ПРИТЧЕВАЯ НАЗИДАТЕЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ (КНИГА РУТ, КНИГА ЙОНЫ, КНИГА ЭСТЕР)

Древнееврейская литература создала оригинальный жанр — назидательную повесть-притчу. Это небольшое по объему[408] произведение с достаточно развернутым сюжетом, чаще всего достоверно передающее реалии действительности и не прибегающее к отвлеченным аллегорическим образам. Но тем не менее совершенно конкретный сюжетный ряд служит здесь для иллюстрации духовного или морального тезиса, заставляет читателя задуматься и сделать определенные выводы (иногда неоднозначные), является вневременной парадигмой человеческого бытия. Лаконичная скупость этой прозы в сочетании с глубоким подтекстом придает ей необычайную выразительность и очарование. В каноне Танаха представлены три книги подобного жанра — Книга Рут (Руфь), Книга Йоны (Ионы), Книга Эстер (Эсфирь). Жанровые черты повести-притчи свойственны также начальным главам Книги Даниэля (Даниила). Вне канона наиболее ярко жанр назидательной повести-притчи представляют Книга Иудифь (Юдифь) и Книга Товита. Вместе с тем каждая из названных повестей-притч обладает своим неповторимым обликом.

Одним из древнейших образцов жанра повести-притчи является Книга Рут (ряд исследователей датируют ее концом допленной эпохи, некоторая часть — началом послепленной, т. е. VI–V вв. до н. э.). Время же действия книги — уже седая старина для того, кто ее писал. Оно отнесено к эпохе Судей (XII–XI вв. до н. э.). Зачин повести гласит: «И было, в те дни, когда правили Судьи, случился на земле голод…» (Руфь 1:1; здесь и далее перевод наш. — Г.С.). Поэтому в христианском каноне книга расположена сразу же за Книгой Судей — как ее логическое продолжение. Но в каноне иудейском Книга Рут следует в разделе Кетувим за Песнью Песней, и в этом есть великий смысл: как и Песнь Песней, Книга Рут говорит о великой любви и великой верности (само имя героини означает «верная»), причем о любви между людьми, принадлежащими к разным народам. Безусловно, в книге есть реалии эпохи Судей, но неведомого автора (согласно еврейской традиции, этим автором был пророк Самуил) волнуют в первую очередь не исторические факты. Он пишет не историческую хронику, но притчу, в которой все подчинено выражению главной идеи (или комплекса идей). Тем не менее эти идеи не преподносятся как открытая «мораль», как голое назидание, но требуют соразмышления и соучастия.

Итак, когда голод поразил землю Израиля, некий человек по имени Элимелех (Елимелех) ушел со своим семейством — с женой Наоми (Ное-минью), сыновьями Махлоном и Кильоном (Хилеоном) — из Бет-Лэхема (Вифлеема) Иудейского жить на поля Моава — государства в Заиорданье (евреи и моавитяне легко понимали друг друга, так как моавитский язык был очень близок ивриту). Вскоре умирает глава семейства, а его сыновья женятся на двух девушках-моавитянках — Орпе (Орфе) и Рут. Но умирают и сыновья, и Наоми остается с двумя невестками. Узнав, что кончился голод в Иудее — «вспомнил Господь о народе Своем и дал ему хлеб» (Руфь 1:6), — Наоми решает отправиться на родину. С нею отправились и невестки, по долгу своему обязанные заботиться о свекрови. Но, любя и жалея их, Наоми сказала: «Ступайте, возвратитесь каждая в дом матери своей! Да окажет вам милость Господь, как оказывали вы ее умершим и мне. // Пусть воздаст вам Господь, чтобы обрели вы покой, каждая в доме мужа своего» (Руфь 1:8–9). Но невестки со слезами на глазах отказываются покинуть свекровь, которую полюбили, как и своих мужей. Наоми ласково и с иронией уговаривает их: «Вернитесь, дочери мои, зачем вам идти со мной? Разве есть еще сыновья во чреве моем, что стали бы вам мужьями? //…Даже если бы я сказала себе: есть у меня еще надежда, — и еще нынче же ночью была бы я с мужем и родила бы сыновей, // Разве станете вы дожидаться, пока они вырастут?» (Руфь 1:11–13). Наоми намекает на закон левиратного брака, или левирата (от лат. слова со значением «деверь»), долго державшийся в иудейской традиции: если вдова оставалась бездетной, ближайший родственник мужа должен был позаботиться о ней, чтобы у нее родился ребенок и не изгладилось из памяти людей имя умершего (ребенок считался его законным наследником); кроме того, так охранялись права вдовы, которая в отличие от обычаев других патриархальных народов не отправлялась в родительский дом, но оставалась в новой семье и имела вместе с ребенком право наследования части общего имущества.

Орпа соглашается с доводами свекрови и отправляется в отчий дом, но Рут, несмотря на все уговоры, отказалась покинуть Наоми. Ответ ее дан стихами на фоне прозы, и это подчеркивает эмоциональную и психологическую напряженность момента:

— Не проси покинуть тебя

и уйти назад от тебя!

Куда ты пойдешь —

туда и я пойду,

где ты заночуешь —

там и я заночую.

Твой народ — мой народ,

и твой Бог — мой Бог.

Где ты умрешь,

там и я умру,

и там похоронена буду.

(Руфь 1:16–17)

Формула «твой Бог — мой Бог» — своеобразная клятва бывшей язычницы Рут, которая начала свой «исход», свой путь к Единому Богу, и толчком к этому пути стала ее горячая любовь к мужу и его семье.

Наоми и Рут приходят в Бет-Лэхем к началу жатвы ячменя, и поэтому, чтобы прокормиться ей и свекрови, Рут вынуждена наниматься на работу к богатым людям и подбирать на стерне колосья и снопы, по закону Моисееву обязательно оставляемые для нищих, вдов, сирот, пришельцев. Судьба сводит ее с добрым человеком — Боазом (Воозом), дальним родственником Элимелеха. Боаз ласково разговаривает с работающей на его поле моавитянкой, ибо много уже слышал об удивительных душевных качествах этой женщины: «Много рассказывали мне обо всем, что сделала ты для свекрови после смерти твоего мужа: что оставила ты отца, и мать, и родную землю и пошла к народу, которого не знала ни вчера, ни третьего дня. // Да воздаст тебе Господь за твой поступок, и да наградит тебя сполна Господь, Бог Израиля, за то, что пришла ты под Его крыла искать приюта» (Руфь 2:11–12). Уже здесь звучат слова, столь важные для понимания смысла повести, — о высокой награде, которой удостоится Рут за свой подвиг любви и терпения, за свой путь к истинному Богу.

Боаз разрешает Рут до конца жатвы работать на его поле и кормиться вместе с его людьми. Узнав о добром отношении Боаза к Рут, Наоми, которая, как о собственной дочери, заботится о невестке, советует ей нарядиться в лучшие одежды и лечь в изножье ложа Боаза, когда они останутся ночевать на гумне. Лаконично и психологически тонко нарисован в повести момент, когда вздрогнувший от испуга Боаз обнаруживает ночью лежащую у его ног женщину. «Кто ты?» — спросил он и услышал в ответ кроткое: «Я Рут, раба твоя!» (Руфь 3:9). Боаз, знавший истинную душу Рут, смог по-настоящему оценить ее искренний порыв: «…благослови тебя Господь, дочь моя! Эта твоя последняя милость еще лучше первой, ведь не пошла ты за юношами, ни за бедными, ни за богатыми. // Так вот, дочь моя, не бойся! Все, что скажешь, сделаю я для тебя, потому что все у ворот моего народа знают, что ты достойная женщина» (Руфь 3:10–11).

Городские ворота были в древности местом заключения сделок. Именно здесь Боаз договаривается с более близким (и, как можно понять из текста, более молодым и богатым) родичем Элимелеха о передаче ему, Боазу, его прав на Рут. И старейшины, сидящие у ворот, благословляют дом Боаза: «Да уподобит Господь жену, входящую в дом твой, Рахели и Лее, что воздвигли вдвоем дом Йисраэля! Да обретешь ты силу в Эфрате и да славится имя твое в Бет-Лэхеме!» (Руфь 4:11).

Вскоре у Рут родился ребенок, которого Наоми прикладывает к груди в знак признания кровного (молочного) родства. И соседки говорят: «Сын родился у Наоми». И еще: «И пусть будет он тебе отрадой души и кормильцем в старости, потому что родила его невестка твоя, которая любит тебя, которая для тебя лучше семерых сыновей» (Руфь 4:15). Так Рут, чужая Наоми по крови, и рожденный ею ребенок заменили Наоми утраченных близких, смягчили горечь потерь, осветили ее старость. Повесть говорит о той высоте человеческих отношений, когда невестка может стать для свекрови «лучше семерых сыновей». Но не только об этом.

Крайне важным для понимания смысла повести является финальное родословие Боаза и родившегося у него ребенка, названного Овэдом («работником», или «служителем», — быть может, потому, что он работает на память своего покойного отца и должен стать кормильцем Наоми и Рут; возможно, в имени скрыт намек на то, что он будет необычайно преданным, искренним служителем Бога, что через него осуществится Промысел Божий). Боаз ведет свой род от легендарного Переца (Фареса), сына Йеѓуды (Иуды) — родоначальника одного из колен Израилевых: «…а Боаз породил Овэда, а Овэд породил Йишая, и Йишай породил Давида» (Руфь 4:21–22). Вот в чем она, высокая награда Рут: ей суждено стать прабабкой самого царя Давида, из дома которого выйдет Мессия. Память о ней, моавитянке, никогда не исчезнет из истории, из памяти народа.

Таким образом, повесть-притча утверждает, что человек не определяется его происхождением, национальной принадлежностью. Не будучи еврейкой, Рут, тем не менее, стала одной из имаѓот — праматерей еврейского народа. Все определяется строем души человека, и все равны перед Богом, и каждому открыт путь к Нему. Неслучайно в иудейской традиции Книга Рут читается в праздник Шавуот — праздник дарования Торы. Тем самым народ неустанно напоминает себе: Тору нужно принимать не по данности рождения в среде этого народа, но всем сердцем, как приняла ее моавитянка Рут. «Прекрасной голубкой» называют ее мудрецы Талмуда (Бава Камма 38а)[409].

Рут навсегда осталась одним из самых привлекательных женских образов Библии. Примечательно, что он является, пожалуй, единственным эталонным женским образом в Танахе. Кажется, у Рут нет никаких изъянов, она — воплощенная любовь, олицетворенная кротость и преданность. Именно с такими коннотациями этот образ вошел и в европейскую культуру. Рут, работающая в поле, с колосьями в руках, склонившаяся в низком поклоне перед Боазом, прилегшая, свернувшись калачиком, у его ног, часто предстает в изображениях европейских художников. Поэты пытаются воссоздать ее образ, акцентируя в нем особую сердечность и милосердие. Под пером Р.М. Рильке Рут становится символом человеческой души, бесконечно устремленной к Богу, преданной Ему без остатка:

Душа моя, как некая жена,

снопы Твои увязывает днем,

весь день, как Руфь, Ноэмии сноха,

на ниве труженица, а потом,

как свечереет, входит в водоем,

омоется, нарядится и в дом

идет к Тебе, когда все смолкло в нем,

и ставит яства с медом и вином

у ног твоих, усердна и тиха.

А кликнешь в полночь — сердца не тая,

она в ответ: я — Руфь, слуга Твоя.

Простри же над слугой своей крыла:

ведь Ты — наследник.

И спит у ног Твоих душа моя,

от крови Божией она тепла

и до зари не покидает сна,

она — как Руфь, как некая жена.

(Перевод С. Петрова)

Тот же высокий дух всечеловеческой широты, гуманности, милосердия, что и в Книге Рут, торжествует в Книге Йоны. И в иудейском, и в христианском каноне она обычно причисляется к пророческим книгам. Но по жанру Книга Йоны не имеет никакого отношения к пророческой книге: пророк является не автором ее, но героем. Кардинально отличается она от пророческих книг и по форме, и по стилю. Вместо вдохновенно-экстатических пророческих речей, сложных символов и аллегорий перед нами спокойная и тихая беседа, по-философски глубокая и приправленная долей юмора. Это маленькая притча (даже не повесть, а, скорее, новелла) о том, как Господь «вразумлял» Своего пророка, и написана она одним из неведомых мудрецов-книжников, толкователей Торы, в послепленную эпоху (после Вавилонского пленения), т. е. не раньше конца VI–V в. до н. э., но не позднее II в. до н. э. Автор воспользовался преданиями «старины глубокой», чтобы донести до собеседников и читателей свою мудрость.

У героя книги имелся совершенно реальный прототип — пророк, о котором сложились легенды. Во 2-й Книге Царей (4-й Книге Царств) упоминается пророк Йона бен Амиттай (сын Амиттая; в Синодальном переводе — сын Амафиин), который предсказал Иеровоаму II победу над соседними племенами (4 Цар 14:25). Итак, реальный Йона бен Амиттай был современником пророков Амоса и Ѓошеа (Осии) и жил в преддверии гибели Северного царства от рук ассирийцев (неслучайно в книге отразилось негативное отношение пророка к ассирийской столице; да и в целом в сознании народа она была олицетворением язычества).

Книга открывается традиционной формулой, ставшей уже привычной для читателя: «И было слово Господне к Йоне, сыну Амиттая…» (Иона 1:1). Так начинались пророчества в пророческих книгах. Новое и неожиданное связано с тем, что на этот раз Господь отправляет Своего пророка не к соотечественникам-единоверцам (и те многократно могут отклоняться от веры и не слушать пророка), а к язычникам, в самое сердце языческого мира: «Встань и иди в Ниневей [Ниневию], город великий, и проповедуй в нем…» (Иона 1:2). Йоне отнюдь не хочется принимать на себя тяжкую миссию пророка ради язычников, обреченных на гибель за их страшные грехи (ведь и Господь говорит об их злодеяниях). Он решает уклониться и отправляется не в Ниневию, а в Таршиш (Фарсис) — финикийскую факторию на побережье Испании. Финикийцы действительно были в те времена самыми искусными мореходами, гораздо раньше греков освоившими Средиземноморское побережье. Поэтому не случайно Йона плывет именно на финикийском корабле.

Однако желание бежать от лица Господа неосуществимо. Корабль попадает в страшную бурю. Испуганные мореходы-язычники напрасно взывают к своим богам. Тогда вспомнили о Йоне, спокойно спящем в трюме корабля. Кормчий будит его словами: «Что спишь ты? Встань, воззови к Богу своему» (Иона 1:6). Матросы бросают жребий, чтобы определить виновника бедствия: «…и бросили жребий, и пал жребий на Йону» (Иона 1:7). Тогда Йона открывает им всю правду: «…я иври [еврей] и страшусь Господа Бога небес, сотворившего море и сушу» (Иона 1:9). Он сам просит, чтобы его бросили в море, ибо он виноват. И едва это происходит, как стихает морская пучина, финикийцы же в страхе приносят обеты Единому Богу.

Йону, брошенного в море, поглотила «великая рыба»[410], возможно, символизирующая водный хаос и мрак преисподней, из которой должен, очистившись и преодолев смерть, выйти герой (ср. «воды смерти» в вавилонском «Эпосе о Гильгамеше»). Это подтверждает и покаянная молитва, которую Йона произносит во чреве рыбы:

Объяли меня воды до души моей,

бездна окружила меня,

травой морской обвита голова моя.

До основания гор спустился я,

земля заперла навек меня,

но Ты, Господи, Боже мой,

выведешь из преисподней душу мою.

(Иона 2:6–7)

Йона верит, что Бог не оставит его, и Господь делает так, что «великая рыба» извергает героя на сушу. Йона отправляется в Ниневию и пророчествует там о гибели города, погрязшего в грехах: «Еще сорок дней — и опрокинется (т. е. будет разрушена. — Г.С.) Ниневей!» (Иона 3:4).

Однако случилось почти невероятное: все ниневийцы — от мала до велика — устрашились пророчеств Йоны и покаялись в грехах. Даже сам царь сошел с престола, снял царское одеяние, облачился во вретище и сел на пепел в знак скорби и поста. «И увидел Бог по делам их, что они отвратились от злого пути своего. И пожалел Бог о бедствии, которое обещал навести на них, и не навел» (Иона 3:10).

Итак, Господь увидел искренность раскаяния и пощадил грешников (ведь и у пророка Иеремии сказано: кающийся — не погибнет). Но Йона впадает в крайнее раздражение: теперь он выглядит лжепророком, предсказание которого не осуществилось. В его словах, обращенных к Господу, — скрытая досада, ирония, чувство оскорбленного самолюбия: «Не это ли говорил я, когда еще был на земле моей? Потому и убежал я заранее в Таршиш, ибо знал, что Ты Бог милосердный и жалостливый, долготерпеливый и многомилостивый и сожалеешь о бедствии. // А теперь, Господи, прошу Тебя, возьми душу мою от меня, ибо лучше умереть мне, чем жить» (Иона 4:2–3).

И тогда Господь преподносит наглядный урок Своему пророку, буквально ставя его в притчевую ситуацию. Раздосадованный Йона покидает город и уходит в пустыню. Чтобы спасти его от зноя (и одновременно вразумить), Господь выращивает куст клещевины, который поднимается за одну ночь. Йона страшно обрадован, но по указанию Бога червь подточил корни клещевины, и в следующую ночь она пропала. Когда же Йона окончательно изнемог от палящего зноя и начал просить о смерти, Господь вопросил его: «Неужели так сильно раздосадован ты из-за клещевины?» Он сказал: «Очень досадно мне, до смерти» (Иона 4:9). В этот момент и прозвучали слова Божьи, выражающие глубинный смысл притчи: «Ты сожалеешь о клещевине, над которой не трудился и которую не выращивал, которая в одну ночь выросла и в одну ночь пропала. // Как же Я не пожалею Ниневию, город великий, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» (Иона 4:10–11).

Как тонко замечает С.С. Аверинцев, «упоминание домашних животных в последних словах — кульминация юмора книги и одновременно кульминация ее серьезности»[411]. Действительно, книга говорит о том, что Господу дорого любое живое существо, тем паче человек, даже если это человек заблуждающийся. Поэтому так терпелив Он и к Своему пророку, и к языческому городу. В глазах Господа ни один человек, сохранивший способность к покаянию, не потерян. Притча учила и учит пониманию, терпению, милосердию.

Книга совершенно не претендует на историческое правдоподобие. В ней много невероятного: и «великая рыба», и огромная по размерам Ниневия — «город на три дня пути», между тем как Древность не знала городов подобных размеров. Не было и такого побережья, откуда можно было быстро дойти до Ниневии. Сомнительно мгновенное обращение финикийских моряков и совершенно нереально массовое покаяние ниневийцев во главе с царем. Но автор притчи и не нуждается в грубом внешнем правдоподобии. Он создает условную модель и с ее помощью говорит о более высокой и глубинной правде, чем внешнее правдоподобие. Одна из самых маленьких по размерам книг Танаха, Книга Йоны, быть может, в наибольшей мере синтезирует все лучшее, свойственное его духу: универсальность и широту зрения пророков; этический принцип как основополагающий в оценке действий Бога и человека; равенство всех народов и людей перед лицом Господа. Показательно: в еврейской литургии Книга Йоны читается в праздник Йом Киппур — День Искупления, День Покаяния; при этом образцом такого понятия, как тшува (букв. «ответ [Богу]») — покаяние, является описанное в книге покаяние ниневийцев. Это еще раз подчеркивает мысль древнейшей монотеистической культуры о том, что для всех открыты пути ко Всевышнему, Который проливает Свое милосердие на обратившихся к Нему, даже закоренелых в прошлом язычников и грешников.

В драматическую, полную потрясений эпоху в древнееврейской истории — эпоху насильственной эллинизации и гонений на веру со стороны Антиоха IV Эпифана — древнееврейская литература стремилась создать героические образцы самоотверженности духа, готовности пожертвовать собой за свой народ. Одно из таких произведений навсегда вошло в библейский канон. Это Книга Эстер, ставшая одной из самых излюбленных еврейским народным сознанием книг Танаха, ибо она говорила о трудностях существования народа в диаспоре, об угрозе гибели и чудесном спасении, она несла утешение и надежду в годы беспросветного галутного существования в гетто и за чертой оседлости.

Книга Эстер — единственная книга Танаха, в которой ни разу не упомянуто имя Бога, хотя мыслью о Нем пронизан весь текст. Это, вероятно, косвенно подтверждает, что перед нами книга, не создававшаяся в чисто богослужебных целях, но являющаяся скорее прекрасным литературным произведением, написанным живым, красочным языком, захватывающим напряженно-драматическим сюжетом. Автор мастерски строит рассказ, вводя новые сюжетные линии очень органично, умело сплавляя повествование в единое целое.

Действие книги отнесено ко времени правления персидского царя Ксеркса (486–465 гг. до н. э.), в еврейской передаче — Ахашвероша (по-персидски — Хшаярше; в Синодальном переводе — Артаксеркс). Речь идет о первой попытке массового геноцида (уничтожения народа). Однако достоверно известно, что при Ксерксе гонений и погромов не было, зато они были в IV в. до н. э., при Артаксерксе III. Таким образом, автор, основываясь на достоверных фактах и сплавляя их с преданиями, свободно контаминирует разные времена. Повесть можно считать в какой-то степени исторической, ибо в ней точно воссоздан персидский колорит, но сюжет ее все же условен, хотя бы потому, что по персидским законам еврейка не могла стать первой женой, царицей, как Эстер. Книга Эстер представляет собой условно-историческую повесть, а точнее — притчу, «замаскированную» под историческую повесть. И написал ее неведомый автор, который действительно жил в Шушане (Сузах) в Персии, где существовала большая еврейская община, во II в. до н. э. и стремился поддержать своих собратьев, борющихся и страдающих в Иудее.

Автор книги охотно прибегает к фольклорно-сказочным мотивам. Фольклорная гиперболизация сказывается в ярком и красочном описании «пира на весь мир» — пира, длящегося сто восемьдесят дней, который устроил персидский царь Ахашверош на третий год своего царствования, созвав на него всех князей и вельмож Персии и Мидии, а также всех подчиненных ему стран — от Индии до Эфиопии. Но этого царю показалось мало, и он устроил семидневный пир для жителей своей столицы — богатых и бедных. Когда же хваставший своими богатствами царь решил, наконец, показать гостям ослепительную красоту своей супруги — царицы Вашти[412] (Астинь), та отказалась прийти, ибо устроила на женской половине дворца пир для женщин. Разгневанный Ахашверош решает прогнать супругу, а на заседании государственного совета объявлено, что «царское достоинство ее царь передаст другой, которая лучше ее» (Есф 1:19; СП). Во все концы огромной империи рассылаются письма с царским указом: «чтобы всякий муж был господином в доме своем, и чтоб это было объявлено каждому на природном языке его» (Есф 1:22; СП).

После изгнания строптивой Вашти царю нужно выбрать новую первую жену. И вот множество молодых девиц приведено под надзор царского евнуха. В течение двенадцати месяцев каждая из них готовится к тому, чтобы взойти на ложе к царю. Четыре года ежедневно сменяются красавицы, входя в царскую опочивальню, но ни одну из них царь не пожелал увидеть вторично. И лишь красавица Эстер больше всех понравилась царю, и он решил сделать ее царицей. Так органично включается линия повествования, связанная с главной героиней.

Эстер — сирота, которую воспитывает ее старший двоюродный брат Мордехай (Мардохей). Он служит привратником во дворце и просит Эстер до поры до времени не открывать никому, что она иудейка и его родственница. Сидя у ворот, Мордехай слышит разговор двух евнухов, замышляющих убийство царя, и через Эстер предупреждает Ахашвероша. Заговор раскрыт, Ахашверош приказывает записать об этом случае в царскую летопись и забывает о Мордехае.

Тем временем происходит возвышение злобного и крайне спесивого Амана. Духовное противостояние Мордехая и Эстер, с одной стороны, и Амана — с другой, составляет главный драматический нерв произведения. Заносчивый Аман не может перенести в Мордехае отсутствие всякого раболепия перед ним. Ему мало расправы с Мордехаем: он задумал уничтожить всех иудеев в царстве Ахашвероша. «И сказал Аман царю Артаксерксу: «есть народ, разбросанный и рассеянный между народами по всем областям царства твоего; и законы их отличны от законов всех народов, и законов царя они не выполняют; и царю не следует так оставлять их»» (Есф 3:8; СП). В словах Амана точно схвачена причина всех последующих гонений и притеснений еврейского народа: его слабость и рассеянность, делавшие его легкой добычей, но одновременно и его духовная сила, позволявшая ему и в диаспоре хранить верность своим законам, что внушало опасения и неприязнь. А истинная подоплека — зависть и то, что за счет бесправных людей можно пополнить казну.

Царь, не размышляя, скрепляет своей печатью заранее заготовленный Аманом указ о том, чтобы готовились громить иудеев — «малого и старого, детей и женщин» (Есф 3:13). Жребий (пур), брошенный Аманом, указал день погромов — тринадцатое число весеннего месяца адара.

Узнав об указе, народ готовится к самому худшему: «…было большое сетование у иудеев, и пост, и плач, и вопль; вретище и пепел служили постелью для многих» (Есф 4:3; СП). Оставалось уповать только на милость Господню. Однако, как уже не раз демонстрировалось в Танахе, приходит эта милость только тогда, когда кто-то берет на себя ответственность и делает первый шаг. Именно поэтому Мордехай приходит к Эстер и просит ее быть ходатаем за свой народ: «И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» (Есф 4:14; СП). Но знает Эстер: тот, кто войдет к царю незваным, обречен на смерть. Таков царский указ: «…только тот, к кому прострет царь свой золотой скипетр, останется жив. А я не звана к царю вот уже тридцать дней» (Есф 4:11; СП).

Наступает час, когда Эстер должна сделать свой выбор. Она молится и постится три дня, а затем принимает решение: «…пойду к царю, хотя это против закона, и если погибнуть, погибну» (Есф 4:16; СП). Подвиг Эстер, подчеркивается в тексте, — это подвиг преодоления самой себя, собственного страха и инстинкта самосохранения. Но можно ли спастись одной, если погибнет народ? Невероятно трудным был для героини короткий путь к царскому трону. И произошло чудо: царь увидел прекрасную Эстер через распахнутые во внутренний дворик двери и протянул к ней жезл. Она же пригласила царя и его первого министра на пир.

Тем временем Аман приходит в еще большее неистовство, узнав, что не ему, а ненавистному Мордехаю будут оказаны царские почести за то, что когда-то он спас жизнь царя. Автор повести очень точно и живо передает психологические реакции своих героев. Жестоко разочарованный Аман, вновь увидев Мордехая, уже мысленно строит ему виселицу высотою в пятьдесят локтей…

Наконец, приходит время пира — момент, навсегда запечатленный на полотне великого Рембрандта «Эсфирь, Аман и Артаксеркс», где неповторимый золотистый свет осеняет прекрасную фигуру Эстер и едва прорисовывается из мрака мрачный профиль Амана. Противостояние света и мрака, добра и зла. Между ними — царь. И звучит голос Эстер: «…да будут дарованы мне жизнь моя, по желанию моему, и народ мой, по просьбе моей! // Ибо проданы мы, я и народ мой, на истребление, убиение и погибель» (Есф 7:3–4; СП). Пораженный царь спрашивает: «…кто это такой, и где тот, который отважился в сердце своем сделать так?» (Есф 7:5; СП). И тогда Эстер прямо указывает на Амана: «…враг и неприятель — этот злобный Аман!» (Есф 7:6; СП). В гневе Ахашверош выходит во внутренний дворик, а в это время трепещущий Аман подобострастно припал к ложу Эстер, умоляя ее о снисхождении. Вернувшийся царь понял эту сцену по-своему: «…даже и насиловать царицу хочет в доме у меня» (Есф 7:8; СП).

Скор царский суд: Амана вздернули на том же дереве, на котором он задумал казнить Мордехая. Но запущена страшная машина уничтожения, и нельзя отменить царский указ. С плачем умоляет Эстер царя спасти ее народ: «Как я могу видеть бедствие, которое постигнет народ мой, и как я могу видеть погибель родных моих?» (Есф 8:6; СП). И тогда с разрешения царя Мордехай рассылает новый указ — о дозволении иудеям вооружиться и встать на свою защиту. Узнав об этом, многие враги евреев испугались и не стали выступать против них, а осмелившиеся выступить погромщики сами были погромлены, при этом иудеи «на грабеж не простерли руки своей» (Есф 9:10; СП). Действия иудеев кажутся жестокими, но следует помнить, что это были вынужденные меры, чтобы спасти от гибели множество неповинных людей. Кроме того, в истории ничего не известно о погромах, которые совершали евреи, зато хорошо известно о том, что на протяжении долгой истории громили и убивали евреев. В каждом поколении, как печально замечают еврейские мудрецы, возрождается идейный мистический враг народа Божьего — злобный и нечестивый Аман. Но каждый раз его ужасные планы расстраиваются с помощью Господа.

Ежегодно отмечаемый в иудейской традиции праздник Пурим (мн. число слова пур — «жребий») напоминает о легендарных событиях, описанных в Книге Эстер, о тяжком жребии народа в изгнании и о спасении, которое пришло 14 Адара. Пост накануне праздника, 13 Адара, по-прежнему носит название «пост Эстер». Согласно Книге Эстер, праздник был установлен самими Мордехаем и Эстер. Главная заповедь в Пурим предписывает принять участие в совместном синагогальном чтении Мегиллат Эстер. При этом дети приходят на службу с трещотками и заглушают их треском имя злобного Амана, как только до него доходит читающий текст. Кроме того, принято дарить подарки, ибо сказано: «…иудеи сельские, живущие в селениях открытых, проводят четырнадцатый день месяца Адара в веселии и пиршестве, как день праздничный, посылая подарки друг другу» (Есф 9:19; СП). В городах же, обнесенных в древности крепостной стеной (например, в Иерусалиме), праздник отмечают два дня — 14–15 Адара, ибо в персидской столице все успокоилось только 14 Адара, а 15-й день «сделали… днем пиршества и веселья» (Есф 9:18; СП). «Постановили иудеи… чтобы дни эти были памятны во все роды, в каждом племени, в каждой области и в каждом городе; и чтобы дни эти Пурим не отменялись у иудеев, и память о них не исчезла у детей их» (Есф 9:28; СП).

Внутренне очень драматургичная, Книга Эстер дала толчок к возникновению (уже в эпоху раннего Средневековья) еврейского театра: в праздник разыгрывались так называемые пуримшпили — веселые сценки с неизменными персонажами — глупым царем Ахашверошем, мудрым и праведным Мордехаем, злобным и нечестивым Аманом и красавицей Эстер.

Образ Эстер навсегда вошел в европейское искусство и вдохновлял Микеланджело, Тинторетто, Рембрандта, Паоло Веронезе, Рубенса, Лопе де Вегу, Жана Расина…

Повесть-притча говорит о необходимости для каждого быть готовым к решающему часу своей жизни, к открытию своего предназначения, к самой трудной победе — над самим собой.