Преподобный Гавриил (Зырянов) Седмиозерный (1844-1915)

Преподобный Гавриил в юности был послушником в Оптиной пустыни. Оптинские старцы преподобные Амвросий, Иларион, Исаакий, старец Мелхиседек и другие сформировали и воспитали в будущем подвижнике дух иноческого смирения, дух кротости и трепетной любви к Богу. Старцу довелось подвизаться во многих обителях, но он всегда помнил Оптину пустынь и ее великих подвижников.

Заболев в Седмиозерной пустыни, где он подвизался, тяжким и внезапным недугом, старец был пострижен 5 октября 1892 года в схиму и в борьбе с телесными скорбями снискал особую благодать Божию. Пять лет был прикован преподобный Гавриил к постели тяжкой своей болезнью, о которой он вспоминал в течение всей последующей жизни с величайшим умилением. Сначала его положили на левый бок: в этом положении он пролежал полтора года, не вставая и не поворачиваясь, потом положили на правый бок, и на нем старец тоже пролежал полтора года; и, наконец, на спине лежал еще два года.

В продолжение первых трех лет старец был еле жив и умирал каждый день по три, по пяти и более раз от слабости сердца. Но духом он был весьма бодр и радостен. Он видел, что Господь дает ему не только болезнь, но и силу переносить страдания — терпеть болезнь, как средство к очищению грехов, и потому старец радостно принимал болезнь как дар Божий, как послушание и дело, которое дается ему ко спасению души и славе Божией. Он радовался тому, что уже невозможно более грешить, что устранен от всякой суеты и пристрастия...

Когда старец мог подниматься на своей постели и немного сидеть, доктор стал разрешать прием посетителей. Сначала их было немного — главным образом свои же братия и ближайшие крестьяне. Но количество их постепенно стало возрастать до такой массы, что отцу Гавриилу пришлось даже перегородить двери в свою комнату особой решеткой, чтобы народ не мог теснить его. Один раз от напора народа сзади и из коридора, передние так стали теснить старца на его постельке, что чуть не задавили его. После этого случая и сделали решетку. Народ приходил к ней, слушал слова старца или его ответы на отдельные вопросы, принимал благословение и уходил. Возле кельи старца всегда была теперь толпа. Но он начал уставать от разговоров и тогда стал раздавать посетителям листочки религиозно-нравственного содержания. Эти листочки он обычно клал под свою подушку и, не выбирая, давал как раз тот, какой по содержанию подходил к духовным нуждам вопрошавшего.

Старцу не хотелось смотреть на приходящих к нему — он боялся отвлечения от боголюбия; поэтому он говорил с ними, стараясь не открывать глаз. Но хотя посетители и молчали, — мысли их слышались старцу, как разговор с ним. Когда такой случай произошел в первый раз, посетители пришли в испуг и изумление, а старец все продолжал отвечать на их мысли: те даже заплакали. И отец Гавриил стал догадываться, что они не говорят потому уже только, что когда откроет глаза, — видит, что уста их не шевелятся, а между тем слова их он продолжает слышать. После такого случая старец стал остерегаться открывать свой дар людям, и прежде чем отвечать, внимательно приглядывался, действительно ли его спрашивают словами. Таких случаев было немало.

В стремлении иметь чистоту сердца и поддерживать ее, отец Гавриил все время старался припомнить свои прежние грехи, каялся в них духовнику и часто приобщался святых Христовых Тайн. От этого он всегда чувствовал себя бодрым, жизнерадостным и свободным от всего мирского. Одновременно и здоровье постепенно прибывало. Старец мог уже сам подыматься и сидеть в постели, мог читать книги и писать.

Как-то, сидя в постели, старец читал житие преподобного Серафима Саровского. К концу чтения книги пришла ему мысль: «Если бы угодник Божий помог мне встать и ходить, — заказал бы я написать икону с него на кипарисной доске!» — и потом, продолжая чтение, забыл об этом. Докончил книгу о преподобном Серафиме, закрыл ее и без всякой мысли, как бы в забытье, встал на ноги и отнес книгу в моленную комнату, положил ее на место с прочими книгами и таким же образом вернулся к постели. И тут только он как бы очнулся, заметил, что он — на ногах, а ведь до этого пять лет не вставал!.. Но все же от ходьбы утомился и, лежа, не переставал удивляться, как это он один — без посторонней помощи мог встать и отнести книгу? — и тут же вспомнил о своем желании написать икону преподобного Серафима. Однако, как написать? — Угодник Божий еще не был прославлен.

Своим затруднением на этот счет старец поделился с отцом Виссарионом, и тот дал благой совет: написать икону явление преподобному Серафиму Матери Божией с мученицами-девами: — вот тут-де будет изображен и сам преподобный Серафим. Старец так и сделал; потом икона эта всегда была его келейной.

Со страхом и благоговением принял отец Гавриил в 1902 году настоятельство в Седмиозерной пустыни. Сознавая всю ответственность за спасение братии и за благоустройство обители, он всегда старался иметь пред глазами святые примеры Оптинских настоятелей: преподобного Моисея и преподобного Исаакия и подражать им в мудром сочетании духовного преуспеяния братии с внешним порядком и благополучием.

К заботам и трудам по хозяйству старец присоединил еще труды по духовному воспитанию братии и обращавшихся к нему за наставлением мирян. Братии он никогда не отказывал в беседах и исповеди, ибо многие по-прежнему желали иметь его своим духовником. А духовным детям своим не монастырским он часто писал глубоко назидательные письма.

К этому времени старец был известен уже далеко за пределами родной епархии. Среди высоких покровительниц, почитательниц, а позже и духовных чад старца была и преподобномученица великая княгиня Елисавета, которая почти ежегодно посещала пустынь, неопустительно бывая на всех монастырских службах.

По наветам недоброжелателей старец был отстранен от настоятельства, и когда игумен Иувеналий — он устраивал тогда Елеазарову пустынь (недалеко от Пскова) и очень нуждался в мудром наставнике-старце — позвал преподобного Гавриила, тот согласился.

Старец не мог молиться в древнем каменном монастырском храме, простужался, болел, а осенью, когда началась сырость, вынужден был отказаться от присутствия при церковном богослужении. Взамен этого он стал усиленно заниматься молитвой Иисусовой. И прежде он всегда, можно сказать, — «дышал» ею, других обучал и даже написал и напечатал целое поучение о ней. Но здесь он стал заниматься ею с особенным трудом и усилием, поставил себе задачей — по четкам проходить ежедневно по двенадцать тысяч молитв: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Помимо этого он неопустительно вычитывал положенные по уставу святой Церкви службы. При этом он никогда никому не отказывал в беседе или даже в простом разговоре, принимал приходивших к нему богомольцев, писал письма, читал Псалтирь, Святое Писание и творения святых отцов.

Вскоре почитатели старца выстроили ему на территории пустыни домик — уютный, удобный, светлый, достаточный для самого старца и его келейников.

Поселившись в нем, батюшка к прежнему молитвенному деланию теперь настоящим образом присоединил еще духовное руководство народа, обращавшегося к нему все в большем количестве, так как молва народная стала быстро распространять весть о приезде нового старца-схимника.

Невозможно передать всего содержания бесед, советов, наставлений, которые были преподаны старцем. Удивительно, как иногда в совершенно простых словах, по виду обычных и не обращающих на себя внимания, он высказывал какую-нибудь истину, и слова эти на вопрошающего производили могущественное действие: то приводили в слезы умиления, то в страх, то к разумению пути спасения; то в полное благонадежие при совершенной безнадежности и кажущейся безвыходности жизненного положения. Бывало скажет старец: «Надейся на Бога... — Господь не оставит!» — и этого уже было довольно, ему верили, воскресали духом и утешенные возвращались домой. И обстоятельства жизни, действительно, поправлялись.

Было много случаев, что старец, не дожидаясь письма, сам писал кому-либо в тревоге и заботе — и всегда потом оказывалось, что его письмо было уже ответом на тягостные недоумения или скорбные чувства и потому поспевало как раз вовремя, приносило разрешение сомнений и утешение.

Однако, должно сказать, что старец всячески старался замаскировать свое прозорливое «чувство», то как бы шуткой, то обращая все в дело «простое» и «обыкновенное». А между тем ему хорошо было известно состояние души, — он как бы читал в открытой книге. Один раз человек, близкий ему, согрешил и только что хотел было открыть уста, поведать старцу о своем падении, а старец уже говорит: — «Я знаю!» — «Как так?» — «Да так... — я чуток на эти вещи-то». И потому на исповеди он иногда помогал своими вопросами, как будто вперед знал об определенных грехах.

Духовные дети и почитатели старца видели, как трудно ему самому вычитывать все церковные службы, и вместе чувствовали (хотя старец ничего не говорил), что в большие праздники ему хотелось бы самому послужить литургию, а между тем ходить в собор и выстаивать там длинные службы он уже не имел силы. Поэтому в начале 1910 года явилась мысль — устроить для него домовую церковь, в которой он мог бы всегда сам послужить или вообще иметь утешение от церковной службы.

Решено было к одной из комнат пристроить с восточной стороны деревянный сруб-алтарь. Деньги на строительство дала преподобномученица великая княгиня Елизавета. Она же пожертвовала иконы в иконостас (рисунок которого был сделан по ее мысли и под ее же наблюдением), подсвечники, облачение на престол и жертвенник и облачение для самого старца. На освящение храма съехались многие духовные дети старца, в числе их были — преподобномученица великая княгиня Елизавета и преосвященный Иннокентий.

К старцу каждое лето стекались многочисленные богомольцы и гости. С первых чисел мая и до конца августа в домике у старца было полно их, особенно в последние четыре-пять лет. Тут были и академики (владыки, архимандриты, иеромонахи, студенты, чиновники, священники), и люди высшего круга, и простецы, и дамы, и барышни, и купцы, и монашки из разных монастырей и притом — целыми группами, семьями. Никто, конечно, не считал, сколько перебывает за лето народу и гостей, но бывшим у старца известно, что несколько лет подряд за стол у него садились от десяти до восемнадцати человек.

Каждый год приходили к старцу монахини и послушницы из Псковских женских монастырей. Бывало, собирались целыми клиросами, со своими нотами и регентшами, и тогда в старцевом храме шла служба за службой: певчие говели и сами себе пели всенощные и обедни.

С 1912 года старец стал заметно слабеть.

Все чаще он заговаривал о своей смерти. Духовные дети его принимаются плакать и умолять — еще пожить, хотя бы ради пользы их спасения. Батюшка как бы не мог отказать:

— Да... вас-то мне жаль, — так жаль, что и высказать не могу!

Когда в июле 1914 года началась война, старец был сильно встревожен. Все дальнейшие события он переживал как-то особенно напряженно. Но вот пошла полоса тяжелых военных неудач 1915 года. Много стало осиротевших, вдов и скорбящих о потере близких. Старец сочувствовал им всей душой, болел за них, молился, — но что же он мог сделать? Эта масса горя как-то придавила его. Он изнемогал от неутешных жалоб людей, искавших его утешения и поддержки. Жалостно было смотреть на него, — ибо сил у него не хватало.

Военные тревоги, приближение фронта и полное нездоровье старца побудило его духовных чад просить о переезде куданибудь из пустыни. Старец сам выбрал Казань и 24 августа уехал туда с двумя своими келейниками. В этом городе он и отошел ко Господу 24 сентября.