ЭПИЧЕСКИЕ КНИГИ РАЗДЕЛА НЕВИИМ («ПРОРОКИ»)

Вторая часть гигантского триптиха, каким является ТаНаХ, носит название נכיאים <Невиим> — «Пророки», которые в свою очередь делятся на Первых (Ранних) Пророков и Последних (Поздних) Пророков. Хронологически эти тексты являются прямым продолжением текстов Торы и с точки зрения внутренней логики священного канона мыслятся как дополнение и исполнение того, о чем говорили тексты Пятикнижия, но исполнение, связанное с бесконечно трудным путем — путем отступления от Завета и непременного возвращения к нему, путем побед и поражений духа. И хотя говорят эти тексты о более близкой к нашему времени и иногда достаточно хорошо документированной истории (а некоторые из них и прямо являются историческими хрониками), самое важное в них — не история фактов, а история духа, метаистория. Главным критерием истины в этой системе отсчета по-прежнему остается одно: ходил человек пред лицом Господа или не ходил, выполнял Его заповеди или нет. Поэтому и известные исторические личности, цари и вельможи интересуют библейских повествователей прежде всего как люди, а их государственные деяния являются лишь проекцией их нравственности.

Открывают раздел «Пророки» хроникально-эпические тексты, хронологически охватывающие период с конца XIII по VI в. до н. э. — от прихода израильтян в Землю Обетованную до гибели Северного Израильского, а затем и Иудейского царства и Вавилонского пленения. Это Книга Йегошуа бин Нуна (Иисуса Навина), Шофтим (Судьи, или Книга Судей Израилевых), 1-я и 2-я Книги Шемуэля (Самуила), они же — 1-я и 2-я Книги Царств, 1-я и 2-я Книги Царей (3-я и 4-я Книги Царств). В иудейской религиозной традиции они носят название Невиим Ришоним (Первые Пророки) в отличие от пророческих книг — Невиим Ахароним (Последних Пророков). В Первых Пророках, действительно, важную роль играют пророки — последователи Моисея, великого пророка, принявшего Синайское Откровение. Они являются героями этих текстов, а некоторые из них считаются их авторами (например, пророк Самуил — автором Книги Судей и 1-й и 2-й Книг Самуила[272]). Но это авторство, несомненно, легендарное (первыми авторами в древнееврейской литературе, чье авторство не вызывает сомнения, будут письменные пророки).

Книга Иисуса Навина как образец библейского воинского эпоса

Книга Йегошуа бин Нуна тесно примыкает к Пятикнижию, является прямым его продолжением. Йегошуа бин Нун — лицо вполне историческое: он явился преемником пророка Моше, тем, кому суждено было привести израильтян в Землю Обетованную. Согласно преданию, первоначально он носил имя Ѓошуа (Ошуа), но после того, как Моисей возложил на него великую миссию (это описано в текстах Торы), оно изменилось на Йеѓошуа, что означает «Господь-в-помощь», или «Помощь [от] Господа», или «Спасение от Господа» («Спасение Господне»). Однако Йеѓошуа бин Нун — не столько пророк, сколько талантливый полководец, суровый вождь и воспитатель народа. Книга Иисуса Навина посвящена завоеванию Ханаана, время ее действия — конец XIII в. до н. э. Само завоевание Земли Обетованной представлено в ней как событие достаточно стремительное, связанное с несколькими крупными сражениями и завершившееся в течение пяти лет (см. Иис Нав 14:7, 10). Внебиблейские исторические свидетельства (например, «Стела Мернепта») также подтверждают, что это произошло примерно в течение пяти лет. Однако столкновения с многочисленными ханаанейскими племенами происходили и в эпоху Судей. Сами же сражения и победы, как свидетельствуют исторические факты[273], сильно преувеличены в народном воображении. Подлинно историческое сливается в этой книге с легендарно-эпическим. В реальности Йеѓошуа бин Нун, пытаясь сохранить совсем немногочисленный народ, пришедший в лоно и технически и материально более развитой цивилизации, вел своих людей по наименее укрепленным районам Ханаана. И в эти времена, и в более поздние, когда израильтяне начали доминировать в Палестине, не происходило полного уничтожения живших там семитических племен: постепенно шел процесс их слияния в единый этнос. Но тем острее встал вопрос о сохранении островка Единобожия в море язычества.

В центре Книги Йеѓошуа бин Нуна — сражения и воинские подвиги, поэтому по жанру она представляет собой героический воинский эпос. Но при всем типологическом сходстве с образцами этого жанра в других литературах (например, шумерские героические сказания, аккадский «Эпос о Гильгамеше», «Илиада» Гомера, средневековые европейские эпические произведения — ирландские саги о Кухулине, англосаксонский «Беовульф» и т. д.) есть и существенное отличие, связанное с тем, что этот воинский эпос входит в Священное Писание. Если обычно в героической эпопее определяющим является пафос индивидуального героизма, поиски личной славы (так, стремясь создать себе имя, отправляется в поход на Хумбабу Гильгамеш; в поисках бессмертной славы с радостью соглашается принять участие в походе ахейцев под стены Трои Ахилл), то в тексте Танаха нет самоцельного любования геройским подвигом как таковым. Все, что происходит, свершается с Божьей помощью (хотя и при непременном ответном усилии человека) и во имя Господне, свершается не силой физической, но силой духа. В самые же драматически напряженные, кульминационные моменты происходит чудо, которое осмысливается как участие Бога в истории, Его присутствие в ней.

Первое чудо, происходящее в Книге Иисуса Навина, и первое знамение покровительства Бога — переход через Иордан, когда воды реки остановились стеной и народ посуху перешел на другой берег. Но свершается это чудо лишь после того, как левиты, несущие Ковчег Завета, по зову вождя вступают в бурные воды Иордана. Чудо невозможно без усилий самих людей, способных сделать первый шаг. Этот эпизод перекликается со знаменитым эпизодом перехода через Чермное (Тростниковое) море в Книге Исхода.

Еще одно знаменитое чудо происходит при осаде города Йерихо (Иерихона) — одного из древнейших, как полагают историки, городов на земном шаре (время его основания — 8-7-е тыс. до н. э.). Город оказался совершенно неприступным, и тогда Йегошуа бин Нун прибегнул к особого рода магическим действиям: по его указанию народ в полном молчании семь дней подряд обходит стены Иерихона, неся впереди Ковчег Завета. На седьмой день этот обход повторяется семь раз (неслучайно здесь фигурирует сакральное число семь), а затем по знаку полководца народ трубит в ритуальные трубы и восклицает единым восклицанием, и от мощного звука рушатся стены города (отсюда — «трубы иерихонские»): «Народ воскликнул, и затрубили трубами. Как скоро услышал народ голос трубы, воскликнул народ громким голосом; и обрушилась стена города до своего основания, и народ пошел в город, каждый с своей стороны, и взяли город» (Иис Нав 6:19; СП).

При раскопках археологи обнаружили, что стены древнего Иерихона действительно рухнули почти в один момент. Быть может, действие локального землетрясения, ведь это район повышенной сейсмической опасности? На это нет ответа. Принято считать, что именно громкий звук иерихонских труб заставил рухнуть неприступные стены. Но внутренняя «логика» чуда в ином: сила, воздействующая на прочный камень стен, — сила могучего, единого духовного усилия и сила, связанная с Ковчегом[274], в котором пребывает Слово Божье.

Итак, силой духа и Словом Божьим одерживались победы (как Словом сотворялся мир). Это прекрасно понимали и понимают поэты:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Свое, тогда

Солнце останавливали Словом,

Словом разрушали города.

(Н. Гумилев. «Слово»)

В строках Н. Гумилева — воспоминание еще об одном знаменитом чуде, описанном в Книге Иисуса Навина и связанном с силой Слова — не только Божьего, но и человеческого. Оно произошло под городом Гивон (Гаваон) в долине Айялон (долине Оленей). Шла битва Йегошуа бин Нуна с пятью ханаанейскими царями. Хотя силы были неравны, Израиль одерживал победу, ибо, как говорит текст, «Господь сражался за Израиля». Но израильтянам не хватило дня, чтобы окончательно разгромить врага. И тогда Йегошуа обратился к Богу с дерзкой просьбой — задержать солнце и луну, остановить их над долиной Айалон[275]: «Иисус воззвал к Господу в тот день, в который предал Господь Аморрея в руки Израилю, когда побил их в Гаваоне, и они побиты были пред лицем сынов Израилевых, и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Айалонскою! // И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. <…> // И не было такого дня ни прежде, ни после того, в который Господь так слышал бы глас человеческий. Ибо Господь сражался за Израиля» (Иис Нав 10:12–14; СП).

В оригинале вместо слова «воззвал» стоит «воспел». Действительно, Йегошуа воспел Господу (или пред Господом): сама просьба и ее результаты изложены в подлиннике стихами и представляют собой осколок древней героической песни:

«Солнце, над Гаваоном встань,

и Луна — в долине Айалон!» —

Тогда Солнце сдержало бег

и остановилась Луна…

(Перевод С. Аверинцева)[276]

Согласно данным У. Олбрайта, значительные фрагменты Книги Иисуса Навина представляют собой и по содержанию, и по форме запись древних эпических песен и сказаний, близких по своему возникновению ко времени описываемых событий (не случайно в тексте книги упоминается некая Сэфер га-Йашар — Книга Праведного, на которую ссылается древний повествователь; см. Иис Нав 10:13). Окончательная же запись книги произведена около 900 г. до н. э.

Йегошуа бин Нун предстает в книге как устроитель жизни народа и законодатель, как суровый ревнитель веры. Он распределяет, согласно указаниям Господа и пророка Моисея, землю между двенадцатью коленами Израилевыми, и только колено Леви, как и было указано в Торе, не получает надела, ибо удел левитов — священников и их помощников — служение Богу: «Господь, Бог Израилев, Сам есть удел их, как Он говорил им» (Иис Нав 13:33; СП).

В последний раз Йеѓошуа бин Нун предстает перед народом, когда ему исполняется сто десять лет и он чувствует, что приближается его последний час. В этот последний час он и дает наказ старейшинам народа твердо держаться Закона, данного пророком Моше, хранить верность Господу: «Вот, я ныне отхожу в путь всей земли. А вы знаете всем сердцем вашим и всею душею вашею, что не осталось тщетным ни одно слово из всех добрых слов, которые говорил о вас Господь, Бог ваш. // Но как сбылось над вами всякое доброе слово, которое говорил вам Господь, Бог ваш, так Господь исполнит над вами всякое злое слово, доколе не истребит вас с этой доброй земли, которую дал вам Господь, Бог ваш. // Если вы преступите Завет Господа, Бога вашего, который Он поставил с вами, и пойдете и будете служить другим богам и поклоняться им, то возгорится на вас гнев Господень, и скоро сгибнете с этой доброй земли, которую дал вам Господь» (Иис Нав 23:14–16; СП). А затем он собирает в Шхеме (Сихеме) весь народ, напоминая ему всю историю Израиля начиная с времен патриархов. Он предлагает народу суровый выбор — между цельностью воли и ее раздроблением, между любовью к Единому, Который заключил Завет с праотцем Авраамом, и изменами с сонмом иных, ложных богов, которым поклонялся еще Терах за рекой Евфрат: «Итак, бойтесь Господа, и служите Ему в чистоте и искренности; отвергните богов, которым служили отцы ваши за рекою и в Египте, а служите Господу. // Если же не угодно вам служить Господу, то изберите себе ныне, кому служить, богам ли, которым служили отцы ваши, бывшие за рекою, или богам Аморреев, в земле которых живете; а я и дом мой будем служить Господу» (Иис Нав 24:14–15; СП). Народ клянется сохранить верность Богу: «И отвечал народ и сказал: нет, не будет того, чтобы мы оставили Господа и стали служить другим богам! // Ибо Господь, Бог наш, Он вывел нас и отцов наших из земли Египетской, из дома рабства, и делал пред глазами нашими великие знамения, и хранил нас на всем пути, по которому мы шли, и среди всех народов, чрез которые мы проходили» (Иис Нав 24:16–17; СП). После этого Иисус Навин обновляет с народом Завет: «И заключил Иисус с народом Завет в тот день, и дал ему постановления и закон в Сихеме» (Иис Нав 24:25; СП). Сцена всеобщего собрания народа Израиля и обновления Завета получила в европейской культуре название «Собор Иисуса Навина».

Иисус Навин остался в памяти поколений цельным, волевым, непреклонным, требующим моральной чистоты и верности Господу, напоминающим о свободе выбора и сопряженной с ней ответственности. Таким он предстает и в стихотворении Р.М. Рильке «Собор Иисуса Навина», в котором поэт акцентирует невероятное духовное дерзание героя, титанизм его личности:

Таков он был. Таков он был, старик,

в свои сто десять лет забытый всеми.

Кто б мог поверить, что он вновь возник?

Но вот он встал и опрокинул время.

Весь лагерь содрогнулся от удара:

«Что Богу скажете? Неисчислим

сонм ждущих вас богов. Предайтесь им,

и вас тогда постигнет Божья кара».

Потом, всей силой своего презренья:

«Мой дом и я — мы верность сохраним».

И хором все: «Нам знак яви к спасенью,

ведь тяжесть выбора раздавит нас!»

Но он, как встарь, ни говоря ни слова,

Поднялся в гору, молча и сурово.

Все видели его. В последний раз.

(Перевод К. Богатырева)

Йеѓошуа бин Нун как бы завершает собой эпоху цельности, эпоху титанов. Не случаен его суровый наказ народу: отныне вся его история будет представать как череда отпадений от Завета и покаянных возвращений к нему. И как всегда, в критическую минуту будут появляться люди, откликающиеся на зов Господа и берущие на себя ответственность. Об этом и повествует Книга Судей.

Героические образы Книги Судей

Сэфер Шофтим — Книга Судей Израилевых — представляет собой древнюю хронику с элементами героического воинского эпоса, ибо и здесь в центре внимания героические эпизоды сражений с врагами, периодически совершающими набеги на земли Израиля и отнимающими урожай. Вероятно, это одна из древнейших книг Танаха, о чем выразительно свидетельствуют ее язык и стиль. Время ее действия — XII–XI вв. до н. э., и к нему максимально приближено время фиксации текста книги (именно она содержит знаменитую Песнь Деворы — самый ранний известный нам образец древнееврейской поэзии).

Книга Судей построена как летопись правления судей, последовательно сменяющих друг друга. Однако в действительности такой строгой преемственности в их правлении не было. Судьи были племенными предводителями скорее в военное время, в годину испытаний. Народным сознанием они воспринимались как харизматические[277] лидеры, как вестники Самого Господа, посланные Им, чтобы спасать народ Израиля.

Живя бок о бок с ханаанеянами, израильтяне невольно усваивали многие языческие обряды, связанные с плодородием и земледелием. У них не было единого религиозного центра, как не было и единого государства. Ослабление религиозного единства, обособленность колен делали Израиль легкой добычей как для ханаанейских племен, так и для захватчиков извне. Из пустыни совершали набеги, отнимая урожай, кочевые племена — амалекитяне (амаликитяне), мидьянитяне (мадианитяне). Затем настало время завоевателей с запада — пелиштим (филистимлян)[278], принадлежавших к народам Эгейской культуры (египтяне называли их «народами моря»). Их опорной базой был Крит. Энергичные, хорошо вооруженные, знавшие добычу железа и изготовлявшие железное оружие, они очень скоро завоевали весь Ханаан (при этом усвоив многие религиозные традиции и обычаи ханаанеян) и обложили его непомерной данью.

Вся история этого времени видится библейскому повествователю в свете определенной теологической схемы (и сама эта схема говорит о высоте духа, готового искать вину в первую очередь в себе самом): Израиль грешит, впадая в идолопоклонство, за что Господь насылает на него врагов; но затем, когда народ начинает искренне раскаиваться, Господь посылает ему вождя-спасителя — судью. Галерея этих вождей и предстает в Книге Судей.

Древний текст свидельствует, что среди судей были и женщины. Один из самых ярких женских образов в Танахе — пророчица и судья Девора (или Двора, Дебора). Ее имя в переводе с иврита означает «пчела»; оно также связано, по-видимому, с глаголом давар — «говорить» — и указывает на ее пророческий дар. Авторитет Деворы изначально основан именно на пророческом даре. Она принимает тех, кто обращается к ней за советом, под особым ритуальным деревом — «Пальмой Деворы» (Суд 4:5) — на горе Эфрайима, между Рамой и Бет-Элем (как предполагают исследователи, такова была практика древних пророков, от которой впоследствии отказались, ибо именно у язычников были всяческие ритуальные и священные деревья). Час Деворы приходит тогда, когда особенно невыносимым становится двадцатилетнее иго Йавина (Иавина), царя города Хацор (Асор), задавившего израильтян своими железными колесницами. Видя полное запустение страны, Девора призывает к себе Барака (Варака), сына Авиноама из Кедеша (Кедеса), и от имени Господа повелевает ему возглавить народное ополчение двух колен — Нафтали (Неффалима) и Зевулуна (Завулона), обещая полную победу над врагом: «А Я приведу к тебе, к потоку Кишон, Сисру, военачальника Йавина, и колесницы его, и полчища его, и предам его в руки твои» (Суд 4:7). Но Барак колеблется и ставит условие: «Если ты пойдешь со мною, то я пойду, а если не пойдешь со мною, я не пойду» (Суд 4:8). Девора соглашается воодушевлять личным присутствием ополченцев, но обещает, что тогда и вся слава в этом сражении достанется женщине: «И сказала она: готова я пойти с тобой, только ведь не твоей будет слава на этом пути, которым ты идешь, ибо в руки женщины предаст Господь Сисру» (Суд 4:9).

Все случилось так, как предрекала Девора. Барак со своими воинами устроил засаду на горе Табор (Фавор) и в условленный час ринулся на войско Сисры (Сисары), которое остановилось в долине реки Кишон (Киссон). В страшном смятении побежали враги, и Сисра потерял свою колесницу и бежал пешим. Он попытался укрыться у Йаэли (Иаили), жены Хевера из племени кенийцев (кенитов), но, сделав вид, что радушно принимает Сисру, Йаэль убивает его, когда он укладывается спать в ее шатре, пронзив его в висок колом от шатра. (Как можно понять из контекста, Йаэль сочувствовала борьбе народа Израиля с язычниками; кенийцы впоследствии влились в общину народа Божьего.) Одержав победу, Девора и Барак поют песнь, полную бурного ликования и радости победы. Она прославляет Бога в образах, исполненных космической мощи, невероятной гордости от сознания Его силы, перед которой меркнет слава языческих богов и трепещут языческие цари:

Слушайте, цари, внимайте, вельможи:

я, Господу петь я буду;

петь буду Господу, Богу Йисраэля.

Господи, когда выходил ты от Сеира,

когда шествовал Ты с поля Эдомского,

земля тряслась и небо капало,

и облака сочились водою,

горы таяли пред Господом,

этот Синай — пред Господом, Богом Йисраэля.

(СуД 5:4–5. Перевод Д. Йосифона)[279]

Песнь славит также воинов-победителей и храбрую Йаэль; архаически-натуралистическая непосредственность в изображении действий и многочисленные повторы заставляют вспомнить шумерские героические песни и угаритские мифологические сказания:

Да будет благословенна среди жен Йаэль, жена Хевера Кенийца.

Из жен в шатрах да будет она благословеннейшей.

Воды просил он, молока подала она;

в чаще вельмож поднесла [ему] сливки.

Руку свою к колу протянула,

а правую руку свою — к молоту труженика

и ударила Сисру: разбила голову его

и поразила, и пронзила насквозь висок его.

У ног ее стал он на колени, пал, лежал;

у ног ее стал он на колени, пал;

где стал на колени, там и пал, сраженный.

(Суд 5:24–27. Перевод Д. Йосифона)[280]

Сорок лет после этой победы страна жила в благодатном мире. Но после смерти Деворы многие израильтяне вернулись к языческим обрядам, за что Господь отвернулся от них и предал на семь лет в руки мидьянитян и амалекитян. «И весьма обнищал Израиль от мадианитян и возопили сыны Израилевы к Господу» (Суд 6:6; СП). И тогда Господь посылает ангела к Гидону (Гедеону — его имя, возможно, связано с глаголом «крушить», «разрубать», ибо он разрушит жертвенник Баала). Будущий знаменитый герой в это время молотит пшеницу в точиле (виноградной давильне), чтобы скрыть ее от мидьянитян. Господь посылает Гидона спасти народ Израиля от врагов. Гидон возражает: «О Господи, как же мне спасти Йисраэля? Ведь семейство мое беднейшее в колене Менашше, а я младший в доме отца моего» (Суд 6:15). Однако Бог обещает свое покровительство Гидону и подтверждает это чудесным знамением. Так для героя начинается его собственный исход, преодоление самого себя.

В сказании о Гидоне больше всего черт богатырского эпоса. Как и шумерский Гильгамеш, Гидон собирает воинскую дружину, но цель его — не поиски личной славы или бессмертия, но спасение имени Господа и души народа. Кроме того, библейский повествователь подчеркивает, что победы одерживаются не силой, но избранничеством, помощью Господа. Так, Господь велит отослать по домам всех боязливых из собранного Гидоном тридцатидвухтысячного отряда. Остаются десять тысяч воинов, которые подвергнуты архаическому испытанию, возможно, отражающему древний обряд инициации — посвящения в члены воинского коллектива: отобраны те, кто лакал воду языком, как лакает пес (Суд 7:2–7). С маленьким отрядом из трехсот воинов Гидон совершает ночное нападение на лагерь врага, оглашая воздух звуком трехсот шофаров и кличем: «Меч Господа и Гидона!» (Суд 7:18). Враг беспорядочно бежит, а воины Гидона преследуют его, одерживая полную победу.

Гидон был первым, кому израильтяне предложили быть царем, почувствовав в нем сильную руку и поняв, что централизованная власть лучше защитит их от внешних врагов. Показателен ответ Гидона: «…ни я не буду владеть вами, ни сын мой не будет владеть вами, один Господь пусть владеет вами» (Суд 8:23). Этот ответ подтверждает, что с точки зрения духовных вождей и учителей Израиля истинным общественным устройством является союз верных, для которых Господь — высший авторитет. Светская власть, не опирающаяся на волю Бога, не имеет сакрального обоснования (неслучайно Моисей в своем Законе не дал никакого описания политического устройства общества).

После смерти Гидона его побочный сын Авимелех предпринимает попытку узурпации власти. Сговорившись с жителями Шхема, он убивает в Офре всех своих братьев, кроме одного — Йотама (Иофама), которому удалось скрыться. Три года Авимелех тиранически царствовал над Израилем, пока Господь не послал ему кару: Он восстановил жителей Шихема против Авимелеха (точнее, те наконец поняли, кто ими управляет), и тот был смертельно ранен обломком жернова, который метнула одна из женщин при осаде крепости Тевец. Боясь позорной смерти, Авимелех приказывает своему оруженосцу добить его мечом.

Эпизод с Авимелехом звучит как грозное предостережение в преддверии начинающейся эпохи Царства: опасно, когда власть сосредоточена в руках одного, далеко не самого лучшего; опасно, когда в борьбе за власть используются любые средства. С грустью и горечью отмечает повествователь непамятливость и неблагодарность народа, которые ведут к новым бедам: «И не сделали добра дому Йеруббаал[281]-Гидона, подобно тому добру, которое он сделал Йисраэлю» (Суд 8:35).

После смерти Авимелеха спасали Израиль и были судьями Тола (Фола) из Шамира и Йаир (Иаир) из Гилеада, или Гильада (Галаада). Но после их правления вновь впали израильтяне в страшный грех: «И опять стали сыны Йисраэля делать злое пред очами Господа, и служили Баалам, и Астартам, и божествам арамейским, и божествам цидонским, и божествам моавитским, и божествам сынов Аммона, и божествам филистимским; и оставили Господа, и не служили Ему» (Суд 10:6). И тогда Господь предает Свой народ в руки филистимлян и аммонитян, и они восемнадцать лет притесняют Израиль. Когда существование становится совсем невыносимым, народ обращается к Богу с покаянием: «Согрешили мы пред Тобою» (Суд 10:10; СП). Но гнев Господа так велик, что Он советует им обратиться лучше к тем богам, которым служили. Однако велики страдания и велико раскаяние народа: «Согрешили мы; делай с нами все, что Тебе угодно, только избавь нас ныне» (Суд 10:15). И сердце Господа не выдерживает, ведь Он — воплощенная справедливость и милосердие: «И опечалилась душа Его из-за страданий Израиля» (Суд 10:16). И тогда приходит время судьи Йифтаха (Иеффая) спасать свой народ от аммонитян.

Сказание об Иеффае и его дочери, занимающее 11-ю главу Книги Судей, имеет самостоятельный и законченный характер. Оно находит определенную типологическую параллель в греческом мифе об Агамемноне и Ифигении, которую отец по велению богов должен принести в жертву, на что она добровольно соглашается. Но в тексте Танаха к трагедии приводит не воля Бога, но необдуманность поступков самого человека. Сказание говорит не только о жертвенности и героизме, но и предупреждает о недопустимости поспешных и необдуманных обетов перед Господом.

Иеффай, «человек храбрый» (Суд 11:1), был сыном Галаада и блудницы. Родные братья — законные сыновья Галаада — изгнали Иеффая из города, и он долго жил на чужбине, в земле Тов. Но когда пришли тяжкие времена, старейшины города обратились к Иеффаю с просьбой стать военачальником и спасти город от аммонитян. Иеффай согласился. Перед решающим сражением Иеффай дает Господу обет: принести в жертву всесожжения то, что выйдет ему навстречу из ворот дома, когда он вернется с победой. Иеффай думал, что первым встретится на его пути какое-либо животное, но судьба жестоко наказала его за недальновидность: «И пришел Йифтах в Мицпу, в дом свой, и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и плясками; а она у него единственная, нет у него больше ни сына, ни дочери. // И вот, когда он увидел ее, разодрал он одежду свою и сказал: увы, дочь моя, ты сразила меня и стала сокрушением моим! Я же отверз уста мои перед Господом и не могу отречься» (Суд 11:34–35).

Узнав о клятве отца, данной Богу, дочь Иеффая соглашается добровольно взойти на жертвенник. Она просит только об одном: позволить ей с подругами на два месяца отправиться в горы, чтобы там оплакать свою участь, свое девичество, ибо она никогда уже не сможет узнать радостей замужества и материнства. В указанный срок дочь Иеффая возвращается, и отец исполняет свой страшный обет: «И было, после окончания двух месяцев вернулась она к отцу своему, и совершил он над нею обет свой, который он дал, и не познала она мужа. // И стало обычаем у Йисраэля: из года в год ходили дочери Израилевы оплакивать дочь Йифтаха Гилеадитянина четыре дня в году» (Суд 11:39–40).

Впоследствии поступок Йифтаха сурово порицался мудрецами Талмуда, ведь необдуманный зарок привел к впадению в страшный грех — «мерзость Баалову», принесение в жертву человека. Согласно агадическим источникам, тело Йифтаха еще при жизни начинает гнить и разлагаться (так покарал его Господь). А безымянная дочь Йифтаха навсегда стала символом девичьей чистоты и самопожертвования во имя чести близких своих и Господа. Этой легенде посвятил свой последний роман «Иеффай и его дочь» (1957) известный немецкий писатель Л. Фейхтвангер.

Одно из самых знаменитых сказаний в Книге Судей — сказание о Шимшоне (Самсоне), также имеющее относительно самостоятельный характер. Можно считать, что это небольшой по размерам героический эпос, включенный в Книгу Судей. Самсон — типичный эпический герой-богатырь, в образе которого наличествует множество элементов фольклорной гиперболизации. Типологически этот образ сопоставим с такими героями, как шумеро-аккадский Гильгамеш, греческие Геракл и Орион, ирландский Кухулин, англосаксонский Беовульф, русский Илья Муромец и т. д. Как и они, Самсон обладает сверхъестественной силой (но сила эта — от Духа Господня), совершает многочисленные богатырские подвиги, вступает в единоборство со львом (как Гильгамеш и Геракл). Распространенным архетипом, также встречающимся практически во всех культурах, является утрата чудесной силы или гибель героя из-за женского коварства. Однако в отличие от большинства героических сказаний народов мира Самсон не является абсолютно идеальным, эталонным эпическим героем: он способен совершать ошибки, а многие его подвиги, проистекающие скорее из молодеческой удали, несут новые беды его народу. И наконец, самое разительное отличие библейского героического эпоса от всех прочих: критерий истины и мера всего — не сам герой, не его физическая сила, но Господь и даруемая Им сила духа.

Имя Шимшон означает на иврите одновременно и «служитель» (вероятно, «служитель Божий»), и «солнечный». Вторая этимология, возможно, связана с магической силой, которую древние приписывали солнечной короне и по аналогии с ней — волосам человека, что является общераспространенным мифологическим и фольклорным архетипом. Сила Самсона, согласно библейскому сказанию, внешне также заключена в его чудесных волосах, но постепенно выясняется иная, истинно духовная, идущая от избранничества Божьего, природа его силы.

Шимшон — двенадцатый из судей Израиля, сын Маноаха (Маноя) из колена Дана, из города Цора. Он родился в тот час, когда подходил к концу отмеренный Господом срок наказания для Его народа — сорокалетнее иго филистимлян. Именно Самсону суждено «спасать Йисраэля от руки филистимлян» (Суд 13:5). В жизнеописании Самсона используется известная парадигматическая схема: рождение провиденциального младенца от престарелых или бесплодных родителей. Жена Маноя долго была бездетной, но однажды явившийся ей Ангел Господень предрекает ей рождение сына, с которым связано особое предназначение, поэтому она не должна есть ничего нечистого и прикасаться к хмельному (Суд 13:3–5). Тем самым ребенок еще до рождения посвящается в назиры (назир, или назорей, — особая форма жизни человека, посвященного Богу: назир не должен был прикасаться к мертвым телам, пить вино и стричь волосы, в противном случае он теряет особое покровительство Бога и особую силу).

«И родила жена сына, и нарекла ему имя Шимшон. И рос младенец, и благословил его Господь. // И начал Дух Господень двигать им в стане Дановом, между Цорой и Эштаолом» (Суд 13:24–25). В самые решающие моменты на Самсона нисходит Дух Господень и придает ему чудесную силу. Так, отправляясь в Тимнату (Фимнафу) к своей невесте-филистимлянке, на которой он решил жениться вопреки воле родителей, Самсон встречает молодого льва, преградившего ему дорогу: «И сошел на него Дух Господень, и он растерзал льва, как козленка, а ничего не было в руке его» (Суд 14:6). Спустя несколько дней он возвращался той же дорогой и обнаружил, что в львином трупе угнездился пчелиный рой и уже есть медовые соты. Самсон подкрепился медом, а также взял соты с собой, чтобы угостить родителей.

Происшествие со львом и медом дает возможность Самсону загадать на брачном пиру особую загадку, причем герой поспорил с брачными дружками (гостями со стороны невесты, т. е. филистимлянами), что они ни за что не отгадают его загадку:

Из едока вышла еда,

Из сильного вышло сладкое.

(Суд 14:14)

Эта загадка — вероятно, одна из древнейших фольклорных загадок, зафиксированных текстом Танаха; она имеет чисто стихотворную форму (в такой же двустишной форме предстают древние шумерские загадки, пословицы и поговорки). Семь дней ломают голову дружки, но не могут отгадать загадку. Наконец, они подступают к жене Самсона, угрожая сжечь ее и ее отца, если она не поможет им. Слезами и упреками в нелюбви к ней жена побуждает Самсона открыть ей разгадку (и дальше излишняя доверчивость и привязанность к женщинам будут подводить богатыря), и он тут же слышит ее от дружек:

Что слаще, чем мед?

И кто сильнее, чем лев?

(Суд 14:18)

Разгневанный Самсон, исполнившись Духа Господня, убивает в Ашкелоне (Аскалоне) тридцать филистимлян, чтобы отдать тридцать перемен одежды и тридцать рубашек, которые он проспорил. После этого он возвращается в Цору, а его жена, сочтя, что он ушел навсегда, выходит замуж за одного из брачных друзей. Это становится поводом для нового акта мести, который осуществляет Самсон: поймав триста лисиц, он связывает их попарно хвостами, привязывает к ним горящие факелы и выпускает на жатву филистимлян (представители старой солярно-метеорологической школы в мифологии увидели в лисицах метафору дней летней засухи, в самом Самсоне — олицетворение солнца).

Конфликт с филистимлянами все растет и ширится: филистимляне сжигают жену Самсона и ее отца, за что Самсон вновь мстит им. В ответ на это целые полчища филистимлян вторгаются на территорию колена Йеѓуды (Иуды), т. е. в Иудею (хотя отдельно пока государства с таким названием не существует). И тогда три тысячи иудейских старейшин приходят к Самсону с упреком в причиненных бедах и с просьбой добровольно отдаться в руки филистимлян. Самсон великодушно соглашается и позволяет связать себя. Однако в стане филистимлян «снизошел на него Дух Господень, и стали веревки на руках его, как лен, перегоревший от огня, и спали узы с рук его» (Суд 15:14). Подобрав с земли ослиную челюсть, Самсон поражает ею тысячу филистимлян.

Именно после этого знаменитого подвига Самсона избирают судьей над Израилем, и в течение двадцати лет он справедливо судит народ (за это, как поясняли мудрецы Талмуда, Господь и не отвернулся от него в самый тяжкий час). Самсон продолжает свершать свои удалые подвиги. Так, однажды жители филистимского города Газа узнали, что богатырь должен провести ночь у блудницы в их городе, и заперли ворота, чтобы он не мог выйти. Но, поднявшись в полночь, Самсон вырвал городские ворота, взвалил их на плечи и, пройдя с ними почти полстраны, водрузил их в насмешку над врагами на горе близ Хеврона.

Однако самое главное испытание и самый главный подвиг, сделавший имя Самсона знаменитым, ждали его впереди. Он влюбился в филистимлянку Делилу, или Длилу (Далилу), подкупленную врагами. Коварная красавица пытается выведать у Самсона тайну его чудесной силы. Трижды придумывал он всякие отговорки, но, наконец, устав от упреков Далилы в нелюбви к ней, открыл ей «все сердце свое» (Суд 16:17). Далила узнала, что Самсон — назир, волос которого не касалась бритва, а если остричь волосы, утратится его сила. Ночью Далила срезает семь прядей с головы Самсона, и после этого филистимляне легко берут в плен некогда непобедимого богатыря.

Враги выкалывают глаза Самсону, и, закованный в цепи, он вращает мельничные жернова в темнице Газы. Там начинают отрастать его чудесные волосы, но дело не только в этом. Самое важное — то, что Господь не оставил Своего назира в его страданиях. Тем временем наступает праздник филистимского (и ханаанейского) бога Дагона, подателя пищи, и враги приводят Самсона в храм Дагона, чтобы потешиться над бессильным богатырем. Тогда и наступает решающий миг в жизни знаменитого библейского героя. Он обращается к Господу со страстной молитвой — хотя бы на мгновение вернуть ему прежнюю силу, чтобы отомстить врагам: «И воззвал Самсон к Господу и сказал: Господи Боже! вспомни меня, и укрепи меня только теперь, о, Боже! чтобы мне в один раз отмстить филистимлянам за два глаза мои» (Суд 16:28; СП). Господь исполняет эту просьбу. Самсон сдвигает столбы, служившие опорой зданию, и обрушивает языческий храм на себя и своих врагов. «Умри, душа моя, с филистимлянами!» (Суд 16:30; СП) — с этими словами на устах погибает Самсон, унося с собой жизни множества врагов.

Образ Самсона своей эпической мощью и выраженным в нем пафосом самопожертвования во имя народа, во имя свободы, не раз привлекал к себе внимание художников, поэтов, композиторов. Самсону посвятили свои полотна А. Мантенья, Я. Тинторетто, Л. Кранах, А. Ван-Дейк, П.П. Рубенс. Все основные события жизни Самсона отразил на своих полотнах великий голландский художник XVII в. Рембрандт («Самсон задает загадку на пиру», «Самсон и Далила», «Ослепление Самсона» и др.). К сказанию о Самсоне обратился в своем последнем прозведении — драматической поэме, или трагедии, «Самсон-борец» — крупнейший английский поэт XVII в. Джон Милтон. История Самсона вдохновила великого немецкого композитора XVIII в. Г.Ф. Генделя на создание гениальной оратории «Самсон» (1744), а известного французского композитора конца XIX в. Ш.К. Сен-Санса на создание оперы «Самсон и Далила» (1877). Особую интерпретацию, сочетающую историческую достоверность и психологическую глубину, история Самсона получила под пером еврейско-русского писателя ХХ в. В. Жаботинского в его романе «Самсон Назорей» (1927).

Двенадцатый из судей Израилевых завершает галерею образов, исполненных эпической мощи и первобытной стихийной силы. Книга Судей неслучайно заканчивается картинами внутренних раздоров и смуты, впадения во всяческие непотребства (как впали в них вениамиты — сыны Израилевы из колена Биньямина, или Вениамина) и народного суда над провинившимися. Ведь, как замечает библейский летописец, не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд 21:25; СП). Тем самым Книга Судей подготавливает к закономерному переходу от анархии к централизованной власти, но сама проблема единоличной власти весьма неоднозначно воспринимается еврейским сознанием и всем духом Танаха.

Личность и история в 1–2-й Книгах Самуила (1–2-й Книгах Царств)

1-я и 2-я Книги Самуила (1-я и 2-я Книги Царств) и 1-я Книга Царей (3-я Книга Царств) запечатлели переход израильского общества от патриархальной демократии и порою связанной с ней анархии к централизованному государству, а затем — наибольший подъем и расцвет Израильского царства и начало кризиса, разъедающего его изнутри. Таким образом, время действия этих книг охватывает конец XI и X вв. до н. э. На первый план в них выдвигается проблема светской, политической власти и ее соотношения с властью Божьей, духовной, проблема ответственности личности, наделенной единоличной властью, перед Богом и народом, за тот след, который она оставляет в истории.

Каково же отношение Танаха к проблеме единоличной власти? Ведь еще шумеры утверждали, что царственная власть — нам-лугаль — спущена богами с неба, а египетский фараон при жизни именовался «живым богом», греческие басилевсы возводили свой род к тому или иному богу, и эту практику вслед за ними усвоили римские императоры, после смерти причислявшиеся к пантеону богов. В текстах Танаха выражено принципиально иное отношение к царской власти. «В Священном Писании, — утверждал Н. Бердяев, — нет оснований для религиозно-мистической концепции самодержавной монархии и есть много убийственного для этой концепции»[282].

Действительно, вся Библия проникнута духом протеста против автократии — самовластия, власти одного, обычного земного человека. С точки зрения духовных учителей Израиля, только Господь может быть высшим авторитетом в обществе. Определение этому идеалу нашел знаменитый еврейский историк, живший в Риме и писавший по-гречески, — Иосиф Флавий в своей работе «Против Апиона», представляющей собой апологию иудейской веры. Иосиф Флавий определил ту идеальную модель общества, о которой говорит Танах, как теократию (Апион 2:16), понимаемую в своем прямом значении: как подлинное Боговластие, а не как власть духовенства (оно и не имело в Израиле той реальной политической власти, какую, например, имели египетские жрецы).

Итак, политическая власть на чисто земной основе не может иметь сакральной, Божественной природы, является нарушением предписанного Богом порядка и в конечном счете обречена на гибель (достаточно вспомнить притчу о Вавилонском столпотворении). Пророку Шемуэлю (Самуилу), обратившемуся к Богу за советом, как быть с народом, который просит царя («поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» — 1 Цар 8:5; СП), Господь с грустью говорит, утешая Своего пророка, который был также и судьей, т. е. руководил народом: «…Не тебя они отвергли, но Меня, чтобы Я не царствовал над ними» (1 Цар 8:7; СП). По совету Господа Самуил предупреждает народ о возможных негативных последствиях царской власти: притеснения, беззакония, обирание народа, но люди упорно хотят царя, чтобы быть «как все»: «…и сами вы будете ему рабами. И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. // Но народ не согласился послушать голоса Самуила и сказал: нет, пусть царь будет над нами; // И мы будем, как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить перед нами, и вести войны наши» (1 Цар 8:17–19; СП). Когда же произойдет избрание первого израильского царя, Господь устами пророка грозно предостережет народ: «Если же вы будете делать зло, то и вы, и царь ваш погибнете» (1 Цар 12:25; СП). Тем самым царь изначально уравнен в правах с его подданными и несет такую же — и еще большую — ответственность перед Богом.

Истинное отношение Танаха к единоличной власти выявляется как в отказе от царского трона народного вождя Гидона, так и в древней притче о терновнике, вложенной в уста единственного уцелевшего от резни, устроенной Авимелехом, законного сына Гидона — Йотама (Иофама). Эта притча (Суд 9:8–15) является, вероятно, одним из древнейших (наряду с Песнью Деворы) фрагментов в Книге Судей и представляет собой скорее всего фиксацию фольклорной притчи. В ней говорится о том, как деревья выбирали себе царя. При этом ни одно благородное и полезное дерево — ни маслина, ни смоковница, ни виноградная лоза — не согласились оставить свое прирожденное место и дело и пойти «скитаться по деревам» (Суд 9:13; СП). Один лишь совершенно бесполезный и безлиственный терновник, от которого не бывает даже тени в знойный день, согласился пойти в цари и при этом с угрозой сказал: «…идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские» (Суд 9:15; СП). Смысл притчи прозрачен: только негодные и надменные люди сознательно рвутся к власти и нагло обманывают народ, чтобы заполучить ее. Притча звучит как предупреждение в преддверии эпохи царей: ведь теперь перед царем открываются неограниченные возможности «делать злое в очах Господа». Однако, с точки зрения авторов Танаха, именно Господь и «ограничит» нечестивца, покарает его. И все зависит не только от воли Бога, но и от воли человека.

Именно в эпоху царей возрастает роль пророков, которые выступают как подлинные духовные авторитеты и несут Божественную истину народу и царю независимо от того, понравится она им или нет. При этом пророки в библейском понимании предстают как религиозные индивидуалисты, стоящие перед Богом как личность против Личности, утверждающие необходимость сохранения самосознания личности, провозглашающие ответственность личности перед Богом и историей и тем самым кардинально отличающиеся от языческих экстатических прорицателей.

Вероятно, в эпоху кризиса, в годину филистимского нашествия, в земле Израиля складывается особое движение прорицателей и ясновидцев, которые именуются в Танахе бней ѓа-невиим — «сыны пророков», или «сыны пророческие». Само это определение указывает, что их практика была коллективной. Они жили отдельными общинами, бродили по дорогам страны толпами, играя на музыкальных инструментах и распевая песнопения, часто впадая в состояние экстаза и кружась в бешеной пляске, которая невольно заражала окружающих, так что они тоже начинали «прорицать» в состоянии исступления. Это религиозное движение, как справедливо заметил А. Мень, было несколько видоизмененным проявлением еще доисторического шаманизма, который «в сущности своей… есть одна из попыток человека проникнуть в тайны духовного мира»[283]. Подобных экстатических прорицателей знали практически все культуры Древнего Востока (в самом Танахе описываются неистовые ритуальные пляски и самоистязания прорицателей хааанейского Баала). Близки к этому восточному экстатизму фракийский культ Диониса с его вакхическими плясками менад («исступленных», «одержимых [богом]») и генетически связанная с ним греческая религия Диониса.

«Сыны пророческие» искали мистического озарения в массовых коллективных действах. Как замечает У. Олбрайт, «результат достигается легче и быстрее, когда отдельные члены группы вовлекаются в общее действо»[284]. Однако на этом облегченном и коротком пути утрачивалось главное: личность, предстающая перед Богом, осмысленный диалог между человеком и Богом. Поэтому из коллективных экстатических радений неизбежно должна была выделиться личность, которая стала бы наследником пророческого призвания Моисея — пророка в истинно монотеистическом смысле слова, ибо движение «сынов пророческих» вскоре начало осознаваться как дань язычеству. Выдающийся русский востоковед Б.А. Тураев писал: «В еврейской истории и религии все необычайно. Подобно тому как религия Иеговы, очистившись от ханаанства, сделалась наиболее высокой верой в Единого Бога, так из этих вещателей уже в Х веке выделились могучие личности, сделавшиеся духовными вождями народа и религиозными индивидуалистами, причем момент экстаза отступает, а то и совсем незаметен»[285]. Сходную мысль, касающуюся древнееврейской религии в целом, еще раньше высказал В.С. Соловьев: «Пускай древняя религия евреев представляет нам разительные черты сходства с теми или другими натуралистическими культами. Но так как мы достоверно знаем, что не из сих последних, а именно только из одного еврейского Богопочитания произошла путем непрерывного развития всемирно-историческая религия человечества, то мы вправе заключить, что и на низших стадиях своего возрастания религия эта уже отличалась специфически от сходных с нею языческих культов»[286].

Такой крупной, недюжинной личностью, которая выделилась из движения «сынов пророческих», был пророк Самуил — последний из судей Израилевых и первый великий пророк эпохи Царства. Как свидетельствует библейский текст, Самуил был еще тесно связан с движением бней га-невиим и даже являлся основателем пророческой школы и возглавлял «сонм пророчествующих» (1 Цар 19:20), однако он был человеком уже иного склада — трезвым, дальновидным, непреклонным, болеющим за духовное единство Израиля.

Само имя пророка — Шемуэль, или Шмуэль, — означает «Да услышит Бог!» Его рождение у Эльканы (Елканы) и его жены Ханны (Анны), долго остававшейся бездетной, описывается как чудо и знак Господень. Его возвещает Ханне, молившейся у святыни в Шило (Силоме), где хранился в то время Ковчег Завета, первосвященник Эли (Илий), который первоначально принимает Ханну за пьяную, видя ее шевелящиеся в исступленной молитве губы, и даже сурово выговаривает ей. «И отвечала Ханна, и сказала: нет, господин мой, я жена, скорбящая духом, вина же и шехара[287] не пила я, а изливаю душу мою пред Господом. // Не считай рабы твоей за дочь негодную, ибо от великой скорби и печали моей говорила я доселе. И отвечал Эли, и сказал: иди с миром, и Бог Йисраэлев да исполнит желание твое — то, чего ты просила у Него» (1 Цар 1:15–17; перевод Д. Йосифона)[288].

С детства Шемуэль был посвящен в назиры и стал служить в Скинии Завета, помогая Эли. Однажды он услышал голос Господа, но не сразу узнал его, думая, что это зовет его Эли (как говорит библейский летописец, «слово же Господне было редко в те дни, видение было нечасто» -1 Цар 3:1). Вскоре стало известно, что Самуил призван быть пророком: «И узнал весь Йисраэль, от Дана до Беэр-Шевы, что Шмуэль верный пророк Господа» (1 Цар 3:20). Исполняется пророчество Самуила: в бою с филистимлянами погибают сыновья Эли за то, что обманывали и обирали народ, а Ковчег Завета попадает в руки врагов. Язычники ликуют, думая, что захватили в плен самого Бога Израиля. Они устанавливают Ковчег в храме бога Дагона, но статуя Дагона падает ниц перед Ковчегом и разбивается. Ковчег несет филистимлянам одни беды, и они вскоре возвращают его израильтянам. После этого Самуил становится судьей в Израиле и ведет проповедь в народе, возвращая его к Единому Богу. Он обходил святилища в Бет-Эле (Вефиле), Гильгале (Гилгале), Мицпе (Массифе), а затем возвращался в свой родной город — Раму, где жил постоянно и заслужил славу роэ — «ясновидца». К дому ясновидца Самуила в Раме направит свои стопы пока еще никому не известный двадцатилетний израильтянин — всего лишь с вопросом о пропавших отцовских ослицах, которых он пас.

Так на авансцене появляется человек, которому суждено стать первым израильским царем: Шауль (Саул), сын Киша (Киса), «человека знатного» (1 Цар 9:1), из колена Биньямина, из города Гива. Текст особо отмечает его красоту: «…молодой и красивый, и не было никого из израильтян лучше его; высокий, был он на голову выше всего народа» (1 Цар 9:2). Имя Шауль означает «испрошенный», так как в ответ на запрос Самуила именно на него указал Господь как на будущего царя Израиля, который будет спасать народ от рук филистимлян. Когда Саул направился к дому Самуила с вопросом о своей пропаже, пророк сам вышел навстречу ему. Он приглашает Саула к себе и радушно принимает его, возвещая ему особую участь. Саул не принимает этого всерьез, он крайне смущен: «…ведь я из колена Биньямина — одного из меньших колен Йисраэля, и семейство мое самое малое из всех семейств колена Биньямина. Зачем же говоришь ты мне такие слова?» (1 Цар 9:21). Но, провожая Саула, на окраине города Самуил внезапно выливает на его голову священный елей (освященное оливковое масло), тем самым помазывая его в цари: «…и поцеловал его и сказал: «Вот, помазал тебя Господь в правители удела Своего»» (1 Цар 10:1).

По дороге в Гилгал, куда указал ему идти пророк, сбываются все знамения, предсказанные Самуилом. Саул встречает сонм «сынов пророческих» с гуслями и тимпанами. На него нисходит Дух Божий, и Саул, сам того не ожидая, всенародно пророчествует, удивляя окружающих: «…говорили в народе друг другу: что это стало с сыном Киша? Неужели и Шауль во пророках?» (1 Цар 10:11). «Неужели и Саул во пророках?» — это выражение стало крылатым со значением удивления (иногда иронического), когда человек, не отличавшийся прежде какими-либо способностями, совершил нечто выдающееся. Затем пророк Самуил созывает народное собрание в Мицпе, чтобы народ с помощью священного жребия выбрал себе царя. И жребий последовательно выпадает колену Биньямина, потом семейству (племени) Матрия, а затем — Шаулю, сыну Киша. Саул по-прежнему не может поверить в это и, смущенный, прячется в обозе. Но его выводят оттуда, и народ, восхищенный его красотой, восклицает: «Да живет царь!» (1 Цар 10:24). С тех пор это выражение становится формулой древней клятвы, частично потеснившей еще более древнюю и самую главную: «Жив Господь!»

Несомненно, в образе Саула перед нами предстает личность крупная, недюжинная, с которой Господь связывает особые предначертания. Однако это и личность сложная, противоречивая, знающая внутренние сомнения и борения. Весь трагизм в том, что, сам того не желая, не умея обуздать себя, Саул постепенно расходится с пророком Самуилом, а значит — с Богом (естественно увидеть здесь соперничество двух ветвей власти — светской и духовной; но ведь с точки зрения Танаха светская власть сама по себе не имеет никакой подлинной опоры). Вот почему это расхождение неминуемо ведет к падению и гибели царя. В судьбе Саула перед нами предстает трагическая парадигма пути человека, не вынесшего груза возложенной на него ответственности.

Поначалу Саул отказывается от всяких почестей и становится царем лишь в военное время. Но постепенно его собственное «я» все больше выдвигается на первый план. Так, не дождавшись Самуила, он сам совершает в Гилгале общественное жертвоприношение, чтобы удержать возле себя народ. Затем добивается смерти своего сына Йонатана (Ионафан — одна из благороднейших личностей в Танахе), который по неведению нарушил всенародный пост, назначенный Саулом накануне сражения. Ночью Йонатан со своим оруженосцем совершил дерзкую вылазку в стан врага и убил много филистимлян, возвращаясь же в израильский стан, подкрепился диким медом и тем самым нарушил пост, вовсе не зная о том, что он объявлен его отцом. Саулу сразу донесли об этом, и царь, который, безусловно, не хотел смерти сына, тем не менее решил не отступать от своего слова, чтобы не уронить достоинство царя. Народ спасает своего любимца от казни.

Чем дальше, тем больше сказывается неукротимый, гордый, вспыльчивый характер Саула. Так, он презрел повеление Господне, переданное через пророка, и оставил в живых злейшего врага своего народа, царя амалекитян Агага. К тому же Саул присвоил его неправедные богатства, которые следовало уничтожить, а затем принес Богу обильные жертвы, надеясь вернуть Его милость. Сурово порицает Самуил царя: «…неужели всесожжения и жертвы столь же приятны Господу, как послушание гласу Господа? Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов» (1 Цар 15:22; СП). Впервые пророк заговорил о конце царства Саула и отказался идти с ним к народу. В крайнем раздражении, пытаясь удержать пророка, Саул тащит его с собой, разрывает его одежду. И слышит грозное пророчество: «…ныне отторг Господь царство Израильское от тебя и отдал его ближнему твоему, лучшему тебя» (1 Цар 15:28; СП).

Тогда Господь «отступает» от Саула и велит пророку Самуилу втайне помазать на царство юного Давида (с этого момента Самуил удаляется в свою родную Раму и больше не встречается с царем). «Дух Господень» покидает Саула, и периодически на него нисходит «злой дух» (его мучают страшные головные боли и приступы безумия). Единственный, кто может смягчить страдания царя, — юный красавец Давид, младший сын Йишая (Иессея). Его специально отыскали в Бет-Лэхеме и привели к царю, ибо прослышали о его великом таланте музыканта. Отныне повествование наполняется трагической иронией: не ведая о решении свыше, Саул приближает к себе Давида, ибо только вдохновенная игра юноши на арфе спасает его от приступов безумия. А безумие царя все нарастает. Очень скоро он начинает испытывать страшную ревность к Давиду: его полюбили дети Саула — Йонатан, который стал лучшим его другом, и Михаль (Мелхола), безумно влюбившаяся в красавца Давида; его воинские подвиги восхищают народ больше, чем подвиги самого царя. Саул не может обходиться без Давида и в то же время преследует его и неоднократно пытается убить (повествование достигает здесь апогея напряженности и драматизма). Царь готов убить и собственного сына за то, что тот защищает Давида. Затем он ожесточается настолько, что расправляется со священниками из города Нов (Номва), оказавшими приют гонимому Давиду. И наконец, безумие приводит царя к жестокой и бессмысленной расправе с гаваонитянами — потомками аморреев среди Израиля.

После этого Саул обречен, хотя еще не знает об этом. Однако он ощущает страшную тяжесть на душе и необъяснимый страх перед решающим сражением с филистимлянами: «И вопросил Шауль Господа, но не отвечал ему Господь ни через сновидения, ни через урим, ни через пророков» (1 Цар 28:6). И в живых уже не было единственного, кто мог бы поведать правду Саулу, — Самуила. Тот, кто так враждовал с пророком в конце его жизни, чувствует теперь в нем острейшую необходимость. И тогда царь решается на странный и двусмысленный поступок: он, изгнавший накануне из пределов своего царства языческих гадателей, отправляется к волшебнице-некромантке (вызывающей мертвых), которая случайно уцелела в селении Эйн-Дор (отсюда — Эйндорская, Эндорская, или Аэндорская, волшебница[289]). Переодевшись в другое платье, Саул неузнанным предстает перед колдуньей, и лишь тогда, когда из земли поднимается тень (этот эпизод в Танахе крайне загадочен и не прояснен до конца) Самуила, гадалка в страхе узнает царя. В ответ на вопрос Саула о том, что его ждет, Самуил грозно отвечает: «И предаст Господь Израиля вместе с тобой в руки филистимлян: завтра же ты и сыновья твои будете со мною…» (1 Цар 28:19).

Тем самым пророк предрекает Саулу неминуемую гибель в завтрашнем сражении. Но человеку, от которого отвернулся Господь, остается по крайней мере возможность умереть достойно. И Саул не пытается уклониться от судьбы: собрав все мужество, он идет в бой и попадает в окружение на горе Гильбоа. В бою погибают двое его сыновей (в том числе и возлюбленный Давидом Йонатан), а сам царь закалывается собственным мечом, чтобы не попасть в руки врагов.

Так завершается жизнь первого израильского царя, судьба которого подтверждает, что даже помазанник, избранный Богом, может оказаться недостойным этого избрания: власть — слишком большое искушение для простого смертного. И даже самый лучший из царей, возлюбленный Богом Давид, тот, кому дан был великий дар Псалмопевца, кто одарен был великой чуткостью духа и сам причислен к сонму пророков, даже он оказывается ниже великого религиозного идеала, начертанного в Танахе.

И постепенно мысль об идеальном Царе-Помазаннике (Машиахе — Мессии) все больше отодвигается религиозным сознанием к концу неправедной мировой истории. Само же рождение мессианской идеи неразрывно связано с жизнью и личностью Давида.

Образ Давида — один из самых колоритных, сложных и противоречивых во всем Танахе, и именно эта сложность делает его таким объемным и живым. Самое удивительное в жизнеописании Давида — то, что оно менее всего представляет собой посмертный панегирик (славословие) царю, о котором можно говорить только доброе и ничего дурного. В тексте Давид предстает очень разным, в разнообразных ситуациях, иногда весьма двусмысленных. Это человек великодушный, щедрый, тонко чувствующий, совестливый, искренне верующий, но в то же время неистовый, властный, хитрый тактик, не пренебрегающий иногда сомнительными средствами для достижения своей цели. Таков, вероятно, и был подлинный, исторический Давид. Народ видел в нем избранника Божьего, но и такому избраннику в высшей степени необходим беспристрастный и бескомпромиссный взгляд со стороны — взгляд пророка. Одним из таких выдающихся духовных авторитетов во времена Давида был пророк Натан (Нафан), который не только возвестил великую участь «дому Давидову», т. е. роду Давида, но и явился строгим судьей царя перед лицом Высшей Правды.

Само имя Давида, вероятно, означает «любимец» (предполагают, что это тронное имя, которое он принял лишь став царем Израиля, однако точных подтверждений этому нет). Давид родился в Бет-Лэхеме (Вифлееме), и именно поэтому Вифлеему суждено было стать и местом рождения Иисуса (прежде Вифлеемской звезды Рождества здесь зажглась звезда Давида[290]). Текст Танаха неоднократно отмечает особое обаяние и миловидность Давида: «А был он румяный[291], с красивыми глазами и миловидный» (1 Цар 16:12; см. также 1 Цар 17:42). В доме Саула этот человек очаровал всех. Текст содержит две версии появления Давида в царском доме: согласно одной из них, его специально отыскали люди Саула, чтобы снимать приступы безумия у царя искусной игрой на арфе; по другой же, Давид стал оруженосцем царя после доблестной победы над филистимским воином Гольятом (Голиафом).

Рассказ о поединке Давида и Голиафа (1 Цар 17) — один из самых знаменитых в Танахе. Он содержит больше всего фольклорно-сказочных мотивов (несомненно, летописец воспользовался многочисленными народными преданиями и легендами, сложившимися вокруг фигуры Давида). Фольклорная гиперболизация сказывается в описании Голиафа, поражающего своими огромными размерами, и его тяжелого вооружения из меди и железа. Сорок дней (традиционный срок испытания) выставляет себя филистимлянин перед израильским станом, но не находится смельчака, который принял бы его вызов. И тогда выступить против заносчивого филистимлянина решается еще никому не известный юноша-пастух, принесший провиант своим старшим братьям, сражающимся в армии Саула. Царь не верит в его победу и пытается отговорить его, но Давид рассказывает о своих победах над львом и медведем: «Господь, который спасал меня от льва и от медведя, Он спасет меня и от руки этого филистимлянина» (1 Цар 17:37). Саул предлагает Давиду полное воинское вооружение, но Давид отвергает его: «…я не могу ходить в этих одеждах, потому что не привык» (1 Цар 17:39). Текст настоятельно подчеркивает, что герой побеждает не физической силой и не силой оружия, но силой духа, дарованного Господом. Давид берет с собой палку, кладет в пастушескую сумку пять гладких камней из ручья и выступает против Голиафа с единственным оружием — древней пращой. Великан издевается над юношей: «Разве я собака, что ты идешь на меня с палками?» (1 Цар 17:43). Но Давид со словами: «Ты идешь на меня с мечом и копьем, а я иду на тебя во имя Господа Цеваота[292], Бога воинств израильских» (1 Цар 17:45) — поражает Голиафа камнем в лоб, и тот падает замертво. Наступив на тело филистимлянина, Давид его же собственным мечом отсекает ему голову и демонстрирует ее своим и врагам. Это вызывает панику в филистимских рядах, и враги обращаются в бегство.

Победа над Голиафом приносит огромную известность Давиду. И вскоре он, прославившийся и в других сражениях, искусный поэт и музыкант, завоевывает горячую любовь народа, которая начинает внушать опасения царю Саулу. И неслучайно, ведь народ уже сложил песенку: «Саул поразил тысячи, а Давид — десятки тысяч» (1 Цар 18:7). Саул несколько раз пытается убить Давида, метая в него копье, но Господь спасает его от руки царя. Давиду приходится бежать из дома Саула (в этом помогают ему Йонатан и Михаль) и жить в лесу, сплотив вокруг себя вольницу — отряд в четыреста человек. В эпизодах преследования Давида Саулом неоднократно проявляется благородство и великодушие Давида: у него есть возможность убить Саула, но он не может сделать это предательски, исподтишка, да и не хочет смерти царя. И даже Саул потрясен до слез его благородством, когда однажды понял, что был в руках у Давида и тот легко мог расправиться с ним, но не стал делать этого: «И возвысил голос свой Шауль, и заплакал. // И сказал Давиду: ты справедливее меня, ибо ты воздавал мне добром, а я воздавал тебе злом. // Ты же доказал сегодня, что поступил со мною милостиво, что Господь предал меня в руки твои, но ты не убил меня. Ведь если находит человек врага своего, то разве отпустит его добром в путь?» (1 Цар 24:17–20). Действительно, Давид именно из тех редкостных людей, которые умеют любить даже врага своего.

Во всем сказывается неординарность личности Давида. Однако он часто непоследователен и, не имея возможности служить Саулу, идет на службу к Ахишу (Анхусу), царю филистимского города Гат, и даже получает от него во владение город Циклаг (Секелаг). Он делает вид, что воюет с собственным народом, и только случайность уберегает его от подлинного участия в военных действиях против Израиля. Кажется, Давид должен радоваться гибели Саула. Однако, получив известие об этом, он с болью и нежностью оплакивает первого израильского царя и его сына Йонатана, своего возлюбленного друга: «Дочери Йисраэля! Плачьте о Шауле, одевавшем вас в багряницу и изящные вещи, возлагавшем золотые украшения на наряды ваши. // Как пали герои в битве! Йонатан, на горах твоих ты убит! // Больно мне за тебя, брат мой Йонатан, очень ты мил был мне; любовь твоя ко мне была сильнее женской любви. // Как пали герои, погибла сила ратная!» (2 Цар 1:24–27; перевод Д. Йосифона)[293].

После гибели Саула Давид, давно уже помазанный на царство, терпеливо ждет, пока естественным путем не свершится воля Божья, пока народ единодушно не признает его царем над всем Израилем (до этого он семь лет царствует только над своим родным коленом — коленом Иуды). И вот народное собрание в Хевроне провозгласило тридцатилетнего Давида царем: «И пришли все колена Йисраэля к Давиду в Хеврон, и сказали так: вот, мы — кость твоя и плоть твоя. // Даже вчера и третьего дня, когда еще Шауль был царем над нами, ты был предводителем Йисраэля. И сказал тебе Господь: ты будешь пасти народ Мой, Йисраэля, и ты будешь главою Йисраэля» (2 Цар 5:1–2). Давид заключил со всем народом союз (завет) в Хевроне и был заново помазан на царство.

Давид окончательно разгромил филистимлян, укрепил и расширил Израильское царство. Он проявил себя как профессиональный правитель и в мирное время: сам разбирал судебные дела и прослыл справедливым судьей, учредил при дворе должности секретаря и летописца, провел первую перепись населения, дал равные права инородцам: при его дворе и в его армии служили хетты, ханаанеяне, филистимляне.

Однако главным делом жизни Давида стало создание единого духовного центра — общеизраильской столицы. Царь завоевал крепость Цийон (Сион) над рекой Кедрон, принадлежавшую ханаанейскому (возможно, хурритскому) клану йевусеев (иевусеев) и считавшуюся неприступной. Укрепленная часть города стала называться Градом Давидовым, а сам расширяющийся и строящийся город получил название Йерушалаим (Иерусалим). Давид задумал перенести в Иерусалим Ковчег Завета и тем самым сделать Сион Святым Градом. Перенос Ковчега в Град Давидов был отмечен пышным народным празднеством. Сам царь, облаченный в белые льняные одежды, шел впереди торжественной процессии, танцуя и играя на арфе: «И Давид плясал изо всех сил пред Господом; а опоясан был Давид льняным эфодом. // Так Давид и весь дом Йисраэлев несли Ковчег Господень с кликами и под звуки шофара» (2 Цар 14–15; перевод Д. Йосифона)[294].

Когда Ковчег вносили в цитадель, пляшущего Давида из окна царского дворца увидела его жена, Михаль, и как сказано в тексте, «уничижила его в сердце своем» (2 Цар 6:16; СП). Михаль преисполнилась презрением к Давиду, ибо его пляска показалась ей недостойной высокого сана царя. Когда же кончился общенародный праздник, устроенный Давидом в честь внесения Ковчега в Сион, и царь вернулся домой, Михаль встретила его следующими саркастическими словами: «Сколь почитаем был ныне царь Йисраэлев, когда выставлял себя сегодня перед глазами рабынь рабов своих, как выставляет себя напоказ какой-нибудь пустой человек!» (2 Цар 6:20; перевод Д. Йосифона)[295]. В ответе Давида сквозит нескрываемая гордость, уверенность в своем избранничестве, убеждение, что во всех делах ему сопутствует Господь и никакое унижение ему не страшно: «Пред Господом, который предпочел меня отцу твоему и всему дому его, поставив меня вождем народа Господня, Йисраэля, — буду веселиться я пред Господом. // И я еще больше унижу себя, и стану еще ничтожнее в глазах твоих, а пред рабынями, о которых ты говорила, — пред ними я буду славен» (2 Цар 6:21–22; перевод Д. Йосифона)[296]. С этого момента начинается окончательный разлад в отношениях Давида и Михаль. Господь явно не благоволил к этому браку: «И не было детей у Михаль, дочери Шауля, до самой смерти ее» (2 Цар 6:23).

Давид установил Ковчег в Скинии Завета — походном шатре. Но в глубине души он уже замыслил строительство особого Дома Господня, где будет храниться Его Слово, — Храма в Иерусалиме (это место, бывшее священным гумном у йевусеев, Давид выкупил у их старейшины Орнана; по преданию, эта была гора Мориа, где некогда праотец Авраам пережил чудесное спасение своего сына). Отныне в повествование входит мудрый пророк Натан, с которым царь поделился своими замыслами. Вначале Натан не одобрил идею Давида: строительство Храма казалось ему данью язычеству, ведь Единый Бог не может обитать ни в каком храме, ни в какой статуе. Однако затем пророк передал Давиду благословение и повеление Господа: Ему угодны все дела Давида, но Дом Божий удастся построить только сыну Давида. От имени Господа Натан произнес важное пророчество, выражавшее обетование Давиду: «И будет непоколебим дом твой и царство твое на веки пред лицем Моим, и престол твой устоит во веки» (2 Цар 7:16; СП). Это было обновлением Завета, заключенного некогда с праотцем Авраамом, и вместе с тем заключением нового — Сионского — Завета с Давидом: именно с его домом (родом) связано особенное предназначение. Впоследствии на знаменитое пророчество Натана станут опираться великие пророки, утверждая, что именно из рода Давида произойдет эсхатологический Царь-Избавитель, Машиах (в греческой огласовке — Мессия), что означает «Помазанный», «Помазанник». Так рождается великая мессианская идея, связанная с чаяниями лучшего, справедливого мира для всего человечества.

В книгах Исаии и Иеремии будут выражены надежды на предстоящее восстановление «царства Давидова». Ожидание пришествия Машиаха — потомка Давида — ведущий мотив еврейского мессианизма, и этой идеей продолжает жить еврейское религиозное сознание. В еврейском мессианизме Мессия — земной царь, на котором почиет Божье благословение и который принесет Избавление от грехов всему человечеству, установит на земле вечный мир и гармонию[297]. Таким образом, мессианская идея изначально носит не узконациональный, а универсальный характер. Так осуществится Обетование, данное Аврааму: «…и благословятся в тебе все племена земные» (Быт 12:3; СП).

Эсхатологическая вера в Мессию как «сына Давидова» была затем воспринята христианством и стала исходным моментом его миросозерцания. Согласно Евангелиям от Матфея (Матф 1:20–21) и от Луки (Лук 1:27–33), Иисус — прямой потомок Давида, и только в силу такого происхождения он имеет право на «престол Давидов» и на титул Мессии — Христа. В Евангелии от Луки звучит прямой отзвук пророчества Натана: «И будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца» (Лук 1:33; СП).

А пророк, который изрек великое благословение на дом Давида, очень скоро стал суровым обличителем царя, еще раз утверждая глубочайшую мысль всего Танаха: превыше всего — Божий Закон и справедливость, и избранничество не только не избавляет от ответственности, но, наоборот, усиливает ее. Ключевым эпизодом для понимания этой мысли и для понимания души Давида является знаменитый эпизод с Бат-Шевой (Вирсавией): «Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива» (2 Цар 11:2; СП). Вирсавия была женой царского гвардейца Урии, и царь, чтобы завладеть женщиной, в которую страстно влюбился, отправляет ее мужа на самый опасный участок военных действий. Когда Урия погиб (и царь знал, что он наверняка погибнет), Бат-Шева четвертой женой вошла в дом Давида.

Едва пророк Натан узнал о том, что Давид «совершил злое в очах Господа», как он отправился к царю. И вот они встретились лицом к лицу — пророк и царь. Пророк начал с притчи, смысл которой поначалу не понял Давид и принял за одно из многочисленных судебных дел, которые привык разбирать. Это притча о единственной овце, которая была почти как дитя для бедного человека и которую отнял его сосед-богач, чтобы угостить пришедших к нему гостей. Давид страшно разгневался, слушая Натана: «…жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это. // И за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания» (2 Цар 12:5–6; СП). И в эту минуту, когда душа Давида преисполнилась справедливого негодования и сострадания, пророк мгновенно превращается в сурового обвинителя: «…ты — тот человек. Так говорит Господь, Бог Израилев: Я помазал тебя в цари над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, // И дал тебе дом господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин, и, если этого для тебя мало, прибавил бы тебе еще больше. Зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав злое пред очами Его?» (2-я Цар 12:7–9; СП). «Так среди варварства, насилия и жестокости, — пишет А. Мень, — звучит голос неподкупного пророка, звучит голос Бога, открывшегося Моисею, воля Которого запечатлена в Десяти Его заповедях. Здесь обнаружилась подлинная природа теократического царства. Не воля монарха, а воля Бога есть высший закон. Никакая корона, никакое «помазание» не может служить оправданием преступлению»[298].

Вероятно, можно было бы заставить замолчать дерзкого пророка, но не таков Давид. Он признает свою тяжкую вину: «…согрешил я перед Господом» (2 Цар 12:13; СП). И именно поэтому Натан обещает: «…Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь» (2 Цар 12:13; СП). Но раскаяться — еще не значит снять с себя ответственность. И пророк говорит о страшных бедах, которые будут потрясать царство Давида, и все это будет справедливым возмездием: «Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем. // Ты сделал тайно; а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем» (2 Цар 12:11–12; СП).

Первым знаком этого возмездия становится смерть младенца, рожденного возлюбленной Вирсавией, — смерть, которая тяжким грузом вины ложится на душу царя. И далее его царство будут потрясать восстания и мятежи. Особенно страшным ударом было для Давида отпадение от него его сына — красавца Авшалома (Авессалома), т. е. восстания его против законной власти отца. В сцене гибели Авессалома, смерти которого он не хотел, Давид предстает не как гордый царь, который вправе радоваться, что его трон устоял, но как страдающий отец, оплакивающий свое безутешное горе: «И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и, когда шел, говорил так: сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» (2 Цар 18:33; СП). В этих горьких сетованиях — подлинная душа Давида, знавшая разные состояния, но неизменно сострадательная и великодушная. Быть может, именно поэтому ему суждено было стать основателем великой поэзии Псалмов: «Ибо я хранил пути Господа и не был нечестивым пред Богом моим… // Бог! — непорочен путь Его, чисто слово Господа, Щит Он для всех, надеющихся на Него» (2 Цар 22:22, 31; СП).

Когда Давид состарился настолько, что уже не мог самостоятельно управлять, он провозгласил своим соправителем сына именно от Бат-Шевы — Йедидью (Иедидию), который принял затем тронное имя Шеломо (Соломон) — «мирный», «миротворец». Согласно тексту, этот сын послан был Давиду Господом как утешение и высокая награда; именно к нему, как к избраннику Божьему, благоволил Натан. Перед смертью Давид дает сыну наказ: «Вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен. // И храни Завет Господа, Бога твоего, ходя путями Его и соблюдая уставы Его и заповеди Его, и определения Его, и постановления Его, как написано в законе Моисеевом…» (3 Цар 2:2–3; СП). В эти последние дни за престарелым Давидом ухаживает и согревает его мерзнущее в предчувствии подступающего смертного холода тело прекрасная девушка из Шулама (Сунама) — Авишаг (Ависага), которую сыскали любящие царя придворные. Авишаг, согревавшая царя Давида, оставалась девственно чистой, непорочной, а народное предание сделает ее позднее невестой царя Соломона (этого мотива нет в Танахе) и отождествит с прекрасной шуламитянкой — героиней Песни Песней, которая приписывается Соломону.

Сорок лет длилось царствование Соломона, и оно действительно было мирным и благодатным. Человек утонченный и интеллектуальный, выросший в роскоши и не знавший многих бед, которые обрушивались на его отца, ценитель всего прекрасного и изящного, любитель мудрости, безудержно любознательный, интересовавшийся соседними культурами, Соломон придал подлинный блеск Израильскому царству. При нем расцветают искусства и литература, рождается утонченная поэзия — отчасти под влиянием египетской любовной лирики Нового царства (ведь неслучайно Соломон был женат первым браком на дочери египетского фараона).

Именно Шеломо, как и было сказано в пророчестве Натана, осуществляет дело, задуманное его отцом, — строительство Иерусалимского Храма. Храм был построен финикийскими мастерами — лучшими зодчими того времени — и внешне ничем не отличался от языческих храмов. Главное, разительное отличие заключалось в том, что в Храме не было никаких идолов, никакого изображения Божества. Особое помещение Храма — Святая Святых — было предназначено для хранения Ковчега Завета. Ковчег был торжественно перенесен в Храм, и блистающее облако (одна из распространенных в Танахе теофаний) наполнило его пространство. Так была явлена Слава Господня. Это было новым подтверждением Завета и Обетования, данного Всевышним Давиду и всему народу Израиля.

Еще в начале царствования, в молитве, обращенной к Господу в ответ на Его слова — просить, что угодно, — Соломон просит только мудрости, только умения справедливо судить народ: «Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло; ибо кто может управлять этим многочисленным народом Твоим?» (3 Цар 3:9; СП). Но именно потому, что Соломон просил только мудрости, Господь дал ему и все остальное, чего только может пожелать человек, и, как добавляет Агада, золото, серебро, драгоценные камни и прочие сокровища ничего не значили в царстве Соломона, валялись на земле, как мусор, ибо самым дивным сокровищем была мудрость царя. Согласно же Танаху, Господь сказал Своему избраннику: «…за то, что ты просил этого, и не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил себе душ врагов твоих, но просил себе разума, чтоб уметь судить, // Вот, Я сделаю по слову твоему. Вот, я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде тебя, и после тебя не восстанет подобный тебе. // И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство и славу, так что не будет подобного тебе между царями во все дни твои» (3 Цар 3:11–13; СП).

Мудрость Соломона проявляется при первом же его суде, когда он верно рассудил двух женщин, споривших из-за младенца. При этом обе они недавно родили, но одна из них «заспала» своего младенца (придавила во сне), а потом выкрала у другой. Понять же, кому принадлежит младенец, было практически невозможно. И тогда Соломон сделал вид, что ему все равно, и приказал рассечь младенца пополам мечом: «…рассеките живое дитя надвое, и отдайте половину одной, и половину другой» (3 Цар 3:25; СП). И тогда одна из женщин равнодушно согласилась с решением царя, а другая воскликнула: «О, господин мой! отдайте ей этого ребенка живого, и не умерщвляйте его» (3 Цар 3:26; СП). И Соломон вынес вердикт: «Отдайте этой живое дитя, и не умерщвляйте его; она его мать» (3 Цар 3:27). Истинная мать, мудро решил царь, — та, которая способна пожертвовать ради ребенка всем, даже материнскими чувствами.

Это дело принесло Соломону большую славу, и видел народ, что «мудрость Божия в нем» (3 Цар 3:28; СП), и все приходили на честный и справедливый суд Соломонов (выражения «Соломонов суд» и «Соломоново решение» стали крылатыми): «И дал Бог Соломону мудрость, и весьма великий разум, и обширный ум, как песок на берегу моря. // И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов Востока и всей мудрости египтян» (3 Цар 4:29–30; СП). Молва о мудрости и несметных сокровищах царя Израиля, согласно тексту, далеко перешагнула пределы его царства, и многие цари и мудрецы земли приходили к Соломону с дарами, чтобы внимать его мудрости, в том числе и знаменитая красавица — премудрая царица царства Сава (Саба), она же царица Савская, царица Сабейская (3 Цар 10:1–10), с которой будет связано множество постбиблейских легенд в различных культурах. Великая мудрость, необъятные знания и поэтический талант Соломона сказались в том, что он изрек три тысячи притчей и тысячу пять песней, в которых описал свойства всех растений, зверей и птиц (3 Цар 4:32–33). В более поздней книге, не вошедшей в иудейский канон и являющейся второканонической в Христианской Библии, — Премудрость Соломона — будет сказано, что «художница всего — Премудрость» позволила Соломону познать устройство мира, «начало, конец и средину времен… все сокровенное и явное» (Прем 7:18; 21; СП).

Имя Соломона навсегда стало — в иудейской, христианской и мусульманской традициях (в последней он именуется Сулайманом) — символом, олицетворением мудрости. Вот почему с его именем в каноне связываются самые, быть может, философски глубокие и поэтически прекрасные книги — Притчи Соломоновы, Песнь Песней, Экклесиаст, а за пределами канона — девтероканоническая Премудрость Соломона и апокрифические «Завет Соломона» и «Псалмы Соломона».

Образ Соломона получает дальнейшее развитие в Агаде, и многие агадические сказания прямо повлияли на сюжеты средневековых христианских произведений (в том числе и древнерусских). По Агаде, на суд Соломона являлись звери, птицы и рыбы, он переносился по воздуху и путешествовал во времени, владел чудесным перстнем, которым укрощал злых демонов (отсюда — «Соломонова печать»), и чудесной чашей, на которой гадал («чаша Соломона»). Агада расцвечивает образ, нарисованный в Танахе, всеми красками народной фантазии, включая волшебно-сказочные мотивы. Библейские и агадические мотивы получили развитие в немецких сказаниях о Соломоне и Морольфе, английских — о волшебнике Мерлине, в древнерусских «Сказании о Соломоне и Китоврасе» и «Судах Соломона», в мусульманских сказаниях о Сулаймане и Билкис (Балкис; такое имя получила в них царица Савская).

Однако именно Соломон, мудрейший из мудрых, согласно логике Танаха, несет высочайшую ответственность за те беды, которые ожидают его царство. Ведь сказано было ему Господом: «Если же вы и сыновья ваши отступите от Меня, и не будете соблюдать заповедей Моих, которые Я дал вам, и пойдете, и станете служить иным богам и поклоняться им, // То Я истреблю Израиля с лица земли, которую Я дал ему, и храм, который Я освятил имени Моему, отвергну от лица Моего, и будет Израиль притчею и посмешищем у всех народов» (3 Цар 9:6–7; СП). И как ни старался Соломон хранить Завет, но язычество изнутри поднимает голову в его царстве: будучи чрезвычайно мирным и толерантным, он разрешает поклоняться идолам своим многочисленным чужеземным женам в его же собственном дворце, да и сам в старости начинает склоняться к «иным богам» (3 Цар 11:10) — вероятно, в силу своей природной любознательности, желания узнать как можно больше, в том числе и о чуждых культах. Неизбежен гнев Господень: «…Я отторгну от тебя царство и отдам его рабу твоему» (3 Цар 11:11; СП). Но милостиво сердце Господа и непреложно Его Обетование, данное Давиду, поэтому будет оставлено сыну Соломона хотя бы одно колено — ради Давида и ради Иерусалима (3 Цар 11:13).

Итак, вся история предстает в Книгах Царств как следствие и отражение степени морального совершенства человека и народа в целом. В монотонных перечислениях хроники и блестящих лаконичных притчах, лишь одним скупым штрихом передающих сложнейшие движения человеческой души, Танах вновь и вновь утверждает ответственность каждого перед историей, в особенности же людей, облеченных властью.

Коллизия «пророк и царь» в 1–2-й Книгах Царей (3–4-й Книгах Царств)

После смерти Соломона его царство распадается на две части: большая, из десяти колен, отходит к рабу Йароваму (Иеровоаму), храброму и властному, осмелившемуся поднять восстание против царя еще при жизни Соломона; меньшая же часть — колена Йеѓуды (Иуды) и Биньямина (Вениамина) — остается у сына Соломона Рехавама (Ровоама). Йаровам выступает как орудие Божьего гнева: задолго до раздела царства пророк Ахия из Шило предсказывает ему будущее, раздирая на себе одежду на двенадцать частей и отдавая десять Йароваму (3 Цар 11:29–32).

Отныне повествование представляет собой параллельную хронику двух царств, и по-прежнему для летописца единственным критерием оценки сильных мира сего остается их верность Богу и Его заповедям. Крайне нечестивым было царствование Йаровама, при котором буйным цветом расцвело язычество. Но не более радостную картину представляло и царствование Рехавама в Иудее. Под влиянием царя развратился весь народ: «И устроили они у себя высоты, и статуи, и капища на всяком высоком холме и под всяким тенистым деревом. // И блудники были также в этой земле, и делали все мерзости тех народов, которых Господь прогнал от сынов Израилевых» (3 Цар 14:23–24; СП). И — закономерное следствие: «И было, на пятый год царствования Рехавама Шишак[299], царь египетский, поднялся против Йерушалаима» (1 Цар 14:25). Следует вереница смут, заговоров, братоубийственных войн между Северным и Южным царствами, растет пропасть между богатыми и нищими, беззаконие правит закон… И редкие проблески (преимущественно в Иудее) царствования царей, стремящихся к праведности.

В этой ситуации резко возрастала роль пророков, которые, не страшась смерти, могут высказать в лицо царям беспощадные истины. Именно поэтому коллизия «пророк и царь», наметившаяся уже в Книгах Самуила (Самуил — Саул, Натан — Давид), становится определяющей в Книгах Царей. Но если прежде цари, являвшие лучшие образцы монархов и в то же время далекие от идеала, нуждались в пророках и прислушивались к ним (особенно ярко это проявляется во взаимоотношениях Давида и Натана), то теперь пророк чаще всего находится в резкой оппозиции к царю, к власти в целом и подвергается гонениям. Отчетливее всего эта оппозиция выявляется в духовном противоборстве пророка Элийаѓу (Илии) и царя Ахава вместе с его супругой Изэвель (Иесавель).

Ахав (869–850) был женат на дочери финикийского царя Этбаала I (царя города Цидон, или Сидон) и всячески укреплял свои связи с Финикией. «И делал Ахав, сын Омри, злое в очах Господа более всех, кто был до него. // Мало было ему следовать грехам Йаровама, сына Невата: он взял себе в жены Изэвель, дочь Этбаала, царя Цидона, и стал служить Баалу и поклоняться ему. // И поставил он жертвенник Баалу в капище Баала, которое построил в Шомроне» (3 Цар 16:30–32).

Жена Ахава Изэвель пользовалась неограниченным влиянием на своего мужа. Ее отец Этбаал был в прошлом жрецом тирского Баала — Мелькарта, и культ этого бога усиленно насаждала царица. Изэвель держала при себе несколько сотен прорицателей Баала. 1-я Книга Царей сообщает, что она гнала и истребляла пророков Господних, а богобоязненный царедворец Овадья (Авдий) укрывал их в пещерах (около ста человек) и питал хлебом и водою (3 Цар 18:4).

С этого момента в повествование вступает один из самых ярких и загадочных героев Танаха — Элийаѓу Тишбиянин (Илия Фесвитянин) из города Гилеад. Само его удивительное имя отражает предназначение пророка: оно означает «Мой Бог — Господь» и словно бы подтверждает, что этот пророк призван был бросить вызов язычеству, вернуть народ в лоно Единобожия. Элийаѓу произвел на народ впечатление, сравнимое, быть может, только с тем, какое оставил в памяти народной великий пророк Моше. Как и Моисей, он был из породы тех людей, о которых редко пишут точные жизнеописания, но слагают легенды. Поэтому и через сотни лет он продолжает странствовать по миру: иудеи верят, что именно пророк Элийаѓу — Элийаѓу ѓа-нави — придет возвестить о приходе Мессии и, встречая праздник Песах, оставляют дверь приоткрытой и ставят на стол специальный бокал Элийаѓу; в христианском мире люди отмечают день Ильи-пророка и слышат в грохотании грома звук огненной колесницы, вознесшей Элийаѓу на небо (один из немногих в Танахе, он был избавлен от общей участи смертных — отправиться в Шеол).

Пророк осмелился выступить один против царствующей четы тогда, когда Изэвель расправилась с истинными пророками. Он является к Ахаву и возвещает ему о страшной засухе, которая постигнет страну в наказание за грехи: «Жив Господь, Бог Йисраэля, пред Которым я стою! Не будет в эти годы ни росы, ни дождя, разве лишь по слову моему» (3 Цар 17:1). И действительно, начинается засуха, а за ней — неотвратимый голод.

Элийаѓу тем временем по указанию Господа живет в пустыне у реки Керит (Хораф): «И было к нему слово Господне: встань и иди, и обратись к востоку, и скройся у потока Керит, что против Иордана» (3 Цар 17:3). Вороны утром и вечером по велению Всевышнего приносят пророку пищу. Когда же поток высыхает, Элийаѓу (и вновь по воле Божьей) отправляется в Финикию, в Царефат (Сарепту) и живет там у бедной вдовы. Пребывание пророка в нищем доме финикиянки становится благословением для бедной женщины: не иссякает горсть муки в кадке и капля масла в кувшине; когда же заболел и умер сын вдовы, пророк силой своей страстной молитвы вернул мальчика к жизни: «И взял его с рук ее, и понес его в горницу, где он жил, и положил его на свою постель. // И воззвал к Господу, и сказал: Господи, Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее? // И, простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу и сказал: Господи, Боже мой! да возвратится душа отрока сего в него! // И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил. // И взял Илия отрока, и свел его из горницы в дом, и отдал матери его, и сказал Илия: смотри, сын твой жив. // И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий, и что слово Господне в устах твоих истинно» (3 Цар 17:19–24; СП).

По прошествии долгого времени, когда от страшного голода истощаются силы народа (голод так силен, что добрался и до царского дворца: нечем кормить лошадей в царской конюшне), Господь отправляет Элийаѓу в Шомрон. Когда они встретились лицом к лицу — пророк и царь, — Ахав грозно спросил у Элийаѓу: «Ты ли это, наводящий беду на Йисраэля?» Но пророк бесстрашно ответил: «Не я навел беду на Йисраэля, а ты и дом отца твоего тем, что вы оставили Заповеди Господни и идете вслед Баалам» (3 Цар 18:17–18). Пророк смело бросает вызов язычеству, предлагая устроить состязание на жертвенниках между ним и прорицателями Баала, чтобы доказать, чей Бог истинный.

Состязание было устроено на горе Кармель (Кармил)[300]. Толпы народа собрались на склонах горы, и Элийагу обратился к ним: «Долго ли будете хромать на оба колена? Если Господь есть Бог, то следуйте Ему, а если Баал, то следуйте ему» (3 Цар 18:21). Народ в смущении молчит, понимая справедливость упреков пророка в двоедушии. На горе воздвигнуты два жертвенника — Богу Израиля и Баалу. На чей жертвенник снизойдет огонь, тот и будет победителем: «Тот Бог, Который ответит огнем, Он и есть Бог» (3 Цар 18:24). Элийагу ожидает явления Бога в огне, ибо огонь — одна из самых распространенных теофаний в Танахе (в огне Он явился Моисею, в огне снизошел перед народом на Синай).

И вот наступил решающий час. Эта сцена написана в Танахе смелыми и величественными красками. С одной стороны — четыреста пятьдесят прорицателей Баала и четыреста — Ашеры (Асират, или Астарты), а с другой — один пророк Элийагу. Напряженно молчит толпа, ожидающая чуда, не знающая, чему верить. Начали радения прорицатели Баала, кружась вокруг жертвенника в пляске, становящейся все более неистовой. До полудня они напрасно призывали Баала, и Элийагу стал посмеиваться над ними: «Кричите громче, ибо он бог. Может, он занят беседой, или в отлучке, или в пути, а может, он спит, так проснется» (3 Цар 18:27). В исступлении прорицатели Баала стали истязать себя, колоть копьями и мечами и кружиться в неистовой пляске. Но все было тщетно: «Они бесновались до поры вечернего жертвоприношения, но не было ни голоса, ни ответа, ни слуху» (3 Цар 18:29).

И тогда наступила очередь Элийагу. Он обильно полил жертвенник водой, так что она наполнила широкий ров, его окружавший. Он понимал, что все зависит от этого момента, и все силы своей души вложил в молитву: «Господи, Боже Авраамов, Исааков и Израилев! Да познают в сей день, что Ты один Бог в Израиле, и что я раб Твой и сделал все по слову Твоему. // Услышь меня, Господи, услышь меня! Да познает народ сей, что Ты, Господи, Бог, и Ты обратишь сердце их к Тебе» (3 Цар 18:36–37; СП). И в следующее мгновение огонь ниспал на жертвенник, и обуглилась жертва, и испарилась вода, наполнявшая ров: «Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!» (3 Цар 18:39; СП).

Потрясенному Ахаву Элийагу сказал: «Иди, ешь и пей, ибо слышен шум дождя» (3 Цар 18:41). И вскоре небо заволокло тучами, и пошел обильный дождь. Между тем разгневанный народ схватил прорицателей Бааловых и перебил их у потока Кишон. В расправе принимал участие и пророк. Это еще раз подтверждает, что мир, в котором жил Элийаѓу, был еще достаточно архаичен и жесток. Однако нужно было в корне истребить языческую заразу, чтобы спасти Единобожие. С другой стороны, именно Элийаѓу открывает какие-то новые, неведомые стороны в Богопознании, и это показано буквально в следующей главе.

Изэвель, разъяренная гибелью своих прорицателей, поклялась всеми богами расправиться с Элийаѓу. Пророк бежит в пустыню, и душой его овладевает отчаяние и сознание бесплодности всех дел: «…и просил смерти себе, и сказал: довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3 Цар 19:4; СП). Но Ангел Господень укрепляет душу Элийаѓу, и тот продолжает свой трудный путь через пустыню. Пророк шел, чтобы увидеть священные вершины Синая (Хорева), где когда-то Моисей получил Откровение Божье, а затем и весь народ удостоился этого Откровения. Через сорок дней Элийаѓу достиг своей цели. Здесь, в пещере у подножья Хорева (Хорива), душа его страстно тоскует о Боге и чувствует Его приближение; Ему изливает он жалобу на свое страшное одиночество и непонимание со стороны народа: «Весьма возревновал я о Господе, Боге Цеваоте, потому что оставили Завет Твой сыны Йисраэля, жертвенники Твои разрушили и пророков Твоих убили мечом. И остался я один, но и моей души искали они, чтобы отнять ее» (3 Цар 19:10). Еще острее ощущая приближение Бога, пророк выходит из пещеры и закрывает лицо плащом, ведь он знает о страшном, почти непереносимом Божественном огне. Он ждет. Сильный ветер проносится над ним. Но — «не в ветре Господь». Затем землетрясение заставляет содрогнуться горы. Но — «не в землетрясении Господь». Наконец, является огонь. Но — «не в огне Господь». Напряжение достигает предела. «И после огня — веяние тихого ветра» (3 Цар 19:11–12). В некоторых переводах этого поразительно тонкого и сложного фрагмента — «голос тонкой тишины» (перевод Д. Йосифона). Так или иначе — после ожидания чего-то грозного Бог кротким и тихим прикосновением дает знать о Себе человеку. «…Пророк недаром ждал. // И в тихом веянье, и в кротком дуновенье // Он Бога угадал» (Вл. Соловьев).

Пророк Элийаѓу навсегда вошел в народное сознание как поборник справедливости, обличитель неправедных. Он предсказал страшную смерть Ахаву и Изэвели, оклеветавшим и убившим Навота (Навуфея) в Изреэле, чтобы завладеть приглянувшимся им виноградником, и это пророчество не замедлило исполниться. Через Элийаѓу был призван к пророческому служению Элиша (Елисей), ставший свидетелем последних дней пророка. Элийаѓу пробудил народное сознание, проторил дорогу «письменным» пророкам — авторам пророческих книг, проповедникам строгого монотеизма.