить исцеление, а вы сразу же и решили ехать домой; нет, лучше поезжайте на источник да искупайтесь, вся ваша болезнь и пройдет и поедете домой совершенно здоровым; а сейчас я принесу вам водицы из источника, покушайте ее, — и ушел.

Разговор этот на меня сильно воздействовал, и началась во мне борьба с двух сторон: с одной — что, вполне веруя в целебность источника, следовало немедленно отправиться на источник и искупаться, а с другой — сильное болезненное состояние при возвышенной температуре, и в такой мороз купанье могло быть сильно рискованным. Но раздумывать долго не пришлось, вскоре пришел о. Владимир и принес воды из источника целый стакан и еще раз советовал как можно скорее ехать на источник. Выпив несколько глотков воды из источника, я почувствовал, как будто стало немного лучше, но тотчас же явился ямщик Николай и спрашивает насчет лошадей, и смотрит на меня как-то особенно пристально; я ему ответил, чтобы лошади были поданы к 10 часам утра, и мы поедем или на источник, а может быть, и прямо в Арзамас. Затем я лег опять на постель; стало сильно знобить; немного погодя ударили в колокол к поздней обедне, и я, подумав, решил сходить в церковь помолиться. Одевшись с большим трудом и кое-как спустившись с лестницы, я потихоньку добрался до собора. Пришел я во время чтения св. Евангелия и стал около скамеечки; с большим трудом простояв обедню, пошел в номер, думая все дорогой, купаться ли, или не купаться на источнике, и становилось особенно страшно то, что в это время в Сарове богомольцев было немного, а знакомых никого и приходилось ехать на источник одному, а во время купания в болезненном состоянии все могло случиться. Придя в номер, сильно изнемогая, я присел и вскоре же услыхал стук в дверь; попросил войти. Увидал молодого послушника лет под тридцать и спросил, чего ему надо. Он ответил, что услыхал о моем намерении ехать на источник, и попросил меня взять его с собой; я этому очень обрадовался и говорю, что очень рад спутнику, и спрашиваю причину его поездки. Он ответил, что его взяли на войну и завтра он отправляется; затем он, сказав, что, как подадут лошадей, он за мной зайдет, вышел из номера. Видя в сем последнем обстоятельстве прямо указание Божие, я тут же решился ехать на источник и искупаться.

Ждать пришлось недолго, лошади были поданы, и спутник мой явился, но болезнь моя стала усиливаться, так что без посторонней помощи обойтись я уже не мог. Надев аа меня шубу, молодой послушник взял меня под руку и помогал мне спуститься по лестнице, затем посадил в кибитку, и мы поехали. Дорогой он мне что-то говорил, но я не мог расслышать, чувствовал себя совсем плохо, меня страшно знобило. Между тем, вспомнив, что мне нужно было приобрести несколько бутылочек для водицы из источника преподобного Серафима, которые хотелось привезти домой, я, приехав на источник, первым делом и обратился к заведывающему купальнями монаху с этой просьбою. Он вместо ответа спросил меня, зачем я приехал, то есть буду купаться или нет. На это я ответил, что купаться буду, и на мой ответ он тотчас же сказал:

— Идите купаться, а бутылочки вам будут готовы.

Войдя под руку с послушником в купальню, я увидел первую комнату, то есть раздевальную, очень большую, светлую, около стен мягкие скамеечки, и совершенно теплую, а из этой комнаты ведет дверь на самый источник; когда я отворил дверь и шел еще в шубе, то казалось, что на источнике нисколько не теплее, чем на улице, и пол чугунный; нужно было спуститься вниз по чугунной лестнице. При помощи послушника в раздевальной я разделся и пошел с ним вместе по чугуну и под руку кое-как спустился вниз; это была такая минута, что и вспомнить страшно, но, видно, Бог и преподобный Серафим подкрепляли меня. На источнике ныне устроено так, что по стенам проведена проволока, а в стене сделаны отверстия, и если подойти к одному из них и натянуть проволоку, то вода хлынет из источника и всего окатит с головы до ног. Но так как у меня был сильный жар, то послушник посоветовал мне сначала помочить голову и обтереть тело и начать понемногу натягивать проволоку. Я было начал обтираться, но вижу, что силы слабеют и продолжать обтирание я больше не в состоянии, попросил его сильнее натянуть проволоку, и, перекрестившись, подошел к самому отверстию; вода хлынула, и я был окачен с головы до ног, сейчас же подошел вторично и, снова перекрестившись, дал знак, чтобы опять натянуть проволоку, и опять окатился с головы до ног, но, почувствовав сильную в голове боль, все-таки попросил в третий раз натянуть проволоку и, с замиранием сердца в третий раз перекрестившись, подошел к отверстию, и опять хлынула струя и окатила в третий раз, и затем уже как я взбежал по лестнице, хорошо и не представляю.

Пришел в себя я уж, сидя на диване, и первым долгом обратил внимание на красноту тела, которое было покрыто как будто сыпью, которая бывает во время болезни корью, но когда стал вытираться, то сыпь стала проходить, а оставалась одна краснота и чувствовалось так тепло и приятно; затем вижу, что как будто свет стал другой и в глазах нет того тумана, который был при входе в купальню; стал глотать и чувствую, что боли в горле нет, да и дышать стало легко, не чувствую колотья в левом боку, только голова несколько тяжела и сильная слабость, как бывает при выздоровлении от сильной боли, но зато бодрость духа замечательная. Немного погодя пришел из купальни мой спутник (он обливался после меня еще несколько раз), чтобы помочь мне одеться, но я уже почувствовал собственные силы и не допустил помогать мне. Одевшись, прошелся по комнате совершенно бодро, как будто и болен не был, и тут же возблагодарил Господа и Его угодника преподобного Серафима за полученную милость.

Надев шубу, я отправился с послушником за заказанными бутылочками с водицею из источника; бутылочки уже были готовы; взял их я уже самостоятельно, сел в кибитку и вместе со своим спутником поехали. Когда подъехал к гостинице, то свободно вышел из кибитки и быстро взошел по лестнице в номер, и чувствовалось, как будто и болезни никакой не было; хотел было сейчас же пить чай, но, подумавши хорошенько, решил прежде чаепития отправиться в холодный собор к преподобному Серафиму. Придя в собор, попросил отслужить молебен с акафистом преподобному Серафиму и затем, приложившись к святым его мощам, вернулся в номер совершенно здоровым — и какая в ночь накануне этого дня была тоска, которую я испытал только раз в жизни, — такая же была теперь радость, какую, можно сказать, также испытал по исцелении от постигшей меня болезни единственный раз в жизни. Да, это истинно:

"Дивен Бог во святых Своих!"

Немного отдохнув и попивши чаю, я стал писать домой письмо об этом знаменательном в моей жизни случае и хотел отправить в тот же день, но подумал, как-то еще ночь пройдет, — и отложил отправку письма до следующего дня, то есть до 4 января. Вечером лег спать в 11 часов и проснулся в 7 часов 4 января совершенно здоровым и бодрым и, еще раз возблагодарив преподобного Серафима, докончил свое письмо и отправил домой.

В тот же день в первом часу я выехал в Арзамас, а переночевав там, отправился в Нижний, Москву и Либаву. Повидавшись с братом и поговоривши о впечатлениях, вынесенных мною из Сарова, и пожелав ему с надеждою на Бога и преподобного Серафима возвратиться с войны невредимым, поехал обратно домой, куда и явился 14 января совершенно здоровым, бодрым и обновившимся душою и телом. Да, дивны дела Твои, Господи!

Но вот прошел уже год с того времени, как я возвратился после второй поездки в Саров, — и опять так и тянет туда и стремишься всей душой как можно поскорее побывать там и поклониться преподобному Серафиму. Да и как же не стремиться и не возблагодарить преподобного Серафима за спасение жизни брата моего, участвовавшего в Цусимском бою 14–15 мая 1905 г. и возвратившегося в Россию совершенно невредимым! Тяжелые дни были во второй половине мая 1905 г., когда весть о гибели нашего флота облетела всю Россию, и спустя только 10 дней после боя я узнал, что брат мой жив, и возблагодарил Господа Бога, что услышал Он нас грешных и чрез заступничество преподобного Серафима утешил нас.

За все время нахождения брата моего в плену я получил от него только одно письмо, в котором он сообщает, что "нас спас только Один Господь Бог", — вот его подлинные слова из письма.

Ныне, когда он возвратился в Россию (9 декабря 1905 г.), я навестил его в Кронштадте и, побеседовав с ним, узнал следующее: в течение суток крейсер "Владимир Мономах" перенес девять минных атак и затонул на глубине 60 сажен, оставив на дне морском лишь двух человек, раненых же было пять человек, остальные остались живы и невредимы (всей команды было около 500 человек). Возвращаясь домой в Россию в такое тревожное время внутренней неурядицы, в дороге пришлось много пережить, переиспытать и даже подвергаться опасностям для жизни, но Милосердный Бог, опять-таки по заступничеству преподобного Серафима, спас брата, и очень отрадно было слышать от него, что привезенный мною ему из Сарова в Либаву образок преподобного Серафима он успел, при потоплении крейсера, взять с собой, жить с ним в плену и под охраною его возвратиться домой. Да, еще раз повторяю: дивны дела Твои, Господи! Дивен Бог во святых Своих!

Анатолий Попов

Вологда

31 января 1906 г.