ТАНАХ (ВЕТХИЙ ЗАВЕТ) КАК ЕВРЕЙСКАЯ БИБЛИЯ И ФУНДАМЕНТ БИБЛИИ ХРИСТИАНСКОЙ

Структура и жанровый состав Танаха

И так, Библия сформировалась в лоне древнееврейской культуры, и древнейшая часть Библии, ставшая Ветхим Заветом христианского Священного Писания, является еврейским Священным Писанием, Еврейской Библией (Biblia Hebraica), чаще всего именумой Танахом. Канон Танаха (тем самым и Ветхого Завета) включает в себя 39 книг, очень разнообразных по содержанию и жанровым особенностям, но вместе с тем представляющих собой единое целое. Существуют также примыкающие к Танаху и созданные на позднем этапе развития древнееврейской культуры (преимущественно во II–I вв. до н. э.) так называемые внешние книги, не вошедшие в Танах, но признаваемые Христианской Церковью как девтероканонические (второканонические) книги — богоугодные, полезные для чтения, однако обладающие более низким статусом святости, нежели книги канонические (например, Книга Иудифи, или Книга Юдифь, Книга Товита, 1–3-я Книги Маккавейские и некоторые другие). В еврейской традиции канонических книг насчитывается 24, хотя это те же 39 книг со своими названиями и авторами, просто определенные из них объединяются вместе (см. далее). Они делятся на три больших цикла, или раздела, логически и хронологически продолжающих и дополняющих друг друга.

Первый из них — Тора (Закон), или Пятикнижие Моисеево. В него входят пять эпических и законодательных книг, автором которых, согласно религиозной традиции (как иудейской, так и христианской), является пророк Моше (Моисей)[24]. В оригинале они именуются (в соответствии с древней месопотамско-ханаанейской традицией) по первому значащему слову, в русской же традиции их названия пришли из греческого перевода Танаха — Септуагинты — и не являются переводом оригинальных названий: Берешит («В начале»), или Бытие (Книга Бытия); Шемот, или Шмот («Имена»), или Исход (Книга Исхода); Вайикра («И воззвал»), или Левит (Книга Левит, или Книга Левита); Бемидбар («В пустыне»), или Числа (Книга Чисел); Деварим, или Дварим («Слова»), или Второзаконие (Книга Второзакония; русское название является калькой с греч. Δευτερονόμιον, в свою очередь образованного от ивритского Мишне Тора — «Повторение Закона»).

В эпических книгах Торы представлены разнообразные модификации эпоса: мифологический (космогонический, антропогонический, этиологический), исторический, в отдельных эпизодах — героический. Однако в целом все Пятикнижие представляет собой единый религиозно-исторический эпос, в общую эпическую раму которого включен свод заповедей и законов, охватывающих все сферы жизни человека. Тора имеет в иудейской традиции особый статус: именно эти книги считаются богоданными — дарованными Богом в момент Синайского Откровения еврейскому народу, а через него — всему человечеству. При этом в самой Торе есть указания на то, что пророк Моисей записывал полученные им от Всевышнего разъяснения тех или иных заповедей и законов на различных стоянках во время сорокалетних скитаний народа в пустыне. Последняя же книга Пятикнижия — Второзаконие — написана от имени пророка Моисея, как его духовное завещание.

Второй раздел Танаха — Невиим (Пророки) — также открывается эпическими текстами: Книга Йеѓошуа бин Нуна (Иисуса Навина), представляющая собой древнееврейский воинский эпос; Шофтим (букв. «Судьи»; Книга Судей Израилевых) — древнейшая хроника с элементами воинского эпоса; хроникально-эпические 1-я и 2-я Книги Шемуэля (Самуила; в русской традиции — 1-я и 2-я Книги Царств), которые в Танахе объединяются в одну книгу; далее — 1-я и 2-я Книги Царей (в русской Библии — 3-я и 4-я Книги Царств), также являющиеся хроникально-эпическими и объединяющимися в Танахе в одну книгу. Все эти книги в Танахе образуют подраздел «Ранние, или Первые, Пророки». Далее следуют «Поздние, или Последние, Пророки» — 15 собственно пророческих сочинений — книг, написанных пророками (исключение составляет лишь Книга Пророка Йоны, или Ионы, представляющая собой скорее новеллу-притчу о пророке Йоне).

Пророческая книга — один из самых уникальных жанров, рожденных древнееврейской литературой. Ее отличает сложный жанровый синкретизм (объединение разных жанровых начал), точнее — синтетический сплав элементов гомилетических (проповеднических), нарративных (повествовательных), лирических (гимнов, плачей и т. д.), афористических и др. Написаны пророческие книги от первого лица, имеющего двойной смысл: это «Я» Бога, преломленное через «я» пророка (другими словами, устами пророка глаголет Сам Господь). Пророки — первые творческие индивидуальности в древнееврейской литературе, запечатлевшие в своих книгах собственный неповторимый духовный облик, хотя менее всего ставившие перед собой подобную задачу. В начале следуют книги трех великих пророков — Йешайаѓу (Исаии), Йирмейаѓу (Иеремии), Йехэзкэля (Иезекииля)[25], названные так и за свои размеры, и за особую значимость и величие религиозно-этических концепций, в них представленных. За ними располагаются двенадцать «малых», или «меньших», пророков, названных так вследствие небольших размеров их книг. При этом так они именуются только в христианской традиции; в еврейской же двенадцать пророческих сочинений, следующих за Книгой Пророка Йехэзкэля, образуют единую книгу под названием Трей-Асар (Двенадцать): Ѓошеа (Осия), Йоэль (Иоиль), Амос, Овадья, или Овадйа (Авдий), Йона (Иона), Миха (Михей), Нахум (Наум), Хаваккук (Аввакум), Цефанья, или Цфанья (Софония), Хаггай (Аггей), Зехарья, или Зхарья (Захария), Мальахи, или Малахи (Малахия). Таким образом, всего во втором разделе Танаха — 21 книга, или — согласно еврейской традиции — 8 книг. В Христианской Библии пророческие книги завершают ветхозаветный канон и являются крайне важными для понимания проповеди Иисуса Христа, сути евангельских текстов.

Третий раздел Танаха — Кетувим (Писания) — включает в себя книги самых разнообразных жанров, менее связанные между собой сюжетно или хронологически. Это самые философски глубокие и поэтически совершенные библейские книги, вдохновленные, согласно религиозной традиции (иудейской и христианской), Руах ѓа-Кодеш (Духом Святым), в то время как Тора непосредственно дана Богом, а пророческие книги зафиксировали непосредственно данное их авторам Откровение Божье. Отсюда проистекает еще одно — греческое — название третьего раздела: Агиографы (Писания Духом Святым).

Открывает Писания книга поразительной духовной и поэтической силы — Сэфер Теѓиллим (букв. «Книга Хвалений»), известная европейцам как Книга Псалмов, или Псалтирь, и представляющая собой антологию древнееврейской религиозно-философской лирики. Лирику в различных ее модификациях представляют также Шир ѓа-Ширим (букв. «Песнь Песней»; в русском Синодальном переводе — Книга Песни Песней Соломона) — лирико-драматическая религиозно-философская и любовно-эротическая поэма (по мнению некоторых исследователей, Песнь Песней представляет собой сборник любовной и свадебной лирики); Эйха (букв. «Как» — по первому слову текста), или Кинот (букв. «Плачи»; в русской Библии — Книга Плач Иеремии), — траурная поэма-плач об Иерусалиме, разрушенном в 586 г. до н. э. вавилонским царем Навуходоносором II (отсюда еще одно употребительное название — Плач на разрушение Иерусалима; типологически — та же жанровая форма, что и шумерские плачи о разрушенных городах); Коѓэлет (букв. «Проповедующий в собрании»), или Экклесиаст (греч. калька ивритского названия с тем же значением; в русской традиции — Книга Екклесиаста, или Проповедника), — лирическая философская поэма о бренности и абсурдности бытия, а также о поисках смысла жизни вопреки им. Лирика и эпос в соединении со скрытыми элементами драматизма переплавились в Книге Ийова (Иова) — лироэпической религиозно-философской поэме-притче, в центре которой находится сложная и болезненная для человеческого сознания проблема теодицеи — необходимости оправдания Бога перед лицом существующего в мире иррационального зла — страданий праведных и невинных.

Такие сложные философские книги, как Книга Иова, Экклесиаст, а также Сэфер Мишлей (Книга Притчей; в русской Библии — Книга Притчей Соломоновых), представляющая собой собрание древнееврейских афоризмов и поучений (жанр, типологически общий для всего Древнего Ближнего Востока), традиционно включают в «литературу премудрости» — именно в силу сложности и неоднозначности поставленных в них проблем, а также их дидактико-воспитательного значения. Так или иначе они связаны с различными модификациями жанра притчи, разновидностью которой являются и повести-притчи, входящие в третий раздел Танаха, — Книга Рут (Руфь) и Книга Эстер (Эсфирь). В них (как и в Книге Иова) конкретный сюжетный ряд служит для иллюстрации какого-либо религиозно-философского или этического тезиса или для постановки сложных проблем бытия.

В раздел «Писания» входят также исторические хроникально-эпические тексты: книги, написанные от имени непосредственных участников событий и носящие их имена, — Книга Эзры (Ездры) и Книга Нехемьи (Неемии), часто считающиеся одной книгой, ибо вторая непосредственно продолжает первую (одной книгой они являются и в Септуагинте), а также две книги Диврей ѓа-йамим (букв. «Слова дней», «Хроники»), или 1-я и 2-я Книги Хроник. В греческом переводе эти книги получили название Παραλειπομένων (Паралипоменон) — от παραλιπομένα («восполнение пропуска, пробела»); отсюда — 1-я и 2-я Книги Паралипоменон в русской традиции. Эти книги, завершающие Танах, представляют собой сжатое изложение Книг Царств с некоторыми изменениями и добавлениями. В одной из самых поздних книг, вошедших в канон, — Книге Даниэля (Даниила), первые шесть глав которой имеют жанровые признаки повестипритчи, оформляется также (с седьмой главы) жанр апокалипсиса (греч. «откровение») — Откровения о конце неправедной истории и преображении мира, Откровения, запечатленного в форме наглядных и в то же время наполненных сложной эзотерической символикой видений. Корни жанра апокалипсиса — в пророческих книгах: особый жанр пророчества-видения, а также представление о конце истории и приходе Мессии (от иврит. Машиах — «помазанный»), эсхатологического Спасителя, формируются еще в пророческих книгах, но становятся особенно важными для апокалиптики (общее название апокалиптической литературы, из которой в Танах включена только Книга Даниэля).

Книги, вошедшие в третий раздел Танаха, расположены в следующем порядке: Книга Хвалений, Книга Притчей, Книга Ийова; за ними следуют пять книг, обычно именующиеся Мегиллот («Свитки»), ибо они имеют особое богослужебное значение и оформляются для этого как отдельные пергаментные свитки (как особый свиток представляет собой текст Торы, используемый для литургии): Песнь Песней, Рут, Эйха, Коѓэлет, Эстер; затем следуют Книга Даниэля, Книги Эзры и Нехемьи и 1-я и 2-я Книги Хроник. В Христианской Библии они расположены иначе и не образуют единого раздела, как и Пророки.

Все тексты, вошедшие в Танах, являются в высшей степени поэтическими, т. е. художественными, ибо им присущ предельно уплотненный образный, метафорический язык, в них огромную роль играет ритм, хотя и не во всех книгах одинаковую. В целом деление на поэзию и прозу в древних литературах весьма условно. Самые древние литературные тексты (египетские, шумерские, аккадские и др.) имеют стихотворную форму. Проза возникает уже на фоне сложившейся поэтической традиции, когда сознание человека научилось не отождествлять язык художественной литературы и обыденную разговорную речь. Но и то, что мы считаем древней прозой, очень существенно отличается от прозы в современном понимании, ибо в первой более существенную роль играет ритм. То же самое относится и к библейским текстам: среди них есть книги чисто стихотворные (Псалтирь, Книга Притчей Соломоновых, Песнь Песней, Книга Иова, Экклесиаст, Плач Иеремии), но и остальные (например, тексты Пятикнижия) написаны особой ритмизованной прозой, которая часто — на вершине вдохновения и эмоционального напряжения — переходит в стихи: например, Благословение Иакова своим сыновьям в Книге Бытия (Быт 49:2–27), Песнь на переход через Тростниковое (Чермное) море в Книге Исхода (Исх 15:1–21) или Прощальная песнь Моисея в Книге Второзакония (Втор 32:1–44) и др. Одновременно в Танахе рождается и художественная проза, приближающаяся к нашему сегодняшнему пониманию этого слова: проза Книг Царств или назидательных повестей-притч, отличающаяся строгим лаконизмом, характерным приемом скрытой передачи эмоций героев только через их действия и лишь иногда в кратких афоризмах, справедливо относится к лучшим образцам древней прозы.

Очень долгое время — вплоть до начала XIX в. — библейские тексты рассматривались лишь как тексты Священного Писания, как тексты культовые, религиозные. Слишком велик был авторитет этих книг в каждодневной жизни человека, поэтому как памятники древней литературы, как явления искусства (несомненно, это только один из аспектов этих текстов, но крайне важный для проникновения в их суть) они не осознавались и не изучались, а лишь интуитивно переживались (свидетельство тому — огромное влияние Библии на европейское искусство). Одним из первых, кто подошел к Библии как к эстетическому феномену, увидел в ней прекрасные образцы древней поэзии, был выдающийся немецкий философ, писатель, филолог, основоположник фольклористики Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803), крупнейший представитель немецкого и европейского Просвещения. Обратившись к ветхозаветным текстам, Гердер написал работу «О духе древнееврейской поэзии» («Vom Geist der hebräischen Poesie», 1782–1783), где впервые во всеуслышание заявил, что в Библии содержатся прекрасные образцы поэзии, в том числе и народной. Гердер также впервые предпринял попытку создания эквиритмических (т. е. передающих подлинный ритм оригинала) переводов отдельных фрагментов библейских текстов (в частности, Псалмов). Таким образом, литературоведческий подход к Библии — явление сравнительно недавнего времени, хотя мысли, образы и ритмы этого великого памятника духа и искусства вдохновляли поэтов, живописцев, композиторов на протяжении двух тысячелетий новой эры.

Давно стали привычными выражения «библейская мощь», «библейская образность». Само их возникновение, вероятно, связано с особым воздействием библейской поэзии, рождающей ощущение первозданной, стихийной, ничем не сдерживаемой поэтической мощи. Для европейских писателей и художников (особенно мастеров слова таких эпох, как барокко, романтизм, декаданс — рубеж XIX–XX вв., породивший целый ряд интроспективно-субъективистских направлений — импрессионизм, символизм, неоромантизм, эстетизм и др.) эталон библейской поэзии был не менее (а иногда даже и более) значим, чем античный идеал красоты, основанный на строгой соразмерности, уравновешенности, человеческой мере (последний был особенно важен для Ренессанса, классицизма, просветительского классицизма). Так, великий французский романтик Виктор Гюго писал: «У поэта должен быть только один образец — природа, только один руководитель — правда. Он должен писать, опираясь не на то, что уже было написано, а на то, что подсказывает ему его сердце и его душа. Из всех книг, побывавших в руках людей, он должен изучать только две: Гомера и Библию. Ибо эти достойные поклонения книги, первые по времени создания и по значению и почти такие же древние, как мир, сами по себе — целый мир для мысли. Вы находите здесь как бы все мироздание, взятое с двух его сторон: в гомеровском эпосе — как понимает его человеческий гений, в Библии — как видит его Дух Божий»[26]. Еще раньше младший друг Гердера Иоганн Вольфганг Гёте утверждал, что настоящему художнику в жизни нужны лишь две книги — Библия и Природа, и писал о первой: «…рассматриваемая книга за книгой, Книга книг явит нам, зачем дана она нам — затем, чтобы приступали мы к ней, словно ко второму миру, чтобы мы на примере ее и заблуждались, и просвещались, и обретали внутренний лад» (перевод А.В. Михайлова)[27]. Еще раньше, в самой Древности, в позднеантичное время, в I в. н. э., когда шла полемика между сторонниками эпигонского (подражательного) классического стиля и стиля новаторского, эмоционально-взволнованного и возвышенного, приверженцы последнего искали опору в переведенных к этому времени на греческий язык текстах Танаха. Так, неизвестный автор написанного по-гречески трактата «О возвышенном» (40-е гг. I в. н. э.), условно именуемый Псевдо-Лонгином, в качестве примера возвышенного приводит место из Книги Бытия — из рассказа о Днях Творения: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1:3; Синодальный перевод)[28].

Действительно, Библия, быть может, в наибольшей степени воплотила одну из основных категорий эстетики — категорию возвышенного. Размышляя об этом и предваряя свои переводы из библейских Псалмов, С.С. Аверинцев писал: «Греция дала образец меры, Библия — образец безмерности; Греции принадлежит «прекрасное», Библии — «возвышенное», то особое качество, которое в природе присуще не обжитым местностям, но крутизнам гор и пучинам морей. Тема греческой поэзии — статика формы, тема библейской поэзии — динамика силы. Грек Протагор сказал: «Человек есть мера всех вещей»; но Библия рисует бытие, как раз неподвластное человеческой мере, несоизмеримое с ней»[29].

Идея несоизмеримости Бога и созданного Им мира с чисто человеческой мерой, неподвластности Божественного бытия этой мере — одна из важнейших религиозно-философских идей Танаха, корректирующих индивидуалистический протагоровский подход, часто перерастающий в беспредельный эгоцентризм. Библейский теоцентризм (Бог в центре, Бог — единственная истинная мера всего) возвышает и человека, открывает перед ним величественную духовную перспективу, возможность бесконечного духовного роста, выражающегося в подчинении Высшему Началу, в постоянном «дорастании» до него. Теоцентрическая модель мира, лежащая в основе Танаха, является одновременно и антропоцентрической, ибо Бог и человек находятся в непрестанном диалоге, нуждаются друг в друге. Духовно-этическое начало, главенствующее в библейских текстах, определяет их неповторимую эстетику и поэтику.

В высшей степени как религиозно-этические принципы, так и эстетические, художественные, жанрово-стилевые черты Еврейской Библии (Ветхого Завета) предопределили подобные принципы и черты Нового Завета, обусловили духовное и стилевое единство всей Библии. Несомненно, понять духовные смыслы, особую эстетику и поэтику Нового Завета, то новое, что он принес человечеству, можно только в тесной связи с Ветхим Заветом, с тем, что наработала еврейская культура за две тысячи лет своего развития в Древности. Более того, Новый Завет, как и Библия в целом, непонятен вне контекста истории, ведь Библия в целом вобрала в себя всю мифологизированную историю, известную в Древности на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, а также совершенно конкретную историю еврейского народа на протяжении двух тысяч лет до новой эры и первых веков новой эры. Чтобы понять смысл новозаветных текстов, нужно знать историко-культурный контекст, в котором складывались тексты как Ветхого, так и Нового Завета.

Мировоззренческие основы Библии. Бог, мир и человек в Танахе

В основе древнееврейской культуры лежит кардинально иное мировосприятие, нежели в предшествующих ей и развивающихся параллельно культурах, совершенно особый и ни на что не похожий в пределах Древнего мира тип мифологии. Эта мифология столь уникальна, что многие считают неуместным употребление применительно к Библии слов «миф», «мифология» (напомним, что греческое mythos означает «сказание», «легенда» и часто понимается на бытовом уровне как нечто несуществующее, как плод воображения). Однако если под мифом (и мифологией как совокупностью важнейших мифологем) понимать синтез духовного опыта той или иной цивилизации и культуры, систему выработанных ею запретов и дозволений, символическую модель мироздания, то тогда вполне возможно говорить о библейском мифе. Не случайно русский философ Н.А. Бердяев заметил: «Язык духовного опыта есть неизбежно символический и мифологический язык, и в нем всегда говорится о событиях, о встрече, о судьбе»[30]. Все мышление человека мифологично, и главное, что человек узнает о себе и мире, он запечатлевает на языке мифа. Русский религиозный мыслитель С.Н. Булгаков, указывая на трансцендентность содержания мифа, писал: «Не человек создает миф, но миф высказывается через человека»[31]. Говоря другими словами, через миф, через его расцвеченную народной фантазией оболочку выражаются сверхчувственные истины духовной реальности, истины Откровения. Это особенно характерно для библейской мифологии, но в принципе относится к любой мифологической реальности.

И все же библейский миф настолько специфичен, что долгое время бытовало мнение, будто еврейский народ не создал никакой мифологии, и одни считали это неспособностью к мифотворчеству и бедностью фантазии, другие — проявлением высоты духа. Речь идет в первую очередь о том, что за библейской мифологией стоит совершенно реальная история народа Израиля. По словам Н.А. Бердяева, «еврейская религия есть Откровение Бога в исторической судьбе народа, в то время как языческие религии были Откровения Бога в природе»[32]. Действительно, первое кардинальное отличие библейского мифа от других — то, что он является мифом Священной истории, в то время как языческий миф — это миф Священного космоса, связанный с обожествлением природы, частей мироздания, природных стихий и явлений. Само же формирование мифа Священной истории (т. е. особого восприятия и осмысления истории) невозможно без краеугольного камня библейского миросозерцания — идеи Единобожия (монотеизма). Она нашла наиболее четкое выражение в первой из Десяти Заповедей — «Да не будет у тебя других богов сверх Меня [перед лицом Моим]» (Исх 20:3)[33], а также в молитве, являющейся иудейским символом веры и именующейся по первым ее словам Шма, Йисраэль («Слушай, Израиль»), или просто Шма: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:4–5; СП).

Следует помнить, что, несмотря на подступы к монотеизму в отдельных культурах ближневосточного региона (к их числу относится и неудавшаяся религиозная реформа египетского фараона Эхнатона), именно в древнееврейской культуре впервые произошел окончательный и бесповоротный переход к монотеизму, что обусловило ее особый духовный и образный строй на фоне Древнего мира. Безусловно, этот переход занял достаточно длительное время и неизбежно прошел через стадию монолатризма, или генотеизма, когда один-единственный Бог («Бог отцов») воспринимается как истинный Бог-покровитель, что не мешает признавать существование других богов, которым поклоняются другие народы. Возможно, именно такой была вера патриархов — праотцев еврейского народа, чьи жизнеописания запечатлены в Книге Бытия. Однако размышления об этом являются лишь гипотетической реконструкцией, основанной на выявлении определенных типологических схождений между религиозными взглядами язычников (прежде всего ханаанеян-финикийцев и аккадцев) и отдельными выражениями, намеками, оговорками библейского текста. В целом же ясно одно: независимо от того, какими были «массовые» верования еврейского народа на самом древнем этапе (в этом смысле и «массовое» христианство в чистом виде — несуществующий фантом), с начала письменной фиксации текстов Танаха (XIII в. до н. э.) идеалом духовных лидеров народа Израиля было четко выраженное Единобожие и столь же четкое противопоставление его язычеству.

Однако утверждения Единобожия недостаточно для понимания сути библейского образа Бога. Бог представляет собой духовный и нравственный Абсолют, и только Он в свете библейского миропонимания может претендовать на эту роль. Бог — высший критерий истины, подлинная мера всех вещей. Бог — чистая духовность, Он не имеет телесной (тварной) формы, никакой изобразимой формы вообще. При таком понимании Бога духовная сфера, нравственное служение Ему выдвигаются на первый план. Это значит, что Единому Богу нельзя поклоняться так, как поклонялись языческим богам.

Бог в библейском понимании не может быть локализован в какой-либо точке природного пространства, не может быть воплощен в чем-либо конкретно-физическом, материальном — в отличие от языческих богов, которые воспринимались их создателями (в языческом мире человек творит богов по своему подобию) как существа хоть и сверхъестественные, могущие быть незримыми для человека, но все равно обладающие особой, а иногда и вполне человеческой телесностью, а значит, нуждающиеся в еде, питье, одежде, сексуальной жизни и т. д. Таковы египетские, шумерские, аккадские, ханаанейские, греческие и прочие языческие боги. Бог, как Он мыслится авторами Танаха, сверхприроден, Он, в сущности, вне времени и пространства, хотя открывается человеку в историческом времени и дает о Себе знаки на языке природного пространства. Однако при всем этом Бог не воспринимается как некая абстракция, как бездушное Первоначало. Он — Личность, и человек переживает встречу с Ним как встречу с Личностью — лицом к Лицу, как встречу с Богом Живым. Одним из величайших парадоксов, открытых древнееврейской культурой, был парадокс личностного восприятия Абсолюта, и лишь на этом фоне станет возможным много столетий спустя другой парадокс — парадокс воплощения Абсолюта, который откроет христианское сознание (Бог нисходит в мир в облике Сына Божьего, Который одновременно является Сыном Человеческим, т. е. Богочеловеком).

Трансцендентности Бога, неуловимости и таинственности Его облика как нельзя более соответствует тайна — неразрешимая по определению — Божьего Имени. Бог в текстах Танаха именуется чаще всего трояко. Первое именование не является именем собственным и связано с общесемитским корнем со значением «сила»: אל — Эль (Сильный, Могучий; ср. угаритское Илу, ханаанейское Эл). Традиционно это именование переводится на русский язык как «Бог». Оно указывает на то, что Единый Бог — главная Сила, действующая в этом мире, и часто употребляется с добавлением апеллятивов: Эль Эльон (Бог Вышний, или Всевышний; от על <эль> — «высь», «высота»), Эль Шаддай (Бог Крепкий, Бог Мощный, Бог Всемогущий), Эль Цеваот (Бог Сил, или Бог Воинств; от цава — «сила», «воинство»; отсюда — через греческое посредство — Саваоф, что стало восприниматься в христианской традиции как самостоятельное «имя» Бога) и др. Особой вариацией от корня Эль (точнее, от Элоаѓ, которое также переводится как «Бог»; ср. арабское Аллах, звучащее на самом деле как Аллаѓу) является форма множественного числа Элоѓим (в текстах на русском языке часто транслитерируется как Элохим, что не совсем точно). Несмотря на множественное число, форма Элоѓим, повсеместно употребляемая в Танахе, никогда не сочетается с глаголом во множественном числе, т. е. обозначает Единого Бога (и поэтому традиционно переводится на русский язык как «Бог»). В библеистике эта форма получила именование pluralis majestatis («множественное величество»). Она рассматривается как форма особо уважительного именования Бога, вежливого обращения к Нему. Издревле еврейская религиозная традиция трактует ее как указание на то, что Всевышний объединяет в Себе все силы, которые лишь в результате заблуждения представляются человеку изолированными. Под этим именем, утверждают еврейские комментаторы, Бог открывается как Творец вселенной, как Архитектор мироздания, как та великая Сила, которая представлена в каждой, даже самой малой и незаметной, частице творения.

Второе именование Бога, более семи тысяч раз встречающееся в Танахе, особенно загадочно и больше всего напоминает имя собственное. Это так называемый Тетраграмматон (букв. с греч. «Четырехбуквие») — таинственное непроизносимое Имя Божье, состоящее из четырех согласных: יתןת (справа налево, как пишется и читается на иврите, — йуд, ѓэй, вав, ѓэй; так названия этих букв звучат в ивритском алфавите). В латинской транслитерации (чаще всего в научных работах) Тетраграмматон передается как YHWH. Согласно тексту Торы (Книги Исхода), это Имя было открыто пророку Моисею в момент его пророческого призвания; при этом Бог в ответ на вопрос Моисея — как Ему имя — поясняет: «Я есмь Сущий» (Исх 3:14; СП). Однако эта знаменитая фраза — Эѓье Ашер Эѓье — точнее означает на иврите «Я есть Тот, Который буду [будет вечно]» и, возможно, выражает полноту существования Бога прежде всего во времени и одновременно Его неподвластность времени, Его вечность. Неслучайно еврейские комментаторы издавна трактовали Тетраграмматон как аббревиатуру, в которой содержатся все формы глагола ѓайа (hāyāh) — «быть», «существовать», «давать жизнь»: ѓайа («был»), ѓовэ («есть», точнее — «существующий», ибо настоящее время на иврите передается через причастие), йиѓъе («будет»), как прокламацию всеприсутствия Бога в мире[34]. Показательно, что эта трактовка не расходится с основными философскими и научными трактовками сакрального Имени. Возможны также прочтения «Дающий жизнь [существование]», «Заставляющий быть», «Являющийся причиной бытия»[35]. Размышляя над таинственным Самоопределением Бога, выдающийся знаток библейских текстов, современный российский мыслитель и экзегет Д.В. Щед ровицкий пишет: «Бог сообщает о Себе только то, что может быть понято человеком, который видит, что все вещи, все явления вокруг изменчивы и временны. Этому противостоит и предшествует Тот, Кто вечен, Кто создал мир, т. е. Замысливший его. Все существующее создано по определенному замыслу, гармонично и целостно. Именно это сообщает Господь, когда говорит: «Я есмь Тот, Кто пребудет», именно это желает Он в первую очередь запечатлеть в сознании Своего народа»[36].

Тетраграмматон уже в глубокой древности был табуирован в силу глубокого благоговения перед Священным Именем и в связи с одной из Десяти Заповедей: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Исх 20:7; СП). Эта заповедь неукоснительно соблюдается в еврейской религиозной традиции как в древности, так и сейчас. При чтении текста Священного Писания (особенно во время литургии) Тетраграмматон заменяется словом Адонаи (Адонай), которое может быть переведено как «Господин мой», «Господь мой» (также с уважительным оттенком «множественного величества») и традиционно передается по-русски как «Господь». Точнее, традиционная русская передача Священного непроизносимого Имени Божьего уже является калькой с греческого Κυριος [Kyrios], которое в свою очередь есть не что иное, как перевод ивритского Адонаи с тем же значением. Отсюда проистекают подобные же кальки-замены в других европейских языках, бережно «прикрывающие» непроизносимый Тетраграмматон: латинское Dominus, немецкое Herr, английское Lord, польское Pan и т. д. Кроме того, Адонаи само по себе является одним из древнейших именований Бога в Танахе, и иногда оно встречается в сочетании с Тетраграмматоном, предшествуя ему. Подобное словосочетание по традиции читается как Адонаи Элоѓим, т. е. Тетраграмматон замещается «множественным величеством».

Подлинное произношение Тетраграмматона остается загадкой, ибо он никогда не произносился вслух. Точнее, исследователи предполагают, что до Вавилонского пленения (начало VI в. до н. э.) Тетраграмматон произносил вслух Первосвященник, входя в Святая Святых Иерусалимского Храма в один-единственный день в году — в праздник Йом Киппурим, или Йом Киппур (День Искупления, или Судный День). В послепленную эпоху произнесение Тетраграмматона было совершенно запрещено, что подтверждает и его последовательная замена в греческом переводе, выполненном еврейскими мудрецами в III в. до н. э. Когда же в первые века новой эры вырабатывался окончательный канонизированный текст Танаха — так называемая Масора (Масоретская Библия; см. далее), то для того чтобы предостеречь от попытки произнесения Тетраграмматона и одновременно напомнить, что Священное Имя заменяется словом Адонаи, мудрецы огласовали его намеренно неправильно, подставив огласовки (некудот, или нкудот) именно из этой замены. В результате появилось именование Йеѓова (YEHOWAH; в русской традиционной передаче — Иегова), которое никогда не употребляется ни в еврейской религиозной традиции, ни в церковных христианских переводах, но иногда используется в христианской богословской и европейской научно-популярной и художественной литературе. Впервые такую транслитерацию использовал в 1518 г. Петр Галатин, исповедник Папы Льва X. Однако ясно, что подобное произнесение Тетраграмматона неверно. В середине XIX в. немецкий библеист Г.Г.А. Эвальд выдвинул гипотезу, что его скорее всего нужно читать как YAHWEH[37] (отсюда — русское Йагве, Ягве, Яхве). Это подтверждается некоторыми формами передачи Тетраграмматона у раннехристианских авторов, а также его сопоставлением с теофорными ивритскими и аморейскими именами собственными[38]. Однако и эта реконструкция является лишь гипотетической.

Тетраграмматон по-прежнему остается величайшей тайной, которая, согласно религиозной традиции, откроется людям лишь в конце времен, когда придет Мессия[39]. По мнению еврейских комментаторов Писания и религиозных мыслителей, через Тетраграмматон Бог открывается человеку не как Творец и строгий Судия, но как Бог любви, как Бог Милосердный, вступающий в личностные отношения с человеком. Как указывал в своей «Книге Хазара» (Сэфер ѓа-Кузари) выдающийся еврейский мыслитель и поэт эпохи Средневековья Йеѓуда ѓа-Леви (Иегуда Галеви; XII в.), Тетраграмматон (ѓа-Шем, или Гашем, Ашем; букв. «[истинное] Имя» — одна из более поздних замен Тетраграмматона в еврейской традиции, ибо и само именование Адонаи стало рассматриваться как священное) отражает такой атрибут Всевышнего, как Его особое отношение к человеку. Еврейский мыслитель ХХ в. Й.Б. Соловейчик пишет: «Человек связан с Богом не как часть вселенной, а как личность. Бог, со Своей стороны, заботится о человеке, как заботятся о чужестранце. Бог хочет этой дружбы со смертным преходящим человеком. Как человек взывает к Ашему? Ашем во всем, что есть в человеке прекрасного и благородного»[40].

Третий вариант именования Бога, наиболее часто встречающийся в Танахе, представляет собой сочетание первого и второго именований — Тетраграмматона и формы «множественного величества»; при чтении — Адонай Элоѓим (отсюда традиционный перевод на русский язык — «Господь Бог»; подобные кальки существуют и в других языках). При этом данное именование означает, что именно тот Бог, Который именуется через Тетраграмматон, и является истинным Богом.

В сущности, наряду с человеком, представленным в текстах Танаха в самых различных ипостасях и состояниях, Единый Бог является главным героем этих текстов — точно так же, как в языческих мифологических сказаниях действуют различные боги. Но тем разительнее выступает кардинальное отличие Единого Бога от языческих богов. Каждый языческий бог имел свою биографию, свою историю рождения, похождений, браков, любовных приключений, противоборства с другими богами (как, например, египетский Осирис, шумерский Энлиль, вавилонский Мардук, финикийский Баал или греческий Зевс). К Богу Библии неприменимы подобные понятия, ибо Он Един и не имеет никаких антропоморфных или зооморфных черт, на Него не распространяются законы телесного, физического мира, Он лишен сексуальной жизни (и потому отброшены ритуалы плодородия и сексуальные культы, находившиеся в центре языческих культур). У Единого Бога нет и не может быть увлекательной истории взаимоотношений с другими богами. С.С. Аверинцев пишет: «О Яхве нечего рассказывать, кроме того, что Он сотворил мир и человека, а затем вступил со Своими творениями в драматические перипетии союза и спора…Это не глава патриархальной большой семьи, вовлеченный в сложные родовые отношения с себе подобными, как рисует Зевса греческий эпос; у Яхве нет Себе подобных, и это делает личностно мотивированным Его пристальное и ревнивое внимание к человеку. Так понятые отношения человека и Бога — новая ступень в становлении человеческого самосознания; лицом к лицу с таким образом Бога человек острее схватывал свои собственные черты как черты личности, противостоящей со своей волей всему строю мирового целого»[41]. Такое понимание Бога и мира возвышало и самого человека, ставило его в центр мироздания, делало единственным партнером Бога по диалогу.

Господь вступает в общение с человеком, и человек хотя и не может Его увидеть, но может почувствовать Его присутствие, может услышать Его голос: «И говорил Господь к вам из среды огня; глас слов Его вы слышали, но образа не видели, а только глас…Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира…» (Втор 4:12, 15–16; СП). В этом настойчивом напоминании — констатация совершенно нового представления о божестве, его внеприродной сути.

Вместе с тем библейский образ Бога несет в себе черты первобытного мифа природы, черты природных стихий. Это проявляется в так называемых теофаниях (букв. с греч. «богоявление») — метафорах присутствия Бога среди людей, знаках, которые Он дает человеку. Теофания — зримый знак того, что принципиально незримо, незримой Божественной Сущности. Показательно, что для этого избираются прежде всего стихии огня и ветра — наименее вещественные и наиболее динамичные. Так, Бог является народу в огне на Синае, и от горы идет дым, как от печи: «Гора же Синай вся дымилась от того, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи, и вся гора сильно колебалась» (Исх 19:18; СП). И еще Он является в горящем и не сгорающем кусте (в Неопалимой Купине — первое явление Бога Моисею), в огненном столпе, а также в облачном столпе, в блистающем облаке. Из метафор-теофаний, связанных с огнем, самой уникальной и несущей в себе множество смыслов является Неопалимая Купина. С древнейших времен она символизирует неуничтожимость Духа Божьего и духа человеческого, нетленные духовные ценности. Неопалимая Купина, явленная пророку Моисею, выступает также наглядным символом еврейского народа, народа Божьего, который и в рабстве хранит в себе Божественный огонь, который, проходя через века истории, часто в прямом смысле слова горит, но не сгорает, неся в себе волю Всевышнего и Завет с Ним. В христианской традиции Неопалимая Купина осмысливается как символ Богоматери, Девы Марии (и также в связи с тем, что уже у пророков народ Израиля — община Израиля — предстает в образе женщины, рождающей Мессию)[42].

Еще одна распространенная стихийная метафора Единого Бога в Танахе — ветер. В этой метафоре в наибольшей степени проявляется и стихийное, и личностное начало: «И поднялся ветер от Господа, и принес от моря перепелов, и набросал их около стана…» (Числ 11:31; СП). Это реальный ветер, но это и проявление Духа Господа, охраняющего и спасающего Свой народ. Образ связан с многозначностью слова руах на иврите: это «ветер», «дуновение», «дыхание», «дух». Многократно встречающееся в древних текстах выражение Руах Элоѓим (или Руах Адонаи) может быть переведено и как «ветер от Бога (от Господа)», и как «дуновение (дыхание) Бога (Господа)», и как «Дух Божий (Дух Господень)». Так, например, в русском Синодальном переводе выражение Руах Элоѓим в знаменитом втором стихе библейского текста переведено как «Дух Божий»: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Быт 1:2; СП). Это образ одновременно и конкретно-чувственный и абстрактный, природный и внеприродный, посюсторонний и трансцендентный.

Вольная стихия ветра как нельзя более соответствует внеприродному пониманию Бога, Его вездесущности. В отличие от всех языческих богов библейский Бог не привязан к какому-либо месту обитания, Он надмирен, Он свободно проходит через время и пространство, но, в сущности, Он — до всякого времени и пространства. Поэтому нужна необычайная чуткость духа, чтобы ощутить Его прикосновение: «Вот, пройдет Он предо мной, и не увижу Его, / пронесется мимо, и не примечу Его…» (Иов 9:11; перевод С.С. Аверинцева)[43]. Такой образ Бога мог появиться, когда человеческое сознание ощутило свою самостоятельность, свою независимость от природного пространства, в то время как в языческом мироощущении сознание растворено в природном целом, слито с ним (отсюда и обожествление природных стихий). Как отмечает С.С. Аверинцев, «бытовой опорой для таких представлений мог быть кочевой образ жизни, когда-то присущий предкам евреев — номадам-хапиру[44]; но для того чтобы образ Бога-скитальца, «не вмещаемого небесами и землей», стал в самый центр образной системы, нужно было, чтобы человеческое самосознание ощутило собственную вычлененность из природного пространства и свою противопоставленность ему»[45]. Быть может, с этим ощущением «выхода» из языческого растворения в природном пространстве связана и ключевая для Танаха идея Исхода — движения в ответ на зов Бога, разрыва с прежним миром, преодоления инерции собственного существования. Неслучайно Господь будет обращаться к Своим избранникам с требованием: «Встань и иди!»

При полном отсутствии у библейского Бога антропоморфных черт (антропоморфизмы могут применяться к Нему лишь метафорически), привычных человеческих слабостей, какими обладали языческие боги, этот Бог гораздо ближе к человеку, ибо Он заинтересован в человеке и ждет от него не просто повиновения, но любви и верности, в ответ обещая Свою любовь и верность: «Итак, знай, что Господь, Бог твой, есть Бог, Бог верный, который хранит Завет Свой и милость к любящим Его и сохраняющим заповеди Его до тысячи родов…» (Втор 7:9; СП). Через все тексты Танаха проходит настоятельный призыв, обращенный к человеку Господом, — призыв любить Его и быть верным Ему: «И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:5; СП); «Итак, люби Господа, Бога твоего, и соблюдай, что повелено Им соблюдать, и постановления Его, и законы Его, и заповеди Его во все дни» (Втор 11:1; СП) и т. п. Обещание любви и верности со стороны Бога и требование Им ответной любви и верности — то, что составляет один из важнейших контрастов миру многобожия, где верность оказывается излишней, где человек пытается склонить на свою сторону, умилостивить как можно большее количество богов, а боги остаются холодными и равнодушными. Здесь же сказано: «Господь, Бог твой, Который среди тебя, есть Бог-Ревнитель» (Втор 6:15; СП).

Бог-Ревнитель (это выражение многократно повторяется в Танахе) — Тот, Кто взыскует ответной любви и верности, без которых Он не мыслит Себя Богом. Обладание миром недостаточно для Него, назвавшего Себя не Баалом («владетелем»), но Сущим — Превечным, претендующим не на полноту обладания, но на полноту существования. Полнота же существования Бога не может быть совершенной без добровольного признания Его со стороны другой воли — человеческой, без человеческой любви к Нему. Именно поэтому Он и избирает Себе «свидетелей» — сначала отдельных избранников, затем целый народ — избирает по свободному волеизъявлению. Идея свободы воли и сопряженной с ней ответственности — одна из важнейших философских идей, пронизывающих книги Танаха. Итак, в этих текстах впервые предстают совершенно новые взаимоотношения между Богом и человеком, немыслимые для старых языческих религий: взыскательная любовь, требующая ответной любви, взаимная необходимость друг другу. Отсюда проистекает кардинальная идея библейских текстов — идея Союза, или Завета («Союз» — так точнее переводится стоящее в оригинале слово בדית — Берит), между Богом и людьми. Союз однозначно предполагает свободу выбора, данную обеим сторонам, его заключающим.

С идеей Завета теснейшим образом связана и идея осмысленного, поступательного движения: по мере выполнения Завета растут благословение и Обетование. Достижение Обетования и верность Завету невозможны без Исхода, понимаемого не только как передвижение в пространстве, но и как движение человеческой души навстречу Богу. Танах впервые осмысливает историю как направленное, целесообразное движение. «Из этого ощущения свободы и космической важности выбора человека, — пишет С.С. Аверинцев, — вытекает мистический историзм и оптимизм. Древнееврейская литература живет идеей поступательного целесообразного движения, возможного только для сознательной воли…Эта идея поступательного движения и соединяет разрозненные повествования различных книг библейского канона в единый религиозно-исторический эпос, подобного которому — именно в его единстве — не знал ни один народ Средиземноморья и Ближнего Востока. Каждая из поэм Гомера изображает только замкнутый в себе эпизод из легендарного предания эллинов, причем вся их эстетическая специфика зиждется как раз на этой замкнутости. В Библии господствует длящийся ритм исторического движения, которое не может замкнуться и каждый отдельный отрывок которого имеет свой подлинный и окончательный смысл лишь по связи со всеми остальными»[46].

Так и строится Танах как гигантский триптих: каждая последующая часть возникает как комментирование, дополнение, исполнение предыдущей. Таким же логическим продолжением, дополнением и исполнением того, что было открыто в Ветхом Завете, мыслится в христианской традиции Новый Завет.

Библия как история и метаистория. Танах как синтез духовного и исторического опыта еврейского народа

Создание Библии самым непосредственным образом связано с событиями еврейской истории, тесно переплетающейся с историей других народов Средиземноморья и Ближнего Востока. Великая Книга — сгусток истории, синтез духовного и исторического опыта еврейского народа.

При этом история осмысливается как непрестанный диалог человека и Творца, человеческого Я и Вечного Ты (в терминологии М. Бубера[47]), что, вероятно, и сделало эту историю — историю одного народа — столь значимой для многих других народов, для всей мировой культуры. По словам же современника М. Бубера, выдающегося русского философа-экзистенциалиста Н.А. Бердяева, суть еврейской культуры можно определить как «встречу народа с Богом путем истории»[48] (точнее, так мыслитель определяет генеральный сюжет Торы). Размышляя о во многом загадочной и непостижимой судьбе еврейского народа, Бердяев писал: «Еврейству принадлежала совершенно исключительная роль в зарождении сознания истории, в напряженном чувстве исторической судьбы, именно еврейством внесено в мировую жизнь человечества начало исторического»[49].

Действительно, Библия впервые указывает на направленное движение истории, тем самым открывая ее смысл и цель: история — это не скопление случайных фактов и событий, но осуществление замысла Божьего, в котором участвует и человек; это напряженно-драматическая борьба Творца за Свое творение, которая должна увенчаться торжеством Единобожия и осуществлением Заповедей Божьих в мировом масштабе. Концепция истории, представленная в Библии, при всем ее драматизме и даже трагизме (отчетливое видение разрастающегося зла, творимого человеком) удивительно оптимистична, ибо она исходит из веры в конечную победу Добра, которое и суть Господь и верные Ему души. Совершенный в Своей полноте, Бог стремится приобщить к этой полноте совершенства и человека, которому дарует свободу воли, нравственный выбор. Так история начинает твориться взаимными усилиями Бога и человека. При этом великую Книгу волнует не столько реальность эмпирического факта, сколько реальность сознания, этот факт осмысливающего, духовная реальность. Другими словами, Библия не является учебником истории или историческим сочинением в строгом смысле слова: в ней предстает не просто история, но метаистория — история поисков и обретения духовных смыслов, история Откровения. Согласно логике Танаха, сама историческая судьба еврейского народа обретает характер вневременной парадигмы. История, как замечает С.Н. Булгаков, «мифологизируется, ибо постигается не только в эмпирическом, временном выражении своем, но и ноуменальном, сверхвременном существе… Священная история, т. е. история избранного народа Божия, и есть такая мифологизированная история: события жизни еврейского народа раскрываются здесь в своем религиозном значении, история, не переставая быть историей, становится мифом»[50].

Древнееврейская история начинается с того полулегендарного момента, когда около 2000 или 1900 г. до н. э. некий человек по имени Терах (Фарра) по не совсем понятным причинам покинул со своей большой семьей древний южномесопотамский (ранее шумерский, а в этот период уже вавилонский) город Ур (в Танахе он именуется Ур Касдим — Ур Халдеев), переправился через реку Евфрат, долго странствовал и пришел в страну Харан (в русской традиции — Харран; город-государство в верхнем течении Евфрата; южная часть территории нынешней Турции)[51]. Терах и его семейство, представляющее собой скорее некий патриархальный клан, стали первыми людьми, которые в библейском тексте именуются иврим (евреи) — «перешедшие», быть может, — с того берега Евфрата (от глагола עבד <авар> — «переходить»). Вероятно, так они представлялись иноплеменникам или так называли их иноплеменники. Таким образом, иврим (ед. число мужского рода — иври — по сути представляет собой прилагательное) можно еще перевести как «люди из-за реки (Евфрата)», или «люди из Эвера (Заречья»). Эвер, само имя которого может быть переведено как «Переход», фигурирует в Книге Бытия в качестве предка Авраама, праотца еврейского народа, равно как и целой группы племен (Быт 10:25–29; 11:16–26)[52]. Однако слово иври в библейском тексте впервые отнесено именно к Аврааму, который назван Авраѓам ѓа-иври (Быт 14:13; в русском Синодальном переводе — Авраам Еврей[53]).

Достоверно известно, что в начале 2-го тыс. до н. э. некая группа западносемитских племен выселяется из северномесопотамских степей в Сирийско-Аравийскую полупустыню и далее в Ханаан и ведет полукочевой образ жизни, периодически спускаясь со своими стадами в плодородную дельту Нила (особенно во время засухи)[54]. Это подтверждают документы, обнаруженные при раскопках в Месопотамии, Палестине, а также в Египте. Так, показательно, что имена прадеда, деда и отца Авраама, праотца еврейского народа, — Серуг (Серух), Нахор и Терах — являются названиями хорошо известных исследователям городов и местностей в районе Харрана, что подтверждает связь предков евреев с Северной Месопотамией. Архив фараонов из города Ахетатона (XV–XIV вв. до н. э.) упоминает неких хапиру, или ‘апиру, — кочевников или полукочевников, приходивших со своими стадами на землю Египетской державы. Долгое время их отождествляли с иврим[55]. Однако большинство современных исследователей не разделяют этой точки зрения. Как указывает И.М. Дьяконов, иврим и хапиру «не имеют между собой ничего общего; хапиру не были кочевниками, кем несомненно являлись ‘ибри, и их этнический состав был не только и не столько аморейско-сутийским, сколько ханаанейским, аккадским и, возможно, хурритским и т. п.»[56]. Хапиру (‘апиру) не были кочевниками-номадами, но воинами-наемниками, мародерами, торговцами. Их название производят от аккадского глагола хабару — «быть изгнанным», «насильственно покинуть дом». «Хапиру, — пишет И.Р. Тантлевский, — это лица, стоящие за пределами социальной организации, «изгои, парии, странники, бродяги, беженцы»»[57].

В целом же переселение еврейских патриархов в Харран, а затем в Ханаан связывают с так называемой аморейской (сутийской) гипотезой — интенсивной иммиграцией в Ханаан амореев-сутиев. По мнению И.Р. Тантлевского, «в рамках «аморейской гипотезы», скорее всего, и следует рассматривать странствование Авраама, в частности его переселение из северомесопотамского Харрана в Палестину, и, следовательно, идентифицировать патриархов как амореев-сутиев. Большинство современных исследователей относят эпоху патриархов к началу — первой половине II тысячелетия до н. э., коррелируя ее с археологическим периодом Средней бронзы II»[58] (т. е. с периодом ок. 1900–1550 гг. до н. э.). Имена еврейских патриархов — Авраам, Йицхак (Исаак), Йааков (Иаков), Йосеф (Иосиф) — являются аморейскими по происхождению и в более поздний период встречаются редко. Тексты, обнаруженные при раскопках в Мари, аморейском городе-государстве в Верхней Месопотамии, и датируемые XVIII в. до н. э., рисуют особую социальную структуру («диморфическую»): жители городов сосуществуют с кочевниками и полукочевниками — пастухами и жителями деревень. Это соответствует ситуации, описанной в Книге Бытия, согласно которой еврейские патриархи кочуют со своими стадами и живут в шатрах рядом с различными городскими центрами. В документах клинописного архива из Мари упоминается также о передвижениях аморейско-сутийских племен между Евфратом и Северным Ханааном (Сирией), в частности о племени бинийамина («сыны юга»), именование которого тождественно имени Биньямина (Вениамина), двенадцатого — младшего — сына Иакова и эпонима-родоначальника одного из двенадцати колен Израилевых.

Итак, самая отдаленная эпоха истории еврейского народа — эпоха патриархов — охватывает временной интервал с 2000/1900 по 1600/1550 гг. до н. э. (эпоха Средней бронзы II)[59] и запечатлена в Книге Бытия с 12-й по 50-ю главу (начальные 11 глав первой библейской книги посвящены предыстории — мифологической истории единого рода человеческого, постепенно разделившегося на разные народы).

Согласно логике метаистории, в стране Харран с Авраамом, сыном Тераха, произошло чудесное событие: ему открылся Единый Бог под именем Эль Шаддай и предложил заключить с ним Завет, обещая покровительство Аврааму и его потомкам, а также землю Кенаан (Ханаан) — Землю Обетованную. Так начался диалог между евреем и Богом, составляющий стержень еврейской истории. Показательно, что только после того, как Авраам последовал зову Божьему, двинулся в Землю Обетованную и поселился там, он получил определение иври (еврей). С точки зрения метаистории, это скорее этическое, нежели этническое определение: оно отражает стремление следовать воле Единого Бога и получает в последующей комментаторской традиции прочтение «выходящий из мира язычества», «свершающий исход по воле Всевышнего» и даже, учитывая одно из значений иври — «пришедший с того берега реки [с другой стороны]», — «стоящий супротив [мира язычества]». При этом до заключения Союза с Единым Богом Авраам, согласно тексту Торы, был арамеянином (или амореем, жившим, как и прочие, на Арамейском нагорье в Северной Месопотамии). И даже если считать эпизод с заключением Завета чисто легендарным, отражением закономерного желания праотца еврейского народа защитить свой род, порождением всего лишь человеческого сознания, важно то, что идея Завета стала достоянием этого сознания и начала исподволь определять ход истории.

Четырехвековой период — примерно с 1600/1550 по 1300/1200 гг. до н. э. — связан с преданием о приходе евреев в Египет, обращении их в рабство, а затем Исходе и странствовании через пустыню в Землю Обетованную. Вероятно, засуха, а за ней и голод заставили многие племена, в том числе и евреев, хлынуть в плодородную дельту Нила в поисках пропитания. Их порабощение большинство исследователей связывают с изгнанием гиксосов в XVI в. до н. э. (вероятно, евреи пришли в Египет именно при них и какое-то время жили свободно). Затем в начале XIII в. до н. э. последовал исход под водительством пророка Моисея. Эти события отражены в Книге Исхода, но еще в Книге Бытия сказано: «Знай, что потомки твои будут пришельцами в стране не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет. Но Я произведу суд над народом, у которого будут они в порабощении, после чего они выйдут с большим имуществом» (Быт 15:13–14). После Исхода из рабства весь народ заключает Завет с Единым Богом. У подножия горы Синай Моисею был открыт новый Закон — Тора, получены Скрижали Завета с Десятью Заповедями. Затем, по преданию, последовали сорок лет блуждания в пустыне — пока не умрет последний, рожденный в рабстве. Эпизоды сорокалетнего скитания в пустыне, равно как и заповеди и законы, разъясняющие, как Десять Заповедей должны определять каждодневное существование народа Божьего и каждого члена Общины Завета, содержатся как в Книге Исхода, так и в последующих (преимущественно законодательных) книгах Торы: Левит, Числа, Второзаконие. Пророк Моисей сделал все, чтобы привести народ к границе Ханаана, но сам он не вошел в Землю Обетованную: согласно Торе, его дни были сокращены Всевышним, безмерно взыскивающим со Своего возлюбленного избранника. Исход был завершен под водительством его преемника — Йеѓошуа бин Нуна (Иисуса Навина), что отражено в одноименной книге Танаха.

Известно, что в конце XIII в. до н. э. евреи вновь появляются в Ханаане. В борьбе с ханаанеями и филистимлянами (завоевателями с запада, потомками крито-микенцев, или ахейцев, вытесненных со своих мест волной дорийского нашествия) окончательно складывается союз двенадцати племен, или колен, — по числу сыновей третьего из праотцев еврейского народа — Йаакова (Иакова). Отныне евреи становятся народом Израиля (Йисраэль, или Израиль, — второе имя Иакова), или сынами Израиля (бней Йисраэль), т. е. израильтянами (йисраэлим), а прежнее название — иврим — употребляется редко[60]. Единственное, что объединяет колена Израилевы, — это культ Единого Бога и Закон Моисеев, ибо народ не представляет собой этнического единства: это единство определяется только верой в Единого Бога и подчинением законодательству Торы. При этом, как отмечают исследователи, не происходит никакого поголовного уничтожения ханаанейских племен на той территории, где расселились израильтяне: на протяжении примерно полутора столетий идет сложный процесс частичной ассимиляции ханаанеян, слияния их в единый этнос с израильтянами[61].

Далее наступает эпоха Судей, охватывающая примерно два столетия (XII–XI вв. до н. э.). Общественное устройство израильтян в это время — своеобразная патриархальная демократия, управляемая шофетами (судьями), харизматическими лидерами, которые несли ответственность только перед Богом. Они разбирали различные уголовные и гражданские дела, а также выполняли функции руководителей общества. Кроме того, судьи были народными вождями, стихийно выдвигавшимися в годину бедствий и спасавшими народ Израиля от нашествий различных бедуинских племен — мидьянитян (мадианитян), аммонитян, амалекитян (амаликитян) и др., а также от высадившихся примерно в конце XII в. до н. э. на побережье Ханаана пелиштим, или плиштим (филистимлян), потомков крито-микенцев, или ахейцев (именно с ними связано географическое название Ханаана, известное европейцам, — Палестина). Этот сложный, трагический и смутный период, когда народу Израиля было сложно выжить даже физически, тем более — выстоять духовно, сохранить свою веру, отражен в Книге Судей — одной из древнейших по времени записи книг библейского канона (ее датируют XII–XI вв. до н. э.). Тем более важно то, что, согласно логике метаистории, все внешние напасти осмысливаются в этой книге как отражение внутреннего несовершенства, как закономерное следствие вины перед Богом, как кара Божья. Подобный подход к собственной истории отражает высокий уровень нравственного самосознания народа (или, по крайней мере, его духовных лидеров, запечатлевших на письме Книгу Судей).

Институт Судей просуществовал примерно два столетия, но исторически неизбежен был переход израильского общества к централизованному государству. В конце XI в. до н. э. устанавливается монархия, имеющая некоторые черты конституционной. Если язычники приписывали монарху божественное происхождение, то израильский царь нес такую же (и даже большую) ответственность перед законом, как и обычные граждане. Переход от патриархальной вольности к централизованному государству, а затем раскол Израильского царства и параллельное существование двух царств — Северного Израильского и Иудейского — запечатлены в хроникально-эпических 1–2-й Книгах Самуила и 1–2-й Книгах Царей (1–4-й Книгах Царств).

Первым израильским царем стал Шауль (Саул) из колена Биньямина (Вениамина), правивший в конце XI в. до н. э. и погибший в войне с филистимлянами около 1000 г. до н. э. Его исполненная драматизма и большой художественной силы биография изложена в 1-й Книге Самуила (1-й Книге Царств), как и биография сурового воспитателя народа и поборника чистого монотеизма пророка Шемуэля (Самуила). Именно Самуил помазал на царство (специальным освященным елеем — оливковым маслом, смешанным с благовониями) Саула, а также его преемника — Давида. Согласно логике Танаха, Господь соглашается на просьбы народа поставить над ним царя и Сам велит помазать на царство того или иного человека (отсюда особое именование царя — машиах, что букв. означает «помазанный»), но одновременно дает понять, что власть одного человека (автократия) уже является отклонением от Его установлений. Эталоном же общественного устройства авторами Танаха мыслится теократия — истинное Боговластие, когда единственным Царем является Господь и каждый член общины несет ответственность перед Ним.

Время царствования Давида (ок. 1000–961 гг. до н. э.) из колена Йеѓуды (Иуды) и его сына Шеломо (Соломона), правившего около 961–926 гг. до н. э., — время наибольшего подъема и могущества Израильского царства, расцвета его культуры. Именно Давид становится первым профессиональным правителем (Саул, как следует из библейского текста, являлся таковым лишь в военное время). После долгих войн Давид наконец устанавливает мир, укрепляет Израильское царство, создает общеизраильскую столицу — Йерушалаим (Иерусалим), отвоевав у йевуситов (иевусеев) крепость Цийон (Сион) над рекой Кидрон (Кедрон). Сионская гора — один из семи холмов, на которых стоит Иерусалим. Именно отсюда, с древней цитадели, началось строительство Святого города, который станет впоследствии центром притяжения разных культур, многих народов, городом трех религий — иудаизма, христианства и ислама. Святым же сделал его Давид, перенеся в Сион главную святыню народа Израиля — Ковчег Завета, в котором хранились Скрижали с Десятью Заповедями (это произошло около 995 г. до н. э.). Именно Давид задумал строительство Иерусалимского Храма, чтобы сделать его вечным пристанищем Ковчега Завета и центром духовного притяжения и единства общины Израиля (однако осуществить это удалось только его сыну Соломону). С личностью Давида связано рождение великой мессианской идеи: согласно пророчеству Натана (Нафана), зафиксированному 2-й Книгой Самуила (2 Цар 7:16), которое разовьют далее Исаия, Иеремия и другие «письменные» пророки, именно из «дома Давидова» (т. е. из его рода) выйдет идеальный царь — Машиах («Помазанник»; в греческой трансформации — Мессия), который явится в конце неправедной истории и установит мир и гармонию для всех народов. Важно отметить, что эта идея изначально носила универсальный, а не узконациональный характер и стала исходным пунктом рождения христианства в I в. н. э.: первые христиане — часть иудеев, полагавших, что Мессия, о котором говорили древние пророки, явился в мир в облике Йешуа ѓа-Ноцри (Иисуса из Назарета), или Иисуса Христа (Христос — перевод на греческий язык ивритского Машиах). Именно поэтому евангельское родословие Иисуса возводит его происхождение к царю Давиду: только будучи «сыном Давидовым», он имеет право на звание истинного Царя Иудейского — Мессии (Матф 1:1–17; Лук 3:23–38).

Соломон строит Иерусалимский Храм и переносит туда Ковчег (ок. 955 г. до н. э.). Двор Соломона контактирует практически со всеми соседними государствами и народами, израильтяне усваивают лучшие достижения соседних культур и создают собственную утонченную культуру, в первую очередь выразившуюся в поэтическом слове. Именно во времена Давида и Соломона начинают записываться древние предания времен патриархов, Иисуса Навина и Судей, систематически ведется хроника. К X в. до н. э. относится начало сложения Псалтири и Песни Песней.

Однако в самом расцвете уже таится предвестие опасности. Центробежные тенденции, борьба за власть приводят к расколу Израильского царства. Примерно в 926 (или 928) г. до н. э., после смерти Соломона, оно распадается на две части. На севере образуется Северное царство (оно продолжает называться Израильским) со столицей сначала в городе Шехем (Сихем), а затем Шомероне (Самарии). К Израильскому царству отошли десять колен Израилевых. Два колена — Иеѓуды и Биньямина — образовали в Южной Палестине Иудейское царство, или Иудею, названную по имени сильнейшего из колен (с этого момента жители Иудеи, независимо от принадлежности к колену, начинают именоваться йеѓудим — «иудеи»; впоследствии, когда Северное царство будет разрушено, все израильтяне будут также именоваться иудеями[62]). Столицей Иудеи остается Иерусалим, в котором на протяжении четырех веков правят потомки Давида. Междоусобные столкновения, обострение внутренних противоречий ослабляют оба царства, что делает их легкой добычей для могущественных и агрессивных соседних империй, борющихся за гегемонию на Ближнем Востоке, — Египта, Вавилонии, Ассирии.

Предчувствуя грядущую катастрофу, в VIII в. до н. э. выступают первые «письменные» пророки — Амос, Ѓошеа (Осия), Йешайаѓу (Исаия). Пророки напоминают о необходимости верности Завету и соблюдения в первую очередь нравственных требований Господа — заповедей взаимопомощи, милосердия, любви к ближнему. Они резко критикуют социальную несправедливость, обличают власть имущих. Пророки выдвигают нравственный критерий в качестве начала, определяющего судьбу каждого человека и народа в целом. Будущее народа Израиля, утверждают они, зависит от его способности сохранить верность Единому Богу и моральную чистоту, достичь социальной справедливости. Предсказывая беды и катаклизмы, пророки трактуют их как наказание, наложенное Господом на Свой народ. Это значит, что в воле народа — предотвратить бедствия, став на путь покаяния, очищения, морального совершенствования.

Несмотря на титанические усилия пророков, несмотря на их огромный авторитет в народе и на то, что к ним прислушивались наиболее совестливые цари, катастрофу не удалось предотвратить. В 722 г. до н. э. ассирийский царь Шаруккен (Саргон) II завоевал Израильское царство, разрушил Самарию и увел в плен десять колен Израилевых. Иудея платила непомерную дань ассирийцам и пока оставалась цела. Но затем, в VI в. до н. э., настал черед вавилонской гегемонии на Ближнем Востоке, а вместе с тем — падения Иудейского царства. Иудея отказалась платить дань и после отчаянного сопротивления (три года длилась осада Иерусалима) была в 597 г. до н. э. завоевана вавилонским царем Навуходоносором II. Это стало началом так называемого Вавилонского пленения: по приказу Навуходоносора в плен были уведены восемнадцать тысяч наиболее знатных и образованных граждан Иерусалима, наиболее искусных ремесленников. Однако вскоре в стране начал вызревать антивавилонский з аговор: царь Цидкийаѓу (Седекия), последний царь из дома Давидова, назначенный Навуходоносором марионеточным правителем, пошел на сепаратный договор с Египтом, чтобы противостоять Вавилону. Навуходоносор предпринял новый поход на Иудею. В 586 г. до н. э., вновь после изнурительной осады, длившейся почти два года, Иерусалим был взят и превращен в развалины. Был разрушен Храм, построенный Соломоном (это отмечает скорбная дата 9 Ава по лунному иудейскому календарю[63]). Тысячи иудеев были уведены в Вавилонский плен. Эти трагические события нашли отражение в 3-й Книге Царей (4-й Книге Царств), Книгах Пророков Иеремии, Иезекииля, в Плаче Иеремии, в отдельных Псалмах. Так завершилась эпоха Первого Храма («допленная эпоха»).

Казалось, с гибелью Иерусалима и Храма еврейская история закончилась. Но в плен с собою иудейские изгнанники унесли канонизированную Книгу Закона, найденную при ремонте Иерусалимского Храма в 621 г. до н. э. и зачитанную народу по приказу праведного царя Йошийаѓу (Иосии), укреплявшего монотеизм. Как предполагают некоторые исследователи, это была Книга Второзакония, в которой повторен Декалог и даются важнейшие заповеди и законы. Другие же полагают, что упомянутая во 2-й Книге Царей (4-й Книге Царств) Книга Закона (Книга Торы; 4 Цар 22:8–20; 23:1–2) — это все Пятикнижие, уже сложившееся до Вавилонского пленения. Так или иначе, Книга была объявлена священной, записанной самим Моисеем со слов Всевышнего. Народ добровольно подчинился харизматическому авторитету Книги, авторитету Закона Божьего. Так впервые возник «портативный» вариант религии, не привязанный к храмовому ритуалу: невозможно было унести с собой Храм (и даже сохранить его от разрушения), но можно было унести с собой Книгу, в которой человеческое Я ведет диалог с Творцом. Без сомнения, Книга спасла от небытия тех, кто ушел в Вавилонский плен, не позволила им утратить аутентичность.

Сохранению самосознания народа в плену способствовала и деятельность пророков, настраивавших его на необходимость принять изгнание как справедливое возмездие и испытание, которое нужно вынести и сохранить верность Господу. Особенно важна была проповедь пророка Йехэзкэля (Иезекииля), принявшего пророческое призвание в Вавилонии и написавшего там свою книгу. Дом пророка Иеремии в поселке переселенцев Тель-Авив («Холм весны») под Ниппуром стал местом, где собирались люди после утомительного трудового дня, чтобы вместе помолиться, послушать рассказы об удивительных видениях пророка, его притчи и, вероятно, вместе почитать священную книгу, унесенную в плен. Так дом Иеремии стал прообразом того, что впоследствии назовут греческим словом «синагога» (synagōge — «собрание») и что в еврейской традиции именуется трояко: бет ѓа-тфилла («дом молитвы»), бет ѓа-кнессет («дом собрания») и бет ѓа-мидраш («дом учения»; при синагоге обязательно существуют начальная школа, в которой детей учат читать и писать, а также классы для изучения взрослыми Торы). Впоследствии, когда будет восстановлен Храм в Иерусалиме, в столице и других городах и селениях Иудеи возникнут синагоги — места для чтения и толкования Торы и общения верующих. Эта принципиально новая форма религиозной жизни станет спасительной для еврейского народа и во время двухтысячелетнего изгнания новой эры. Именно в Вавилонском плену евреи сделали важнейшее открытие: истинный Храм Божий — душа человека, и вера может сохраняться даже тогда, когда разрушен зримый Храм. В плену народ живет надеждой на возвращение на родину, на возрождение Иерусалима и Храма.

Между тем в 538 г. до н. э. Вавилония была завоевана персами. Персидский царь Кир Великий разрешает иудеям вернуться на родину, чтобы иметь в качестве данника отстроенный Иерусалим. В VI и V вв. до н. э. последовало несколько волн репатриации. Первую из них возглавил в 538 г. до н. э. потомок Давида — Зеруббавель (Зоровавель). Новый исход в 458 г. до н. э. возглавил священник и писец (переписчик и знаток священных текстов) Эзра (Ездра). Именно в Книге Эзры описаны две волны репатриации — две алии (иврит. алия — «восхождение», ибо в высокогорный Иерусалим можно только взойти). Предположительно в том же 458 г. до н. э. в Иерусалим прибыл в качестве наместника Иудеи Нехемья (Неемия), заслуживший в народе прозвание «второго Моисея». Именно он руководил восстановлением города и Храма, что нашло отражение в книге, названной его именем и написанной от его лица. Начинается эпоха Второго Храма.

Благодаря усилиям Эзры-писца окончательно редактируются тексты Пятикнижия, запрещаются всякие изменения и добавления. Тора объявляется дарованной Богом, священной и неприкосновенной. Именно Эзра проводит первое публичное чтение и толкование Торы (ок. 444 г. до н. э.), а затем вводит обычай ее круглогодичного чтения перед народом с пояснениями и толкованиями. Для этого текст Торы был разделен на недельные главы — в соответствии с неделями лунного календаря, и каждую неделю начала читаться и толковаться определенная, строго предписанная глава (недельная глава не соответствует более позднему делению на главы, существующему во всех современных изданиях). Именно так и сейчас религиозные евреи в каждую неделю во время субботней службы читают и комментируют Тору. Так обретало все большую мощь и силу Слово, которое спасало еврейский народ в многочисленных испытаниях. Так шло становление канона Танаха и возникала культура комментирования, толкования Священного Писания, столь важная для иудейской традиции. В послепленную эпоху наряду с храмовым богослужением возникает иная форма религиозной жизни: в городах Иудеи люди собираются для совместной молитвы и для решения дел общины в молитвенных домах (синагогах).

В IV в. до н. э. Иудея была завоевана Александром Македонским, как и все Присредиземноморье и Ближний Восток. После смерти великого полководца и завоевателя его империя распалась на несколько частей, и Иудея вместе с эллинизированным Египтом оказалась во владении династии Птолемеев. При Птолемее II Филадельфе (285–246 гг. до н. э.) в Александрии был осуществлен перевод Торы (ок. 250 г. до н. э.), а затем и всего Танаха (перевод осуществлялся на протяжении III–II вв. до н. э.) на первый иностранный язык — греческий. Так родилась Септуагинта (Septuaginta — букв. с лат. «Семьдесят»[64]), точнее — Interpretatio Septua ginta Seniorem («Перевод Cемидесяти Cтарцев»; в русской традиции — «Перевод семидесяти толковников»[65]). Перевод был вдохновенно выполнен с оригинала александрийскими евреями, желавшими познакомить греков, а через греческий язык — другие народы с достижениями собственной культуры. Второй причиной, вызвавшей к жизни Септуагинту, были внутренние нужды еврейской общины в Александрии, гораздо лучше читавшей и говорившей по-гречески, нежели на иврите. Однако первая причина была гораздо важнее. Выдающийся российский востоковед, семитолог и библеист И.Ш. Шифман отмечал, что возникновение греческого перевода Торы, а затем и всего Танаха «следует объяснить, по-видимому, не столько потребностями богослужебной практики самой иудейской общины (для богослужебных и иных целей в иудаистской религиозной среде используется Библия на еврейском языке), не столько даже тем, что грекоязычному иудейскому населению был недоступен или труднодоступен еврейский оригинал (обучение религии в иудаистской среде всегда предусматривало обучение также еврейскому языку и изучение Священного Писания в оригинале), сколько тем, что евреи хотели познакомить эллинский мир со своими священными книгами и историей, включить свои культурные традиции в общеэллинские»[66].

Легенда, возникшая о Септуагинте еще в III в. до н. э. в среде александрийских евреев, связывает ее возникновение с интересом Птолемея II, заботившегося о пополнении Александрийской библиотеки, к иудейскому Священному Писанию. Однако это не более чем легенда, потребовавшаяся для обоснования особого статуса Септуагинты в еврейской эллинистической среде, а затем подхваченная христианской традицией, которой важно было придать Септуагинте сакральный статус[67]. Важно, что благодаря Септуагинте Танах вышел за пределы еврейского мира, но широкое влияние открытых им идей и смыслов на западный (европейский) мир начнется только с возникновением христианства.

Именно Септуагинта вкупе с новозаветными текстами составила первоначально христианский канон, что вынудило евреев отказаться от обращения к этому переводу как к аутентичному тексту Писания. Безусловно, законоучители, закреплявшие позднее канон Танаха (к тому же это происходило не в эллинизированном Египте, а в Иудее), исходили из того, что сакральный текст не может быть переведен абсолютно адекватно, что смысловые потери неизбежны, что перевод в строгом филологическом смысле слова является другим текстом. В Септуагинте действительно многие места переданы достаточно вольно, в связи с чем известный библеист П.Э. Кале в свое время выдвинул гипотезу о том, что источником Септуагинты были Таргумы — комментированные переводы Танаха на арамейский язык. Однако главной причиной неприятия Септуагинты еврейской религиозной традицией было то, что она стала базовым текстом для традиции христианской и вместе с Новым Заветом составила христианское Священное Писание. Все более возраставшая вражда Христианской Церкви по отношению к иудаизму, стремление представить ею автором великих идей, сформулированных в Танахе, только христианство, слишком прямое и грубое понимание инвектив пророков в адрес собственного народа, концепция утраты избранности «Израилем во плоти» (т. е. еврейским народом) и передачи ее «Израилю во духе» (т. е. Христианской Церкви), просто гонения, которые претерпевал еврейский народ, заставили еврейских законоучителей пересмотреть свое отношение к Септуагинте. Народное же сознание восприняло ее возникновение как трагическую ошибку, которая привела к искаженному пониманию Писания и неисчислимым бедам для еврейского народа. Народная поговорка гласит: «И померкло солнце, когда мудрецы принесли Талмаю (простонародная передача имени Птолемея. — Г.С.) Тору».

Тем не менее это нельзя интерпретировать как отказ от поисков универсальности, надэтничности первой религией Единобожия. Еврейская религиозная традиция как тогда, так и сейчас убеждена, что Танах несет в себе в высшей степени универсальный, общечеловеческий смысл, что в Торе содержатся заповеди и законы, данные через еврейский народ всему человечеству. Еврейская религия изначально мыслит себя как надэтническая: евреем может стать, как уже отмечалось, каждый, кто принял законы Торы, независимо от происхождения; народ понимается не как этническая, но как сакральная общность, связанная Заветом с Богом. Отношение к Септуагинте вызвано определенным историко-культурным контекстом, специфической ситуацией болезненного размежевания двух традиций, генетически связанных друг с другом, когда (парадокс!) Священное Писание евреев стало использоваться как аргумент против евреев. Уверенность же самой еврейской традиции в необходимости переводов Торы на другие языки и знакомства с нею других народов подтверждается новыми переводами на греческий язык, выполненными в начале новой эры (в частности перевод прозелита Аквилы, II в. н. э.), а также последующими переводами Торы и всего Танаха на различные языки мира, выполненными с благословения духовных лидеров еврейства.

Появление Септуагинты, безусловно, было проявлением присущего еврейской культурной и религиозной традиции порыва к всемирному, к универсальному, ее озабоченности судьбами всего человечества. С.С. Аверинцев отмечает: «…в эллинскую и римскую эпохи восточные писатели — египтяне, халдеи, финикийцы и т. п. — наперебой пытаются вызвать у грекоязычных читателей интерес к истории и «мудрости» своих народов; но переводческая работа такого размаха осталась уникальной. Для нее понадобилась вера иудеев в мировую общезначимость Писания»[68]. Исследователь полагает, что «перевод Септуагинты был известным литературным успехом», что его «творцам… удалось создать органичный сплав греческого и семитического языкового строя, их стиль близок к разговорным оборотам и все же неизменно удерживает сакральную приподнятость и «остраненность»»[69].

Септуагинта стала важнейшим фактором формирования христианского Священного Писания. Ее текст до сих пор рассматривается Православной Церковью как аутентичный и канонический (с него выполняются переводы на другие языки). Септуагинта является основным литургическим текстом для Греческой Православной Церкви, ее почитает Католическая Церковь. Еще во II–III вв. н. э. на основе Септуагинты был выполнен первый латинский перевод Библии — Vetus Latina («Старая Латинская версия»), от которого сохранились только фрагменты. Однако уже на рубеже IV–V вв. н. э. назрела необходимость перевода Библии на латынь с оригинала, т. е. с иврита (Ветхий Завет) и древнегреческого (Новый Завет). Этот перевод, ставший классическим для католической традиции, выполнил христианский ученый Иероним Блаженный (ок. 345–420). Его перевод получил название «Вульгата» (лат. Vulgata [versio] — «Общепринятая [версия]»)[70]. В 1546 г. Вульгата была канонизирована Тридентским собором и до сих пор является главным литургическим текстом Католической Церкви.

Долгое время с Вульгаты выполнялись переводы на различные западноевропейские языки. Так, в середине XIII в. появился полный французский перевод Библии, а в конце этого же века — новый средневековый французский вариант — Bible Historiale Гиара де Мулена. В XIII в. на основе Вульгаты был сделан чешский перевод Библии, а в начале XV в. новый перевод (и вновь с Вульгаты) выполнил Ян Гус. В 1517–1519 гг. выдающийся белорусский просветитель и первопечатник Франциск Скорина опубликовал в Праге 23 книги Библии под названием «Библия руска» на церковнославянском языке со значительными элементами живого белорусского языка. При этом европейски образованный Скорина ориентировался не только на Септуагинту и Вульгату, но и консультировался с пражскими раввинами по поводу понимания и перевода тех или иных сложных мест Писания и названий библейских книг, о чем свидетельствуют его комментарии к изданной им Библии (в эпоху Средневековья и Ренессанса Прага была одним из крупнейших центров еврейской учености в Европе).

Поворотным моментом в истории переводов Библии на живые европейские языки стал первый полный перевод с оригинала (с иврита и греческого) на немецкий язык, выполненный М. Лютером в XVI в. и канонизированный Протестантской Церковью (оригиналом для Лютера при переводе ветхозаветных текстов послужил Танах, изданный в Брешии (Италия) в 1495 г.). Затем с оригинала был сделан английский перевод Библии, выполненнный 54 учеными из Вестминстерского аббатства, университетов Оксфорда и Кембриджа, — «Перевод короля Джеймса (Иакова)» (1611). Этот перевод (так называемая Королевская Библия) до сих пор является самым авторитетным в англоязычном мире.

Древнейшим славянским переводом Библии стал перевод миссионеров-монахов Кирилла и Мефодия (IX в.) на так называемый древнецерковнославянский, основанный на славянском диалекте г. Салоники и некоторых элементах древнеморавского языка. Как предполагают, этот перевод был сделан со значительной опорой на ивритский оригинал, ибо известно, что Кирилл знал иврит и использовал несколько букв ивритского алфавита для изобретенной им славянской азбуки. Перевод Кирилла и Мефодия не сохранился, но оказал огромное влияние на культуру славянских православных народов. От моравов он попал к болгарам, сербам, а затем, после крещения Киевской Руси, — к восточным славянам. Самым авторитетным переводом Библии на русский язык стал Синодальный перевод (освящен Синодом — высшим органом Русской Православной Церкви — в 1876 г.), выполненный с оригинала (в нем по традиции сохранена греко-византийско-церковнославянская передача имен и географических названий).

Однако следует вернуться в эпоху эллинизма — эпоху, когда впервые встретились и начали диалог две культуры, столь значимые для европейской цивилизации, — еврейская и эллинская. Время правления Птолемеев было временем относительной веротерпимости: Иудея имела самоуправление, возглавляемое первосвященником. Главное — никто не посягал на веру еврейского народа. Но в 198 г. до н. э. Иудеей завладели Селевкиды — еще одна династическая ветвь наследников Александра Македонского. При них начинается насильственная эллинизация, активное насаждение языческой культуры. Особенно свирепствовал Антиох IV Эпифан (Епифан), запретивший иудеям читать в оригинале Священное Писание и называться иудеями, отменивший все еврейские обычаи и праздники (в том числе и празднование Субботы) и приказавший установить в Иерусалимском Храме языческие статуи и совершать богослужение по греческому образцу. На непокорных обрушились тяжкие репрессии. Многие предпочитают смерть «во освящение Имени Божьего» (аль Киддуш ѓа-Шем) выполнению языческих обычаев. Таким образом, в Иудее возникает нечто беспрецедентное — мученичество за веру. Народ ответил на преследования восстанием, вспыхнувшим в 167 г. до н. э. и переросшим в самую настоящую войну против регулярной армии Антиоха. Восставших возглавляли братья из рода Хашмонаим (Хасмонеев), и особенно важную роль сыграл старший — Иеѓуда, прозванный Маккаби (Маккавей; затем это прозвище распространилось и на его братьев)[71]. Маккавеям удалось в 164 г. до н. э. освободить Иерусалим и Храм, который был очищен от языческих идолов и заново посвящен Единому Богу (в честь этих событий в еврейской традиции установлен праздник Ханукка, или Ханука; букв. с иврита «обновление»). Война с Селевкидами длилась в общей сложности двадцать пять лет. В результате Селевкиды вынуждены были в 143 г. до н. э. пойти на мирные переговоры с последним оставшимся в живых из Маккавеев — Шимоном, и установилось Хасмонейское царство: Шимон Маккаби стал первосвященником-царем.

В бурную, тревожную эпоху Маккавейских войн были созданы или обрели свой окончательный облик многие замечательные книги — как вошедшие в канон (Книга Даниэля, Книга Эстер), так и не попавшие в него, в основном из-за утраты оригинала на иврите, но также и по идейным причинам (Книги Маккавеев, Книга Юдифь, Книга Товита и другие неканонические и апокрифические тексты). К этому времени уже была канонизирована третья часть Танаха — Пророки (IV или III в. до н. э.). Открытым оставался вопрос о Кетувим (Писаниях). Впоследствии именно эпоха Маккавеев будет признана еврейскими мудрецами временем завершения Танаха (именно II в. до н. э. датируются самые поздние книги, включенные в канон). Те книги, которые были созданы до Маккавейской войны и пользовались авторитетом, имели широкое хождение, попали в канон; те же, которые возникли позже, в него уже не вошли. Что же касается книг, созданных во II в. до н. э., то некоторые из них оказались в составе Танаха, некоторые — нет.

Важнейшие процессы происходят в последние века до новой эры в духовной жизни Иудеи: наряду с Храмом все большую роль играет синагога, в которой читается и комментируется Тора. Все больший авторитет в народе приобретают хахамим — мудрецы (мн. число от хахам — «мудрец»; ср. хохма — «мудрость»), профессиональные толкователи Торы (при этом они не зарабатывали ее толкованием, но для пропитания занимались ремеслами, торговлей и др.). В эпоху Второго Храма, особенно в последние века до н. э. и в I в. н. э., складывается так называемая Устная Тора — совокупность толкований Письменной Торы, древнейшая часть которых будет записана в конце II в. н. э. на иврите и образует Мишну (букв. «повторение [Торы]»). В дальнейшем к Мишне прибавится Гемара (арам. «завершение») — комментарий к Мишне на арамейском языке, записанный в III–V вв. Вместе Мишна и Гемара образуют Талмуд (букв. «изучение [Торы]») — грандиозный свод комментариев к Торе и Танаху (более 60 трактатов), являющихся в еврейской традиции ключом к Писанию, основой религиозного законодательства (Ѓалаха) и иудаизма в целом[72].

В 63 г. до н. э. Иудея была завоевана римским полководцем Гнеем Помпеем и превращена в провинцию (протекторат) Римской империи. В ней правят наместники императора — прокураторы (в греческом тексте Нового Завета они именуются игемонами). Только для идумеянина[73]Ѓордуса (Ирода), прозелита в первом поколении, ставленника Рима, реанимируется на некоторое время царство. Ирод I (правл. 37–4 гг. до н. э.) был тираном, плохо понимавшим народ, которым управлял, и боявшимся его. Народ платил ему страстной ненавистью.

В правление Ирода или сразу после его смерти, в 7 или 4 г. до н. э., родился (скорее всего в Назарете) великий проповедник Йешуа ѓа-Ноцри, которого народ называл просто Йешу и которому суждено было стать Иисусом Христом, т. е. Иисусом Мессией. Он был казнен римлянами в Иерусалиме в 30 или 33 г. н. э. как опасный с точки зрения Рима политический смутьян, будораживший народ и провозглашенный своими последователями истинным Царем Иудейским (титул Мессии).

Согласно разным данным, проповедь Иисуса длилась от одного до двух лет, но возымела колоссальные последствия. После гибели Иисуса и распространяющейся вести о Его воскресении (идея воскресения из мертвых четко зафиксирована в еврейской культуре еще во II в. до н. э.) растет число Его последователей — ноцрим (так до сих пор именуются христиане на иврите), движение которых представляет собой одну из иудейских мессианских сект. Сенсационное открытие середины ХХ в. — открытие Кумранских рукописей (Свитков Мертвого моря) — документально подтвердило связь раннехристианских представлений и ритуалов с позднеиудейскими, в частности — ессейскими (ессеи — одно из течений в иудаизме конца эпохи Второго Храма).

Йешуа ѓа-Ноцри и первые Его последователи не отделяли себя от иудаизма. Иисус не отменял следования заповедям Торы. Неслучайно в Нагорной проповеди, ставшей квинтэссенцией христианского вероучения, говорится: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. // Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или не одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все. // Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Матф 5:17–19). Тем самым Иисус говорит о небходимости исполнения мицвот — заповедей Торы (Закона), даже тех, которые кажутся малыми и незначительными.

В первые десятилетия существования христианства его ряды составляли евреи (иудеи). Окончательное размежевание двух религиозных традиций, тесно связанных генетически, начинается в 50 г. н. э. благодаря миссионерской деятельности и реформам апостола Павла — в прошлом Шауля (Саула) из Тарса. Павел отменяет ряд строгих установлений иудейской традиции (обрезание, законы кашрута — разделения пищи на дозволенную и недозволенную), чтобы облегчить язычникам прямое обращение в христианство (до этого они должны были вначале принять иудаизм, а уж потом вступить в братство Нового Завета). Главным же нововведением Павла было то, что на место Торы, через которую, согласно иудейским представлениям, человек может приблизиться к Богу, он поставил обожествленную фигуру Иисуса как Сына Божьего и провозгласил, что отныне только через любовь к Иисусу и личную преданность Ему возможно приближение к Богу. Так «религия Сына» отделилась от «религии Отца» и начала свой собственный путь (при этом следует помнить, что Иисус как Сын Божий в христианском понимании — не «другой» Бог, но Его ипостась, воплощение Логоса — Слова Божьего).

I в. н. э. — бурное, неспокойное время в Иудее, которая отчаянно пытается сбросить иго Рима. В 66 г. н. э. вспыхивает так называемая Иудейская война (в еврейской традиции — Великое восстание против Рима), продлившаяся до 73 г. Восстание подавляет римский полководец Веспасиан. Он осаждает Иерусалим, но в 69 г. его отзывают в Рим, где ему суждено стать основателем династии Флавиев. Осаду Иерусалима продолжил его сын Тит, который взял город в 70 г. н. э. после изнурительной осады (это случилось все в том же жарком и изнурительном месяце Аве, в котором Навуходоносор разрушил Иерусалим и Первый Храм[74]). Римляне учинили в городе самую настоящую резню, а те, что уцелели от резни, были уведены в плен в качестве рабов. Был разрушен и сожжен Второй Храм, от которого уцелела только часть западной стены храмовой ограды — Котель ѓа-Маарив («Западная Стена»), или Стена Плача, главная иудейская святыня.

Эти трагические события, равно как и всю атмосферу конца I в. до н. э. — I в. н. э., запечатлел в своем труде «Иудейская война» выдающийся еврейский и римский историк Иосиф Флавий (ок. 37–97 гг.), он же Йосеф бен Маттитьяѓу из рода Хасмонеев, который оказался в римском плену и которому Флавии разрешили публиковать свои сочинения под их родовым именем. Все произведения Иосифа Флавия написаны по-гречески. Особенно знамениты «Иудейские древности», которое долгое время служили в Европе единственным источником знаний о древнееврейской истории, религии и культуре и до сих пор не утратили своего значения. Перу Иосифа Флавия принадлежит также трактат «Против Апиона. О древности еврейского народа», представляющий страстную апологию иудаизма, его защиту от нападок и клеветы.

Своеобразным продолжением Иудейской войны, последней отчаянной попыткой сопротивления Риму было восстание 132–135 гг. под руководством Бар-Кохбы, подавленное императором Адрианом. Бар-Кохба погиб в бою, а его апостол, вдохновитель восстания рабби[75] Акива был захвачен в плен и погиб мученической смертью. После этого римляне издают указ, запрещающий иудеям оставаться на своей родной земле. Так начинается изгнание еврейского народа, рассеяние его по миру.

Это было концом древнего этапа еврейской истории и культуры, но не концом культуры вообще, ибо спасено было самое главное — Книга, Священное Писание. В час тяжких испытаний, в дни осады Иерусалима Веспасианом, один из духовных учителей еврейского народа, мудрец и толкователь Торы Йоханан бен Заккай, чудом выбравшийся из осажденного города, предрекает римскому полководцу участь императора и просит разрешения основать в Йавнэ (в русской традиции — Иамния), небольшом селении на берегу Средиземного моря, первую духовную академию — йешиву.

После разрушения Иерусалима в Йавнэ перемещается центр еврейской духовной жизни. Здесь началась незримая для остального мира, но очень важная работа по изучению священных рукописей и окончательному отбору книг, которые войдут в канон. Воспитанники академии в Йавнэ, ученики Йоханана бен Заккая (среди них особенно выдающимся был рабби Акива), изучают, редактируют, унифицируют тексты Танаха, отмечают многочисленные ошибки и расхождения, темные места, возникшие в результате многократного — на протяжении многих столетий — переписывания древних текстов и их толкования. Вопрос о составе книг раздела «Писания» окончательно решился в начале II в., и большую роль в этом сыграл рабби Акива.

Показательно, что вслед за иудейскими мудрецами и христиане выбросили из Септуагинты те книги, которые первые признали недостаточно богоугодными (точнее, они были переведены в статус девтеро-канонических — второ-канонических, как, например, Книга Юдифь, Книги Маккавейские и др.). Некоторые же были признаны академиками Йавнэ опасными, и эти книги были окончательно отброшены также христианской традицией и получили в ней название апокрифических (от греч. apokryphos — «скрытый», «спрятанный», «тайный»): Книга Ханоха (Эноха, или Еноха), 2-я и 3-я Книги Эзры (Ездры), Книга Юбилеев и др.

Сложный процесс унификации и кодификации текстов завершился к IX в. н. э., когда возник строго фиксированный Масоретский список (от иврит. масора — «связь», «преемственность», «традиция») еврейского Священного Писания, или Масоретская Библия, или Масора. Масореты (так именуются еврейские ученые — создатели Масоры) подсчитали обязательное количество глав, стихов, слов и букв в каждой книге Танаха и вокализовали (огласовали) весь текст — ввели подстрочные знаки для обозначения гласных (масорой именуется также система вокализации библейского текста). Так была обеспечена высочайшая сохранность Танаха, его жизнь в последующих поколениях.

Одновременно с середины I в. н. э. постепенно шел процесс записи текстов Нового Завета, становления христианской догматики и параллельно с этим — процесс отбора книг, наиболее соответствующих этой догматике, и канонизации всего христианского Священного Писания, который завершился к концу IV в. н. э.

Прошедший долгий путь становления, Танах предстает как синтез духовного и исторического опыта еврейского народа, как своеобразная модель пути народа и каждого человека к Богу.

Фольклорные основы Танаха. Особенности стихосложения

Танах аккумулировал в себе также эстетический, художественный опыт народа, являющийся важнейшей составляющей частью опыта духовного. Новые философские, этические смыслы требовали и особого выражения в слове. И здесь сказался опыт тысячелетий: древние формы, родственные возникшим в лоне языческих культур и обусловленные типологическим схождением или прямым заимствованием, были переплавлены в тигле нового миросозерцания, соединены с новаторскими открытиями. Пройдя через руки многих безвестных и известных переписчиков, редакторов, кодификаторов, Книга стала единым целым, обретя это единство не только на уровне глубинного сюжета, но и на уровне стиля, художественной образности, ритма. Однако это то единство, которое созида-55 ется из разнообразия: каждая отдельная книга, входящая в канон, обладает своим неповторимым лицом.

Большинство книг Танаха написано особой ритмизованной прозой, звучание которой очень напоминает современный европейский верлибр — стиховую форму, в которой нет не только рифмы, но и четко определимого ритма и где ритм держится на инверсиях, на выделенности практически каждого слова. Подчеркнутую ритмичность оригинала усиливают и некоторые специфические особенности иврита, которые проявляются и при точном, бережном переводе на другие языки, создавая ощущение неповторимого библейского ритма и стиля. Так, в иврите определение всегда стоит в постпозиции; при этом притяжательное местоимение сливается с предшествующим существительным, а их частое повторение создает особое ощущение ритма:

ויאמר הח־נא את־כ;ף את־יחיךף אשד-אה^האת-יצחק

<Ваййомер ка-на эт-бинха эт-йехиДха ашер агавта эт-Йицхак>

(«И сказал [Бог]: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты возлюбил, — Йицхака…»» — Быт 22:2).

И далее: «И встал Авраам рано утром, и взнуздал осла своего, и взял с собою двух отроков своих и Йицхака, сына своего, и наколол дров для всесожжения…» (Быт 22:3). В последнем фрагменте проявляется еще одна особенность языка оригинала, способствующая повышенной ритмичности текста: многократное повторение буквы вав, которая произносится как [вэ] и чаще всего служит показателем грамматической формы глагола, но при чтении произносится, а при переводе передается союзом «и»: «И побежал Исав к нему (Иакову. — Г.С.) навстречу, и обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и плакали» (Быт 33:4; СП). Кроме того, священные тексты часто изначально были предназначены для ритмического произнесения вслух или исполнения с музыкальным сопровождением. Все это обусловило значительные отличия библейской прозы от современной.

В очень многих книгах Танаха ритм играет господствующую, структурообразующую роль, и тогда это чисто стихотворные книги: Мишлей (Притчи Соломоновы), Тегиллим (Хваления, или Псалтирь), Шир га-Ширим (Песнь Песней), Эйха (Плач Иеремии), Когэлет (Экклесиаст). Некоторые книги представляют собой сочетание поэзии и обрамляющей ее прозы (или играющей роль авторских вставок и комментариев) — как, например, в Книге Иова. Таким образом, в текстах Танаха грань между прозой и стихами подчас тонка и неуловима. Очень часто, в самых важных или эмоционально напряженных местах, проза перетекает в чистые стихи, а затем вновь сменяется прозой. Так, чистыми стихами оказываются на фоне ритмизованной прозы Торы слова Всевышнего — в силу их повышенной важности и изначальной рассчитанности на запоминание (стихотворная речь и определяется как речь повышенной важности, рассчитанная на запоминание).

Основой древнееврейского стихосложения является тонический стих, родственный аккадскому или ханаанейскому (финикийскому), т. е. длина поэтической строки определяется числом ударений, расположение же безударных слогов безразлично. В библейском иврите также играло особую роль различение долготы и краткости звука. Оно, по-видимому, создавало дополнительные нюансы в звучании библейского стиха, но в целом не являлось основой ритма (в отличие от древнегреческого или классической латыни, где господствовало метрическое, или квантитативное, стихосложение). В поэтическом тексте могли сочетаться строки разной длины (или чередоваться фрагменты с разным стихотворным размером), что придает библейскому стиху особую гибкость, динамичность, экспрессию. Дополнительным средством ритмической организации древнееврейской поэзии является также семантический и синтаксический параллелизм — своеобразный параллелизм мысли и синтаксиса, а с ним и ритма, когда одна и та же мысль в следующем стихе (или в нескольких) варьируется в абсолютно симметричной или сходной синтаксической конструкции. Например:

Да, у виновного потухнет свет,

и не заблещет пламя его огня;

сияние померкнет в шатре его,

и светильник его угаснет над ним!

(Иов 18:5–7; перевод С.С. Аверинцева)[76]

Как и для любой литературы, опорой для древнееврейской стало устное народное творчество. Танах отразил как многие древнейшие, восходящие еще к языческим временам, народные представления, поверья, обряды[77], так и фольклорные формы поэзии (а они во многом сходны у разных народов). Многие фрагменты библейских текстов или прямо зафиксировали народные формы и жанры (песни, заклятья, плачи, присказки, басни, загадки), или стилизованы в духе народной поэзии (следует помнить, что в каноне мы имеем дело не с устной народной традицией, а с высокопрофессиональной литературой, даже если она фиксирует устные сказания, формы устной поэзии). Так, одним из древнейших фольклорных жанров общепризнанно считается трудовая песня, восходящая к архаичным магическим представлениям: любое дело, исполняемая работа, чтобы быть удачными, должны сопровождаться особым магическим словом, песней. Осколок такой трудовой песни зафиксировала, например, Сэфер Бэмидбар (Книга Чисел). В 21-й главе этой книги речь идет о копании колодца, на который указывает Господь в пустыне пророку Моисею в критический момент, когда народ умирает от жажды. Копание колодца, источника жизни, сопровождается особой песней-заклинанием: «Тогда воспел Израиль песнь сию: наполняйся, колодезь, пойте ему; // Колодезь, который выкопали князья, вырыли вожди народа с законодателем жезлами своими» (Числ 21:17–18; СП). Сравним приведенный Синодальный перевод, авторы которого не ставили своей целью адекватно передать ритм оригинала, с поэтическим переводом этого же фрагмента, выполненным С.С. Аверинцевым:

Кладезь, излейся!

Пойте ему!

Кладезь! — князья ископали его,

добрые из народа изрыли его

посохами своими, своими жезлами![78]

Следует отметить, что сохранение в переводе ритма и смысла оригинала (эквиритмический перевод) является не очень легкой задачей, ибо в иврите мысль выражается гораздо лапидарнее, в меньшем количестве слогов (в среднем каждая строка в два-три раза короче, чем ее адекватный по смыслу перевод на русский язык).

Такой же древнейшей формой народной поэзии, широко распространенной в разных культурах и издавна использовавшейся письменной литературой, является погребальный плач (заплачка). На иврите этот жанр носит название кина. Наиболее яркие его образцы в каноне — Книга Плача (Плач пророка Иеремии на разрушение Иерусалима), продолжающая традиции древних шумерских и аккадских плачей по разрушенным городам и храмам, а также знаменитый плач Давида, скорбящего о друге своем Йонатане (Ионафане) и его отце — первом израильском царе Шауле (Сауле), которые погибли, сражаясь с филистимлянами, на горе Гильбоа (Гилбоа): «Горы Гелвуйские! Да не сойдет ни роса, ни дождь на вас, и да не будет на вас полей с плодами; ибо там повержен щит сильных, щит Саула, как бы не был он помазан елеем. // Без крови раненых, без тука сильных лук Ионафана не возвращался назад, и меч Саула не возвращался даром. // Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей; быстрее орлов, сильнее львов они были» (2-я Цар 1:21–23; СП).

В этом знаменитом лирическом фрагменте использованы типично фольклорные сравнения и параллелизмы (особенно нагляден прием семантического и синтаксического параллелизма, очень широко распространенный в древнееврейской поэзии). Сравним тот же фрагмент в поэтическом переводе С.С. Аверинцева:

Да не будет вам ни росы, ни дождя,

горы Гилбоа!

Да не будет вам плодоносных полей!

Ибо там повержен мощный щит,

щит помазанника Саула!

Без крови мертвых, без тука мужей

не возвращался Ионафанов лук,

не возвращался без дела Саулов меч!

Саул и Ионафан,

радость и краса!

Не разлучились они и в смерти своей.

Были они легче орлов.

Были они крепче львов.[79]

Проникновенность и искренность плача Давида напоминают такую же проникновенность и взволнованность плача Гильгамеша над его мертвым другом Энкиду: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан, ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2-я Цар 1:26; СП).

Одним из древнейших образцов древнееврейской поэзии, представленных в каноне, библеисты единодушно считают знаменитую Песнь Деворы в 5-й главе Книги Судей. По жанру это воинская песнь, и то, что она вложена в уста женщины, само по себе говорит о ее древности. Судя по языку и описываемым событиям, этот фрагмент датируют XII в. до н. э. Девора — героиня еврейского народа, судья и пророчица. В тяжкий момент истории народа, когда войско израильтян было раздавлено железными колесницами ханаанеян, Девора стала во главе собранного ею ополчения, призвав на помощь полководца Барака (Варака) из колена Нафтали (Неффалима). Она вдохновила народ на подвиг и сама пошла впереди наступавших. Враг был разгромлен на горе Табор (Фавор), а вождь ханаанеян Сисра (Сисара) потерял коня и бежал пешим, а затем был убит мужественной женщиной из племени кенийцев (кенеян) — Йаэлью (Иаилью) при попытке спрятаться в ее шатре. Одержав победу, Девора и слагает победную воинскую песнь во славу Господа: «Слушайте, цари, внимайте, вельможи: я Господу, я пою, бряцаю Господу, Богу Израилеву» (Суд 5:3; СП). Этот большой лиро-эпический фрагмент написан четырехударным тоническим стихом — древнейшим эпическим размером, которым написан и вавилонский эпос о Гильгамеше (по-видимому, именно четырехударный тонический стих с четкой цезурой после двух ударений связывался в древнем семитском сознании с героическим началом). Сравним несколько строф в оригинале, Синодальном переводе и поэтическом переводе С.С. Аверинцева.

בימי שמגד כן־ענת

בימי יעל חךלו אדחות

להלכי;תיכות ילכו אדיחותעתלהלוהי. חךלו בדזון בי^דאל חךלו עך ש^מהי ךכודיה ש^מהי אם בי^דאל:

(שבטים ,5:6–7)

Синодальный перевод: «Во дни Самегара, сына Анафова, во дни Иаили, были пусты дороги, и ходившие прежде путями прямыми ходили тогда окольными дорогами. // Не стало обитателей в селениях у Израиля, не стало, доколе не восстала я, Девора, доколе не восстала я, мать в Израиле» (Суд 5:6–7).

Перевод С.С. Аверинцева:

Во дни Шамгара, Анатова сына,

во дни Иаили запустели пути,

и ходившие напрямик крались в обход,

доколе не восстала я,

Девора, во Израиле мать!..[80]

Как видим, именно последний перевод наиболее адекватно передает ритмическую структуру древнейшего эпического стиха:

Воспрянь, Девора, воспрянь;

воспрянь, воспрянь, изреки песнь!

Восстань, Барак, поплени,

пленников поплени,

Аби-Ноама сын!..

Пришли, сразились цари,

сразились Ханаана цари

в Таанаке, у вод Мегиддо,

но нимало не взяли серебра!

Поток Киссон увлек царей,

Древний поток, поток Киссон;

душа моя, попирай их мощь!

Разбивались копыта коней, Так бежали, так бежали мужи!..

(Суд 5:12, 21–22)[81]

Песнь Деворы наиболее ярко отразила стихийную, безудержную мощь библейской поэзии. Такой же четырехударный эпический стих использован и в Книге Иова, однако в ней он соединяется и с другими вариантами тонического стиха, с самыми разнообразными его схемами — благодаря равному или различному количеству ударений в стихах и полустишиях: 2:2; 3:3; 3:2; 2:3; 3:4; 4:3; 4:4 и т. п.

В каноне представлены также древнейшие притчи в виде басни с аллегорическими персонажами. Такова, например, притча о терновнике — о том, как деревья выбирали себе царя (Суд 9), вложенная в уста сына народного вождя Гидона (Гедеона) — Йотама (Иофама). Несомненно, подобную притчу можно считать прямой фиксацией фольклорной традиции.

Итак, вобравший в себя духовный и художественный опыт народа, Танах строится как гигантский триптих: каждая последующая часть продолжает предыдущую, является дополнением и комментарием к ней. Это и побуждает рассмотреть Танах в последовательности его композиционного решения, в единстве его архитектоники, выявляя при этом специфические особенности каждой части канона и отдельных книг, входящих в него.