ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Специфика жанра апокалипсиса

На самом позднем этапе развития древнееврейской культуры, в эпоху насильственной эллинизации и отчаянного сопротивления ей, когда наиболее пытливые, сомневающиеся и мучающиеся умы пытаются постичь роковой смысл истории, рождается еще один уникальный жанр древнееврейской литературы, оказавший огромное влияние на последующую традицию, особенно христианскую. Этот жанр получил греческое название «апокалипсис», что в переводе означает «откровение», ибо он был связан с особым знанием, полученным путем Божественного Откровения. При этом Откровение обретало наглядную, зримую, осязательную форму «видений» — видений о конце истории, о финальном сражении Добра и Зла, о пришествии Мессии. Авторов этих сочинений впоследствии стали называть апокалиптиками, а всю литературу такого рода — апокалиптической, или просто апокалиптикой. А так как апокалиптики говорили о последних днях мира, то слова «апокалипсис», «апокалиптический» постепенно приобрели в массовом сознании значение «конец света», «то, что связано с последними днями истории».

Корни апокалиптической литературы следует искать в пророческих книгах — и в их философско-этической концепции, и в их особом стиле. Именно у пророков обнажается намеченная уже в текстах Торы главная коллизия и побудительная сила исторического развития — противостояние Добра и Зла в мире и в душах людей. Апокалиптики доводят это противостояние до апогея. Тема апокалипсиса — эсхатология, конец неправедной истории, переход бытия в инобытие, истинно достойное человека, решающее сражение Добра и Зла и мистические тайны мира, открывающегося «по ту сторону» истории. Все внимание апокалиптиков сосредоточено на прозревании и созерцании Мессианских времен.

Апокалиптик особенно остро ощущает тотальную несправедливость человеческой истории и необходимость ее искупления как вины. Поэтому так важна для него финальная точка истории, которая бы разрешила противоречия, придала истории смысл. Ведь неслучайно Н. Бердяев напишет: «История имеет смысл только в том случае, если она кончится, если она не будет бесконечной». Следует добавить: если она кончится победой Добра (в это не могли не верить люди, верящие в Промысел Божий). Но утвердится это Добро через страшные потрясения, через родовые пред-мессианские муки.

Апокалиптики заимствовали у пророков их образность, стилистику, язык, самоё форму «видений», сопровождающихся загадочными, таинственными, сверхъестественными явлениями, труднорасшифровываемыми мистическими символами и аллегориями. В этом плане самое большое значение для апокалиптиков имела Книга Пророка Иезекииля. «Метафорический язык пророков, — пишет А. Мень, — доведен у апокалиптиков до крайности. В их книгах присутствуют и космология и оккультные знания; они перенасыщены аллегориями и намеками. Однако за всеми этими огненными реками и скалами, крылатыми существами и чудовищами проступает одно центральное видение: близость Царства Божия»[420].

Апокалиптики претендовали на роль хранителей и толкователей тайн седой старины, указующих будущее. Они укрывались за именами прославленных людей прошлого: Адама и Евы, Еноха, Патриархов, Баруха, Эзры. Но одно дело, когда книга приписывалась вполне историческому Соломону, и несколько иное, когда апокалиптик говорил устами персонажа доисторических времен и «пророчествовал», в сущности, о прошедших событиях, но в форме будущего времени. И если прежде пророки, говоря от имени Господа, не скрывали своего лица, обращались к народу и от своего имени, говорили действительно о будущем, то у апокалиптиков будущее предстает мистифицированным. «И все же это не просто мистификация, — пишет С.С. Аверинцев. — По очень серьезным и содержательным причинам апокалиптическому автору нужна для осмысления истории воображаемая наблюдательная позиция вне истории. Эту позицию удобно локализовать либо в самом начале истории, либо в самом ее конце, но к концу — прикован умственный взор апокалиптика, а в начале — он помещает своего персонажа, хотя бы того же Еноха. Глазами этого своего персонажа он видит прошедшее и настоящее как будущее, одновременно притязая на то, чтобы знать будущее с той же непреложностью, с которой знает прошедшее и настоящее. Различие между прошедшим, настоящим и будущим в принципе снято, и через это снята сама история; она предстает в мистических числовых схемах и мистических аллегориях, как нечто предопределенное и постольку данное готовым. Апокалиптика — это мистика абсолютизированной, и потому абстрактной, и потому снятой истории»[421].

Вероятно, так остро и страшно было переживание апокалиптиками открытых их взору сокровенных тайн истории и будущего мира, что они не осмеливались провозгласить их от себя и говорили от имени прошлых веков.

Религиозно-философский смысл Книги Даниэля и ее жанровая специфика

Первым произведением иудейской апокалиптики — и единственным, представленным в каноне, в разделе Кетувим (Писания), — стала Сэфер Даниэль — Книга Даниэля (Даниила). В христианском каноне книга размещена среди пророческих писаний и именуется Книгой Пророка Даниила. Более того, она расположена сразу после Книги Пророка Иезекииля, что наглядно свидетельствует о причислении ее к книгам великих пророков, о ее высоком статусе в христианской традиции. Книга Даниэля чрезвычайно важна и для иудейского сознания, однако в еврейской традиции она не входит в канон пророческих книг (по-видимому, только в силу ее более поздней записи и канонизации) и не причисляется к великим «письменным» пророкам, которых по-прежнему остается три.

Книга Даниэля носит имя мудреца, который, по преданию, жил в Вавилонском плену, т. е. в VI в. до н. э. Но сейчас совершенно точно установлено, что в своем окончательном виде книга появилась во II в. до н. э., в разгар гонений со стороны Антиоха IV. Это подтверждается тем, что книга не упоминается до II в. до н. э. и ее не знает Бен-Сира; тем, что в книге используется в ряде глав западноарамейский диалект, который был распространен именно во II в. до н. э.; тем, что книга содержит множество намеков на эпоху Селевкидов. Однако очевидно также, что автор использовал сказания (а возможно, и рукописи) о Даниэле более древнего происхождения.

Итак, книга написана от имени человека, удаленного от автора во времени почти на четыреста лет. В отличие от пророков, которые возвещали народу непосредственно ими полученное Откровение, автор ставит себя в позицию мудреца, толкующего Откровение, данное пророкам. Вглядываясь и вчитываясь в прошлое, он пытается постичь причины кризиса, в котором оказался Израиль, понять, что ждет его и все человечество. Показательно, что только в свете всечеловеческой судьбы история в его глазах обретает смысл. А. Мень справедливо замечает о духовных устремлениях народа Израиля как в глубокой древности, так и в это, более позднее, время: «Только всемирное торжество Правды Божией почиталось достойной целью и предметом упований. Здесь проявился тот духовный максимализм, который не давал Израилю покоя и влек его к безмерному и сверхчеловеческому…»[422]

Книга Даниэля появилась в самый тяжкий для народа час: осенью 168 г. до н. э. Антиох велел прекратить службу в Иерусалимском Храме и разослал по городам и селениям эмиссаров с указом о том, чтобы народ «оставил свой Закон» (1 Мак 1:42; СП). Иудеям было запрещено читать Тору, совершать обрезание, соблюдать Субботу и заповеди, касающиеся дозволенной и недозволенной пищи (законы кашрута), запрещено было молиться на родном языке и совершать богослужение, как это предписывала Тора. Отныне все должно было совершаться по языческому (греческому) образцу. Во дворе Храма был установлен жертвенник Зевсу Олимпийскому, которого велено было называть Баалшамем — «владыка неба», но народ переиначил этот титул в шикуц мешомем — «мерзость запустения» (1 Мак 1:54; СП). Кучка отщепенцев во главе с первосвященником-самозванцем Менелаем стала выполнять требования Антиоха, но жители Иерусалима разбегались из города: «…он сделался жилищем чужих и стал чужим для своего рода, и дети его оставили его. // Святилище его запустело, как пустыня, праздники его обратились в плач, Субботы его — в поношение, честь его — в уничижение» (1 Мак 1:38–39; СП). В эту годину, казалось бы, полного падения и запустения, когда души, а не только тела, корчились в муках, искали объяснения происходящему и ждали слов утешения, и стала тайно передаваться из рук в руки Книга Даниэля.

Главы 1–6-я еще не являются собственно апокалипсисом. Они представляют собой аггаду — сказание, облеченное в форму притчи (вернее, серии притч, связанных единым героем — самим Даниэлем). По жанровым признакам эти начальные главы близки притчевой назидательной повести (Книга Рут, Книга Эстер, Книга Йоны и др.) и дают, как и они, великие духовные примеры, образцы нравственной стойкости, преданности вере, готовности к самопожертвованию. В них рассказывается, как Даниэль вместе с тремя иудейскими юношами (точнее, мальчиками-подростками) оказался в плену у вавилонского царя Навуходоносора. Царь достаточно благосклонно относится к ним и хочет сделать своими приближенными. Но перед юношами встает вопрос: как сохранить в языческом окружении верность Закону, верность Единому Богу? Так начинаются их испытания. Они отказываются от нечистой пищи (не положенной по иудейскому закону) и питаются только овощами и водой. Но козни и доносы царедворцев приводят к тому, что трое отроков брошены в раскаленную печь за отказ поклониться золотому истукану. Однако сам Ангел Господень оберегает юношей от огня, и изумленный царь обнаруживает невредимыми четырех мужей — «и вид четвертого подобен сыну Божию» (Дан 3:25; СП), т. е. Ангелу Господню. Затем, уже при царе Дарии, Даниэль брошен в львиный ров за то, что, несмотря на запрет, три раза в день молится своему Богу. Но львы не принесли Даниэлю никакого вреда, ибо Сам Господь охранял его. Эти эпизоды книги вселяли мужество в сердца тех, кто при Антиохе сопротивлялся эллинизации, внушали мысль о том, что Господь не оставит верных Ему.

В первой части книги, насыщенной драматизмом, автор дает также свою философию истории. Он говорит о том, что Бог Израиля — Бог всех народов, и как бы ни поражало внешним блеском могущество язычества, оно призрачно и ложно, оно рассыплется, как рассыпалась некогда Вавилонская башня. Именно так Даниэль, наделенный особым даром тайноведения и снотолкования, истолковывает тревожный сон Навуходоносора о явившемся ему истукане. Голова этого истукана — из золота, грудь и руки — из серебра, живот и бедра — из меди, голени — из железа, ноги же «частью железные, частью глиняные» (Дан 2:33; СП). Затем камень, сорвавшийся с горы, ударяет в этот колосс на глиняных ногах, и он рассыпается в прах. (К этому вещему сну будут затем обращаться многие поэты, в том числе и великий Данте.) Сам истукан в истолковании Даниэля — мировые державы и царства, клонящиеся к упадку, весь мир язычества (неслучайно форма видения заимствована из языческой легенды об утрате «золотого века»; о четырех «веках», каждый из которых хуже предыдущего, говорится у греческого поэта VII в. до н. э. Гесиода). Камень, разрушающий исполина, — Сам Господь, выносящий приговор язычеству, земному Граду, который зиждется только на посюсторонних и земных благах. Ему уже в пророческих книгах противопоставлен Град Божий (Вавилон и Иерусалим выступают как два противоположных духовных принципа, как Град земной и Град Божий)[423]. Это противопоставление продолжает автор Книги Даниэля: существование деградирующих держав сменится Царством, которое воздвигнет Господь и которое «будет стоять вечно» (Дан 2:44; СП).

Мудрец отчетливо видит нисходящее движение истории, энтропию Зла — и одновременно говорит о неукоснительности победы Добра. История предстает двуликой — нисходящей и восходящей. Если в этом и проявляется влияние ирано-персидского дуализма, то последний переосмыслен в свете библейского миросозерцания: Зло не извечно, не абсолютно, оно обусловлено свободой воли, данной Творцом Своему творению, и оно может быть преодолено — через его предельное сгущение и конечную борьбу с ним.

Мысль о тщете земной гордыни, грозное предостережение Граду земному звучат в рассказе о том, как Навуходоносор впал в животное состояние и совершенно обезумел, но истинное раскаяние и признание им Господа возвращают ему разум (Дан 4; автор книги вновь подчеркивает, что язычники также могут познать Бога, если осознают, что их жизнь — заблуждение). Столь же грозное предостережение об обреченности тщеславного Града земного, об обреченности всякого тирана выражено в знаменитой сцене, получившей условное название «пир Валтасара».

Сын Невухаднеццара (Навуходоносора) Бэльшаццар (Валтасар) устроил роскошный пир, на котором он и его придворные и наложницы творили всякие непотребства и пили из священных сосудов, которые Навуходоносор вывез из Иерусалимского Храма. В самый разгар неправедного пира — кульминации фальшивого блеска земной тщеты — является грозное видение, до смерти перепугавшее царя: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала» (Дан 5:5; СП).

И только тайноведец Даниэль может истолковать загадочные и страшные слова на стене: «И вот что начертано: МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАР-СИН. // Вот и значение слов: МЕНЕ — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; // ТЕКЕЛ — ты взвешен на весах и найден очень легким; // ПЕРЕС — разделено царство твое и дано мидянам и персам» (Дан 5:26–28; СП). Это звучит как приговор, исполнение которого неотвратимо: «В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит» (Дан 5:30; СП). Выражение «мене, мене, текел, фарес [перес]» навеки стало крылатым и несет в себе грозный смысл кары Божьей нечестивцам, безбожникам, тиранам. И до сих пор загадкой остается то, почему именно мене повторено два раза и почему таинственное уфарсин (так в Масоретской Библии) повторено второй раз как перес.

Вновь и вновь возвращается автор книги к идее противостояния двух Градов, противостояния Добра и Зла. Оно достигает апогея в собственно апокалиптических видениях Даниэля, которые начинаются с 7-й главы. Вся мировая история предстает в них в образе четырех ужасающих зверей, вышедших из моря после страшной бури на нем — борьбы четырех ветров. Море выступает как символ неупорядоченного Хаоса, противящегося Божественной воле, как символ демонического богоборчества. Четыре зверя — четыре фазы мирового развития, четыре великие империи: Вавилонская, Мидийская, Персидская, Македонская. Настойчиво повторяющееся число «четыре» — число пространственной структуры — словно бы возвращает к идее цикличности, замкнутости движения (четыре времени года, четыре поколения богов в вавилонской, финикийской, хетто-хурритской, греческой мифологии и т. д.). Но эта идея чужда духу Танаха, и у Даниэля история — не замкнутый и повторяющийся в дурной бесконечности круг. Число «четыре» обозначает у него только вехи на пути человечества, а история предстает как поток, в котором есть и нисходящее, и восходящее движение. И конец истории — это только новая ступень в восходящем развитии человечества, явление Царства Божия — не для того, чтобы все повторилось по новому кругу, но чтобы миру открылся свет истины.

Владычеству страшных зверей — «звериной» истории — кладет конец приговор Бога: «Видел я, наконец, что поставлены были престолы и воссел Ветхий днями[424]; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая вóлна; престол Его — как пламя огня, колеса Его — пылающий огонь. // Огненная река выходила и проходила пред Ним; тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним; судьи сели, и раскрылись книги» (Дан 7:9–10; СП). В этом фрагменте особенно ощущаются отзвуки огненных видений Иезекииля, особенно видения Меркавы — Небесной Колесницы (Иез 1), предельная напряженность его образов.

Наконец, продолжает свои пророческие видения Даниэль, в облаках небесных является Мессия — Сын Человеческий, чтобы воздвигнуть Царство Господне: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. // И Ему дана власть, слава и Царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и Царство Его не разрушится» (Дан 7:13–14; СП). «Сын Человеческий» — по-арамейски Бар-Энаш — не просто смертный, но Помазанник, посланный Богом, а Его человеческий лик указывает на истинно человечную сущность Царства Мессии в отличие от «звериных» империй. Огромное влияние образности и стилистики этого фрагмента испытают затем новозаветные тексты. Недаром из всех многочисленных именований Мессии Иисус предпочитает именно это: Сын Человеческий.

В последующие эпохи, в периоды самых страшных потрясений и катаклизмов, иудейские и христианские толкователи будут вновь и вновь вчитываться в загадочные страницы Книги Даниэля и искать в ней указания на конец времен и наступление Эры Мессии.

Однако книга, заново прочитываемая каждой эпохой, говорила и о той, в которую родилась, пыталась поддержать дух народа и прозреть день освобождения. В страстной мольбе Даниэль просит Господа открыть ему истинный смысл пророчества Иеремии о разрушении Иерусалима и семидесятилетнем сроке наказания. Явившийся Даниэлю небесный муж Гавриэль (Гавриил) сообщает, что пророк имел в виду не годы, а «седмины» — семилетия, т. е. 490 лет. В последнюю «седмину» наступит самая горькая пора: город и святыня будут осквернены, прекратятся жертвоприношения в святилище и воцарится «мерзость запустения» (Дан 9:27). И когда Даниэль видел разрастающийся рог, вышедший из козла, и бросающий вызов воинству небесному, отбирающий у Главы воинства ежедневную жертву (Дан 8:9–10), любому иудею было понятно, как понятно каждому, знающему исторический контекст, что речь идет об Антиохе, запретившем жертвоприношения в Иерусалимском Храме. Очень точно автор Книги Даниэля указывает и срок существования «мерзости запустения» (языческих идолов, и в первую очередь статуи и алтаря Зевса во дворе Храма) — «полседмины», т. е. три с половиной года. Последующие события — вспыхнувшее восстание Маккавеев, очищение Храма от идолов — подтвердили это пророчество. Измученные души людей жадно впитывали слова надежды — о том, что Архангел Михаэль (Михаил), заступник еврейского народа, ополчится против темного воинства. Это будет в конце времен, и страдания мучеников за веру не напрасны: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. // И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, вовеки, навсегда» (Дан 12:2–3; СП).

В Книге Даниэля особенно наглядно выражен мистический историзм, присущий древнееврейской культуре, с огромной силой воплощено ощущение того, что за внешними фактами истории стоит великий Божий замысел, свершение которого невозможно без усилий человека. Эта библейская книга до сих пор остается одним из самых загадочных феноменов человеческого духа, о котором по-прежнему спорят ученые, над которым размышляют экзегеты, мыслители, верующие и просто читатели[425].

Апокрифическая апокалиптика (Книга Еноха)

Время Маккавейских войн, а затем римского владычества и Иудейской войны — II в. до н. э. — II в. н. э. — целиком проходит под знаком эсхатологии, ощущения «последних времен». Это вызывает к жизни большое количество апокрифических апокалипсисов.

Подавляющее большинство апокрифических еврейских текстов составляет апокалиптика, и это не случайно. По-гречески «апокриф» означает нечто сокровенное, сокрытое, спрятанное в тайнике. И это название имеет двоякий смысл: эти книги были отвергнуты мудрецами-хахамим, завершавшими составление канона, и стали своего рода «тайной» литературой; кроме того, они претендовали на раскрытие никому не ведомых тайн, толкование древних пророчеств (т. е. являлись апокалиптикой по определению). Основывались же апокалиптики не столько на материале, который вошел в Священное Писание, сколько на аггаде — народных сказаниях, легендах, поверьях. Поэтому они очень неравноценны и неоднородны в идейном и художественном отношении. «В них, — отмечает А. Мень, — безнадежно сплетены фольклор и астральная мифология с прозрениями почти библейского уровня. Эти книги можно сравнить с подражанием эпигона великому мастеру, когда даже в грубых формах сохраняются благородные контуры первообраза»[426].

Безусловно, отнюдь не художественные, научные или философские качества были причиной невключения этих книг в канон. Во-первых, мудрецам казалось сомнительным их авторство (и оно действительно было мнимым). Во-вторых, был момент, весьма важный, в котором апокрифическая апокалиптика — в отличие от Книги Даниэля — расходилась с традицией Танаха. Это было связано с пониманием свободы воли и предопределенности (Промысла Божьего), а также с учением о Премудрости Божией.

Весь Танах пронизывает идея свободы воли и сопряженной с ней ответственности. Нет жестко обусловленного будущего: все зависит от того, как люди откликнутся на зов Господа. Реален и Промысел Божий, определяющий развитие мира, реальна и воля человека. В этой антиномии выражается истина Откровения. Вероятно, лучше всего ее выразил рабби Акива в афоризме, зафиксированном талмудическим трактатом «Пирке Авот» («Поучения Отцов»): «Все предопределено, но свобода дана; мир судится по благости, однако все зависит от большинства деяний» (Авот 3:15). Именно поэтому пророки, говоря о карах Господних, призывали народ очиститься и стать на путь истинный — тогда можно отвратить Божий гнев (об этом свидетельствует и Книга Йоны). Бог дает человеку свободу воли — эту великую истину воспримет у иудаизма христианство. В апокрифических же апокалипсисах мир и воля Божья чаще всего понимаются в духе жесткого предопределения. Тем самым апокалиптики — кроме автора Книги Даниэля — слишком тесно смыкались с астрологией и стоическим фатализмом.

Премудрость Божия понималась апокалиптиками как некая небесная книга, в которой изначально записаны все добро и все зло мира, вся история — от начала мира до конца. Поэтому истинный мудрец, приобщившийся к сокровенному знанию, может прочесть эту книгу, может стать обладателем конечной истины (последнее мыслится Танахом как совершенно невозможное).

Самым ранним из апокрифических апокалипсисов считается Книга Еноха, дошедшая в различных версиях и представляющая, по словам С.С. Аверинцева, «настоящую энциклопедию фантастической космологии, астрономии и физики»[427]. Она написана от имени легендарного Ханоха (Еноха) — десятого по счету, начиная с Адама, праотца народов мира. Он выбран не случайно, ибо сведения о нем, приведенные в Книге Бытия, крайне скудны и потому вдвойне многозначительны: «И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его» (Быт 5:24; СП). Подобной участи среди героев Танаха удостоился только пророк Элийаѓу (Илия). Изначальная тайна, окружавшая фигуру Еноха, привлекала к нему внимание апокалиптиков. Вероятно, авторы, обращавшиеся к этому персонажу, опирались на иные, внебиблейские источники и предания.

Сохранились три псевдоэпиграфических сочинения, написанных от имени Еноха. Древнейшим из них является 1-я Книга Еноха — так называемый Эфиопский Енох, ибо книга дошла в эфиопской версии (на эфиопском языке), и Эфиопская Христианская Церковь рассматривает ее как каноническую. Известный исследователь различных версий Книги Еноха (в том числе и различных ее кумранских фрагментов) И.Р. Тантлевский датирует создание 1-й Книги Еноха между III (или еще ранее, IV) — I вв. до н. э.[428] Кроме того, существуют 2-я Книга Еноха, или Книга тайн Еноха (так называемая Славянская Книга Еноха), датируемая I в. н. э. (но до разрушения Иерусалимского Храма, т. е. до 70 г.) и сохранившаяся в славянском переводе с греческого, выполненном в X–XI вв., а также 3-я Книга Еноха, относящаяся ко II–III вв. и дошедшая на иврите, — Еврейский Енох (она же — Еврейская Книга Еноха, или Книга Небесных Дворцов[429]).

1-я Книга Еноха[430] состоит из пяти частей, или книг[431]. Первая часть — Книга стражей (гл. 1–36) — открывается сообщением о том, что Еноху было открыто видение конца времен и Суда Божьего над праведниками и нечестивцами. Обратившись к истории допотопного мира, автор устами своего героя рассказывает о падших ангелах-стражах, которые стали входить к дочерям человеческим и рождать исполинов. Стражи и их дети, исполины, окончательно развратили род людской, научив людей всяческим запретным «наукам»: колдовству, магии, астрологии, производству оружия, драгоценных металлов, изготовлению украшений, употреблению косметики. Особенно усердствовал падший ангел Азазель (Азазел): «И Азазел научил людей делать мечи, и ножи, и щиты, и панцири, и научил их видеть, что было позади их, и научил их искусствам — запястьям и предметам украшения, употреблению белил и румян, и украшению бровей, и употреблению драгоценнейших и превосходнейших каменьев, и всяких цветных материй и металлов земли. И явилось всякое нечестие и много непотребства, и люди согрешили, и все пути их развратились» (1 Енох 8:1–2; здесь и далее перевод А.В. Смирнова)[432]. Исполины пожрали все, что было у людей. «Тогда исполины обратились против самих людей, чтобы пожирать их. И они стали согрешать по отношению к птицам, и зверям, и тому, что движется, и рыбам, и стали пожирать друг с другом их мясо и пить из него кровь» (1 Енох 7:4–5)[433]. Падшие ангелы стали злыми духами, обитающими на земле и под землей до Дня Страшного Суда (гл. 12–16). Далее (гл. 17–36) описывается путешествие Еноха по всей земле, затем сошествие его в Шеол (Ад) и вознесение на небеса.

Вторая часть — Книга образов, или подобий (гл. 37–71), — содержит видение жилищ праведников и уделяет наибольшее внимание фигуре Мессии — Избранника Божьего, Сына Человеческого, а также воскресению мертвых. Третья часть — Книга небесных светил, или Астрономическая Книга (гл. 72–82), — посвящена астрономическим законам и явлению Небесных Скрижалей (Небесной Книги), на которых Енох прочел обо «всех делах людей и всех телесно рожденных, которые будут на земле до самых отдаленных родов» (81:2)[434]. Четвертая книга — Книга видений (гл. 83–90) — состоит из видений-аллегорий Еноха, касающихся библейской истории от Потопа до возвращения иудеев из Вавилонского плена и начала эпохи эллинизма. В 90-й главе содержится так называемый Апокалипсис животных, в котором в аллегорической форме предстают события начала Мессианской эры. Главной темой пятой части — Книги послания, или Завещания Еноха (гл. 91–104), — является блаженство праведников и наказание грешников, осуждение богачей и угнетателей. Эта часть включает так называемый Апокалипсис Недель (1 Енох 91:12–17; 93:1–10), предвещающий события, которые произойдут на земле в течение десяти мировых недель (седмиц) до Последнего Суда и наступления Вечного Царства.

Глазами Еноха, который постиг тайны земной и небесной жизни, автор книги пытается создать целостную картину мироздания с его непреложными законами: «Я наблюдал все, что происходит на небе, — как светила, которые на небе, не изменяют своих путей, как они восходят и заходят по порядку, каждое в свое время, не преступая своих законов. Взгляните на землю и обратите внимание на вещи, которые на ней, от первой до последней, как произведение Божие правильно обнаруживает себя!» (1 Енох 2:1–2)[435]. Как архангелы, поющие гимн гармонии Вселенной в «Прологе на небе» в «Фаусте» Гёте, Енох первоначально не усматривает в мироздании никаких изъянов. Тем неизбежнее возникает перед ним вопрос: откуда же зло и грехи людей?

Концепция греха, изложенная Енохом (точнее, тем, кто укрылся за его именем), несколько отличается от того, что представлено в Танахе. Как и библейские авторы, автор Книги Еноха отрицает изначальность Зла, иранскую идею дуальности бытия: «…грех не был послан на землю, но люди произвели его из своей головы; и великому осуждению подпадут те, кто совершает его» (1 Енох 98:4)[436]. Но это не значит, что именно в человеке Енох видит первоисточник греха. Опираясь на сказание о противоестественных соитиях «сынов Божьих» с земными женщинами в 6-й главе Книги Бытия, он усматривает этот источник в духовных силах, сотворенных Богом и нарушивших Его закон, отпавших от Него. Именно падшие ангелы внесли зло в мир людей, научили человека богоборчеству. Эта идея о противоборстве Богу, возникшем в духовной сфере Его творения, оказала большое влияние на ранних христиан. Ангелы, восставшие против Бога и наказанные за этот бунт, — этот сюжет будет впоследствии вдохновлять Дж. Милтона в его «Потерянном Рае» и Дж. Г. Байрона в мистерии «Каин».

В страшной черной бездне Енох видит скованные звезды — это ангелы, совратившие мир. Они наказаны, но навсегда останутся последствия их греха: люди развратятся до такой степени, что Премудрость Божья покинет землю и на ней воцарится Неправда. Енох символически изображает историю в виде десяти «седмин», на протяжении которых крепнут злые ветры, т. е. растут силы, противостоящие Господу. Ход истории абсолютно детерминирован. И если автор Книги Даниэля ждет в конечные дни раскаяния и прощения падших, то автор Книги Еноха — неумолимого небесного грома, Страшного Суда, который уничтожит нечестивых. «Под гнетом неправды, — пишет А. Мень, — человек склонен мечтать о добре, которое явится как триумф карающего насилия. Это апокалиптическое злорадство было обличено еще автором Книги Ионы. Однако пережило и ее, и век апокрифов и сумело заразить даже христианское сознание, не устоявшее перед соблазном силы. Евангелие и Апокалипсис Иоанна тоже говорят о «бедствиях, грядущих на вселенную», но их грозные пророчества есть форма призыва к покаянию, ибо Бог не хочет ничьей погибели. Напротив, апокалиптики, подобно библейскому Ионе, с нетерпением ждут — когда на мир обрушатся небесные громы…»[437]

Есть, однако, и то, что роднит Книгу Еноха с духом Танаха, особенно пророческих книг, и с духом Евангелия. Ее автор видит грех прежде всего в преступлениях нравственных, он страстно протестует против зла и несправедливости, и пафос его порой поднимается до пророческого вдохновения Амоса или Исаии: «Горе вам, воздающим своему ближнему злом, ибо вам будет уготовано по вашим делам! Горе вам, лжесвидетелям, и тем, которые показывают неправду, ибо вы внезапно погибнете! Горе вам, грешники, так как вы преследуете праведных… <…> Но и вы не бойтесь — вы, страдающие, ибо для вас будет исцеление, и будет светить вам блестящий свет, и призыв к покою вы услышите с неба…Горе вам, совершающим неправду, и обман, и хулу: это будет памятью против вас к вашему злу! Горе вам, сильные, поражающие своею силою праведного, ибо придет день вашей погибели; в то время много хороших дней придет для праведных в день вашего суда» (1 Енох 95:5–6; 96:3, 7–8)[438].

И столь же страстно в книге ожидание Мессии. Вся история Израиля с ее бурями и потрясениями представляется автору лишь предвестием финальной эры, когда на землю придет Сын Человеческий. «Он будет жезлом для праведных и святых, чтобы они оперлись на Него и не падали; и Он будет светом народов и чаянием тех, которые опечалены в своем сердце» (1 Енох 48:4)[439], — эти слова прямо соединяли Книгу Еноха с евангельским текстом.

1-я Книга Еноха была чрезвычайно популярна в иудейской культуре рубежа эр: значительное количество фрагментов этой книги было обнаружено среди Кумранских свитков. Кроме того, она повлияла на последующую литературную традицию, сложившуюся вокруг фигуры Еноха.

2-я Книга Еноха (Славянский Енох)[440] отмечена следами христианской обработки, осуществленной предположительно в VII в. н. э., однако в своей основе книга восходит к иудейскому оригиналу I в. н. э. В ней большое внимание уделяется апокалиптическим и космологическим аспектам, что позволяет исследователям говорить о влиянии на нее 1-й Книги Еноха. Тем не менее 2-я Книга Еноха является самостоятельной разработкой круга сказаний о Енохе[441]. Как отмечает И.Р. Тантлевский, «она включает в себя многие характерные для эллинистической религиозной литературы мотивы: визионерские небесные путешествия, астрологические исчисления, детально разработанную ангелологию, непосредственное общение с ангелоподобными существами и представление о ярусной структуре небес»[442]. Книга состоит из трех частей: 1-я (главы 1–21) — рассказ Еноха о путешествии сквозь семь ярусов неба, что перекликается с описанием небесных сфер и их обитателей в 1-й Книге Еноха, а также в апокрифических «Завещаниях двенадцати патриархов»; 2-я (главы 22–38) повествует о получении Енохом от Бога тайной премудрости; 3-я (главы 39–68) содержит поучение Еноха своим сыновьям, а также описание его жизненного пути, завершившегося вознесением на небо. Некоторые исследователи полагают, что 2-я Книга Еноха возникла в еврейской общине Александрии в Египте, другие считают, что она была создана в ессейско-кумранской среде.

3-я Книга Еноха (Еврейский Енох) представляет собой описание небесного путешествия знаменитого еврейского законоучителя рабби Йишмаэля, который жил в Эрец Йисраэль (Земле Израиля) в конце I — первой трети II в. н. э. Согласно книге, рабби Йишмаэль был удостоен видения Трона Славы Божией и Божественной Колесницы, а также получил откровение от архангела Метатрона (букв. с греч. «[Стоящий] перед Троном [Господа]», хотя к настоящему времени существует около 15 этимологий этого имени), который в земной жизни звался Ханохом. Метатрон фигурирует в тексте как «Малый YHWH», как Небесный Первосвященник. Кроме того, рабби Йишмаэлю открываются чудеса горнего мира. Вероятно, первоначальное название книги было Сэфер Ѓехалот («Книга [небесных] Чертогов [Дворцов]»), но дошла она под названиями «Книга Ханоха, [записанная] рабби Йишмаэлем бен Элишей, первосвященником» и «Учение рабби Йишмаэля».

Книга может быть разделена на четыре смысловые части. В первой части (гл. 1–2) рабби Йишмаэль рассказывает о том, как он вознесся на небеса и как Господь, благосклонно приняв его, поручил его заботам архангела Метатрона, а также о том, как он был удостоен чести присоединиться к небесному богослужению перед Троном Славы Божией. Вторая часть (гл. 3–16) представляет собой рассказ Метатрона-Ханоха о том, как и почему он некогда вознесся на небо, почему Господь сделал его Своим вице-регентом, стоящим выше всех ангелов; Метатрон подробно повествует о стадиях постепенной трансформации своих души и тела из человеческих в ангельские, о своих функциях на небесах. В третьей части (гл. 17–40) Метатрон рассказывает об организации небесного мира, иерархии ангелов, о судебном разбирательстве на небесах и высшем акте ангельской литургии — рецитации небесной Кедушши — Гимна Святости Божией. Четвертая часть (гл. 41–48) содержит небесные видения рабби Йишмаэля — космологические, эсхатологические и психологические; он лицезреет космические буквы, которыми был сотворен мир, а также вселенские «противоположности» — в частности, огонь и воду, равновесие которых поддерживается силой Божественных Имен; он также видит занавес (паргод) пред Ликом Бога; на этом занавесе изображен весь ход человеческой истории — от Адама до прихода Машиаха; ему явлена Десница Божия, которую Всевышний заложил назад, за Трон Славы, и которую Он распрямит в установленный срок для избавления Израиля; Йишмаэлю также были явлены души праведников, блаженствующих в Присутствии Бога; души нечестивцев и людей, находящихся в промежуточном состоянии между праведностью и нечестием; души праотцев, ходатайствующих за Израиль; души звезд; души ангелов, неправильно служивших у Трона Славы и пребывающих в заточении за огненными стенами. На 3-ю Книгу Еноха оказали влияние 1-я глава Книги Пророка Йехэзкэля, 6-я глава Книги Пророка Йешайаѓу, 7-я глава Книги Даниэля, а также слова пророка Михи (Михея), зафиксированные 1-й Книгой Царей (3-й Книгой Царств): «…выслушай слово Господне: я видел Господа, сидящего на престоле Своем, и все воинство небесное стояло при Нем, по правую и по левую руку Его» (3 Цар 22:19; СП).

О популярности фигуры Еноха свидетельствуют упоминания о нем в Книге Премудрости Йегошуа Бен-Сиры: «Енох угодил Господу и был взят на небо, — образ покаяния для всех родов»; «Не было на земле никого из сотворенных, подобного Еноху, — ибо он был восхищен от земли…» (Сир 44:16; 49:16; СП). В версии книги Бен-Сиры на иврите, найденной в Каирской генизе, этот стих звучит следующим образом: «Енох обрел совершенство и ходил с Господом, и был взят [на небо], - знамение знания из поколения в поколение» (перевод И.Р. Тантлевского)[443]. В Книге Юбилеев говорится, что Енох «был первый из сынов человеческих, рожденных на земле, который научился письму, и знанию, и мудрости; и он описал знамения неба по порядку их месяцев в книге… и дал сынам человеческим свидетельство о родах земли, и изъяснил им седмины юбилеев, и возвестил им дни годов, и распределил в порядке месяцы, и объяснил субботние годы» (4:17), что он, пребывавший в Эдеме, был послан на землю «чтобы дать свидетельство против всех сынов детей человеческих, чтобы объявлять все деяния родов до Дня Суда» (4:17–18; 24; перевод А.В. Смирнова)[444]. В апокрифе Книги Бытия из Кумранских свитков Енох является одной из важнейших фигур.

В Агаде Ханох предстает как один из Ламедвав — праведников, которые вошли в Рай, не испытав мучений смерти. Там ему было дано имя «Великий писец Метатрон» (Таргум Йерушалми, или Таргум Йонатан к Сэфер Берешит). Ханох является главным героем нескольких Мидрашей — Сэфер Ханох («Книга Ханоха») и Хаей Ханох («Жизнь Ханоха»). В них очевидна общность мотивов с 3-й Книгой Еноха: Ханох жил в тайном месте, но ангел повелел ему оставить свое убежище и отправиться к людям; Ханох учил людей 243 года, на протяжении которых на земле царили мир и процветание; за труды Ханоха Господь взял его на небо в огненной колеснице, одел в великолепные одежды, возложил на его голову сияющую корону, открыл перед ним все врата мудрости, преобразил его тело в пламень и дал ему имя Метатрон.

Одновременно часть еврейских законоучителей отрицательно отнеслась к слишком большой популярности Ханоха в мистической литературе. Они утверждали, что он всю жизнь провел в колебаниях между праведностью и грехом и Всевышний взял его из этого мира, чтобы он вновь не впал в грех. Подобное отношение к Ханоху, вероятно, было реакцией на использование христианством легенды о взятии Еноха на небеса, ведь в новозаветном Послании к Евреям сказано: «Верою Енох переселен был так, что не видел смерти; и не стало его, потому что Бог переселил его. Ибо прежде переселения своего получил он свидетельство, что угодил Богу» (Евр 11:5; СП). Однако Енох продолжал оставаться «культовой» фигурой еврейской мистики, и литература о нем повлияла на такое фундаментальное сочинение еврейской мистики, или Каббалы, как Сэфер Йецира — «Книга Созидания»[445].

Фигура Еноха привлекла и мусульман: комментаторы Корана отождествили с ним пророка Идриса, которого Бог «взял», т. е. не дал ему умереть. Образ Ханоха в исламе испытал несомненное влияние еврейских псевдоэпиграфов.

Книга Еноха, как и апокалиптика в целом, является наглядным связующим звеном между народными верованиями иудеев на позднем этапе древней истории и народным христианством. С.С. Аверинцев отмечает: «Именно через апокалиптику ближневосточный образ мира вошел в христианские апокрифы и надолго определил фольклорные представления коптов, эфиопов, греков, южных и восточных славян»[446].

Наиболее наглядно связь с раннехристианскими представлениями (или параллели с ними) выявляется также в кумранских текстах, среди которых значительное место принадлежит апокалиптике. Но эта связь иудейства и христианства на самом деле имеет более глубинный характер и определяется всем духом иудейского Священного Писания, ставшего составной частью Христианской Библии.