ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В НОВОМ ЗАВЕТЕ (ОТКРОВЕНИЕ ИОАННА БОГОСЛОВА)

Новозаветный канон завершает книга, стоящая несколько особняком от других и, быть может, в наибольшей степени связанная с ветхозаветной топикой и стилистикой, прежде всего пророческой и апокалиптической, — Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова. Это первая по времени книга, которая зафиксировала в названии греческое слово αποκάλυψις («откровение») как жанровое обозначение.

Время появления новозаветного Апокалипсиса и его авторство до сих пор вызывают споры среди исследователей. Непростым было и вхождение этой книги в христианский канон. Во 2–3-й главах Апокалипсиса речь идет о письмах к семи малоазийским Церквам, и это свидетельствует, что автор хорошо знал их, интересовался их судьбой и, возможно, жил в этой среде. Общая картина жизни христианских общин, развернутая в книге, говорит о том, что ее можно датировать концом I в. н. э. Важным датирующим фактором служит указание Иринея на то, что «Откровение было незадолго до нашего времени, почти в наш век, под конец правления Домициана», т. е. около 95 г. н. э.[553] Однако в книге есть эпизоды и данные, которые поддаются толкованию только в свете более раннего времени. Так, Откр 11:1–2 предполагает существование Иерусалимского Храма, разрушенного римлянами в 70 г. н. э. В связи с этим исследователи считают, что к созданию Апокалипсиса имеют отношение разные авторы, что, возможно, наиболее ранние слои книги относятся к эпохе, когда еще существовал Храм, а затем были добавлены другие тексты. «Книга на иудейской основе могла появиться ок. 70 г. из-под пера апостола Иоанна, но впоследствии в нее вошел ряд вставок и дополнений»[554]. Однако Апокалипсис свидетельствует об удивительном единстве стиля, и этот стиль, страстный, напряженный, местами яростный, непохож на стиль Евангелия от Иоанна или Посланий Иоанна.

Согласно преданию, в царствование Домициана Иоанн Богослов был схвачен в Риме «за слово Божие и свидетельство Иисуса Христа», подвергнут страшным пыткам у Латинских ворот (при этом ни яд, ни кипящее масло, в котел с которым был погружен святой, не смогли повредить ему) и отправлен в ссылку на полупустынный остров Патмос, где он удостоился великого Откровения о грядущих судьбах Церкви и всего мира, о конце неправедной истории и наступлении Мессианской эры. Все это он изложил в книге, которую назвал Апокалипсисом, и написана она раньше Евангелия от Иоанна, которое апостол создал в Эфесе, где поселился после возвращения из ссылки. В христианской традиции, в европейском искусстве и литературе Патмос навсегда связался с образом Иоанна Богослова и его Апокалипсисом, стал символом Откровения. Таким он предстает в одном из поздних философских гимнов великого немецкого поэта Фридриха Гёльдерлина — «Патмос», который открывается знаменитыми строками: «Близок Бог // И непостижим. // Где опасность, однако, // Там и спасенье» (здесь и далее перевод В. Микушевича). Размышляя о непостижимой близости Бога человеку и одновременно о Его совершенной непостижимости, чем ближе Он к человеку, о Христе и Его жертве во имя людей, Гёльдерлин не может не вспомнить о том, кто, наделенный особой тонкостью души и прозорливостью духа, получил особое Откровение на Патмосе:

Не так великолепен Патмос,

Как богатый родниками Кипр

Или другой какой-нибудь

Остров,

Но все же

В бедном своем дому

Гостеприимен он;

Когда, потерпев кораблекрушение,

Тоскуя по родине

Иль по усопшему другу,

К нему приблизится

Путник, Патмос не хмурится, и дети его,

Голоса жаркой рощи,

Шорох песка и треск

Почвы сухой,

Слушают гостя, и жалобам

Вторит остров любовно. Так однажды

Приютил он любимого Богом

Провидца, который в юности блаженной

Неизменно сопутствовал

Сыну Всевышнего, ибо

Любил грозой овеянный простоту

Ученика, и видел, внимательный,

Воочию лик Божий, когда,

Тайне лозы виноградной причастные,

Они сидели за вечерей,

И, великой душой все спокойно предчувствуя,

Смерть возвестил Господь и любовь последнюю…

Апокалипсис Иоанна Богослова, насыщенный причудливыми и экстатическими образами, генетически связанными прежде всего с Книгой Даниэля, имеет достаточно четкую структуру. После введения (Откр 1:1 8), или первого эпизода, автор, находясь в особом экстатическом состоянии («в духе»), получает повеление написать послания семи малоазийским Церквам (Откр 1:9–3:22). Затем (эпизод второй) Агнец (Христос) снимает одну за другой семь печатей с таинственной книги, которую он взял из десницы Сидящего на престоле (т. е. Самого Бога) и в которую вписаны судьбы мира (Откр 4:1–8:5). Следующий обширный эпизод — третий — связан с изображением семи ангелов, трубящих в трубы и возвещающих страшные казни грешному миру (Откр 8:6–11:19). Далее (эпизод четвертый) предстают видения «жены, облеченной в солнце», рождающей Младенца-Мессию, а также видение змея-дракона, зверя и грядущего Страшного Суда, который произведет Сын Человеческий (Откр 12–14). Пятая обширная картина связана с описанием семи чаш Божьего гнева, проливающихся на землю (Откр 15–16), и видением «вавилонской блудницы» — Римской империи, обреченной на гибель (Откр 17:1–19:10). Шестой эпизод рисует второе пришествие Христа; при этом огненное озеро поглощает дракона и зверя; сатана связан на тысячу лет, и воцаряется Царство Божье на земле; затем сатана освобожден и наступает время окончательного сражения Добра и Зла и Высшего Суда (Откр 19:11–20:15). Седьмой, последний, эпизод рисует видения обновленного мира («нового неба и новой земли»), Небесного Иерусалима (Откр 21:1–22:5). Финал 22-й главы является заключением ко всей книге (Откр 22:6–21).

«Все содержание Апокалипсиса, вправленное в эту раму семи видений (кроме глав 2-й и 3-й), исчерпывается пророчествами о пришествии Иисуса, политическими предсказаниями и грузной оправой иудейской апокалиптики…Ожидание близкого пришествия Иисуса сообщает всей книге приподнятый, напряженный тон. С этой стороны она вполне вводит нас в настроение первохристианской общины»[555]. Действительно, автор Апокалипсиса живет в страстном ожидании и предчувствии близкого конца времен. Неслучайно в финале книги устами Ангела Откровения, а затем самого апокалиптика сказано: «…не запечатывай слов пророчества книги сей; ибо время близко. // <…> Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его. // Я есмь Алфа и Омега, начало и конец, первый и последний. // <…> Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе! // Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь» (Откр 22:10, 12–13, 20–21).

Откровение Иоанна Богослова насыщено многочисленными аллюзиями на Книги Пророка Иезекииля и Пророка Даниила и прямыми цитатами из них. Так, уже во введении предстает видение семи светильников, символизирующих семь Церквей, и среди них — видение «подобного Сыну Человеческому, облеченному в подир[556] и по персям опоясанного золотым поясом: // Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его — как пламень огненный; // И ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи; и голос Его — как шум вод многих…» (Откр 1:13–15). Это видение сразу же отсылает читателя к топике двух упомянутых выше ветхозаветных книг (ср. Иез 1:26; 43:2; Дан 7:9; 10:5–6, 16). И далее аллюзивные пласты, связанные с видениями Иезекииля и тайновидца и тайноведца Даниила, являются определяющими в Апокалипсисе, но дополняются необычайным творческим воображением самого автора. Практически прямое цитирование знаменитой 1-й главы Книги Пророка Иезекииля — главы, которая условно именуется «Видение Иезекииля» и содержит в себе описание необычной теофании — Небесной Колесницы (Меркавы), Престола Славы Божьей, мы видим в 4-й главе Апокалипсиса: «И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; // И Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. // <…> И пред престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. // И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. // И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (Откр 4:2–3; 6–8). В то же время, когда создавался новозаветный Апокалипсис, в еврейской традиции начинает свой путь «мистика Меркавы» (она же — «мистика Чертогов, Дворцов, или Престолов»), связанная с толкованием Небесной Колесницы, увиденной Иезекиилем, и путешествием мистиков, «сошедших в Меркаву», к Престолу Всевышнего, чтобы постичь Божественные тайны, в том числе и конечные судьбы мира. Возможно, что автор Апокалипсиса творит в русле этой традиции, соединяя акценты иудейские и христианские (быть может, и происходя из иудеохристианской среды).

Так же близок иудейской традиции (прежде всего традиции устного толкования Торы, носителями которой были фарисеи и из которой вырастает раввинистическая традиция) образ таинственной Небесной Книги, в которую вписаны Самим Всевышним все судьбы мира и судьба каждого человека и которая запечатана семью печатями (ср.: Мидраш определяет Песнь Песней как «Слово за семью печатями», т. е. несущее в себе великую Божественную тайну). Представление о Небесной Книге, в которую вписаны все судьбы мира и которую могут прочитать посвященные, свойственно, как уже отмечалось, апокрифической апокалиптике. В новозаветном Апокалипсисе книгу, «написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями» (Откр 5:1), держит в своей деснице Сидящий на престоле (т. е. Бог), и не находится никого, кто был бы достоин ее раскрыть и прочесть. «И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее? // И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. // И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее» (Откр 5:2–4). И один из старцев, сидящих на своих престолах вокруг Престола Божьего (вероятно, предстоятелей молодых христианских Церквей), утешая автора, говорит: «…не плачь, вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее» (Откр 5:5). Безусловно, как «лев от колена Иудина, корень Давидов» (ср. Быт 49:9; Ис 11:1, 10) определен Мессия — Иисус Христос. Он предстает в видении новозаветного автора как жертвенный Агнец с семью рогами и семью очами (многократно обыгрывается сакральное число «семь»): «И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю. // И Он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на престоле» (Откр 5:6–7). После этого животные (в них христианская традиция, как уже говорилось ранее, увидела указание на четырех евангелистов) и старцы воспели Агнцу «новую песнь»: «…достоин Ты взять книгу и снять с нее печати; ибо Ты был заклан, и кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени…» (Откр 5:9).

После поклонения всего земного Агнцу и Живущему во веки веков (Единому Богу) начинается «снятие печатей», т. е. обнажение скрытых тайн, истинного состояния мира и грядущего наказания. Именно в видениях 6-й главы появляются после поочередного снятия первых четырех печатей четыре знаменитых «всадника апокалипсиса» («апокалиптические всадники») — суровые посланники Бога, которые будут осуществлять наказание грешного мира, станут вестниками страшных потрясений мира перед лицом приближающегося его конца. Как известно, это всадник на белом коне, всадник на рыжем коне, всадник на вороном коне и самый таинственный и страшный — всадник на «бледном» коне: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечем и голодом, и мором и зверями земными» (Откр 6:8). При этом перед явлением каждого всадника одно из четырех животных громовым голосом говорит: «Иди и смотри» (Откр 6:1, 3, 5, 7). Эти слова стали формулой самого невыносимого и страшного знания, которого, тем не менее, нельзя избежать.

И далее продолжаются страшные видения. После снятия пятой печати апокалиптик видит под жертвенником души убиенных за веру, которые взывают к Богу, требуя возмездия: «И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? // И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр 6:10–11). Эти слова недвусмысленно свидетельствуют о том, что при всех нестерпимых страданиях лучших, праведных людей мира чаша Божьего терпения и гнева еще не переполнилась. После снятия шестой печати автор и герой видит «великое землетрясение», которое символизирует потрясение всех основ мироздания перед великим Днем гнева Господня; вся картина отличается особой экспрессивностью, соединением символики и очень конкретных, предметных, даже натуралистических сравнений: «…и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь; // И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясенная сильным ветром, роняет смоквы свои; // И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих; // И цари земные и вельможи, и богатые и тысяченачальники и сильные, и всякий раб и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор. // И говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; // Ибо пришел великий День гнева Его, и кто может устоять?» (Откр 6:12–17).

Затем апокалиптик видит четырех Ангелов, стоящих «на четырех углах земли» и сдерживающих четыре ветра, и еще одного — «восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога Живого» (Откр 7:1). Обращаясь к четырем Ангелам, «которым дано вредить земле и морю» (Откр 7:2), пятый просит: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего» (Откр 7:3). Из народа Израиля отмеченных печатями Божьего Спасения (или, возможно, особого служения) оказалось 144 тысячи — по 12 тысяч от каждого из 12-ти колен Израилевых (далее, в Откр 14:1, уточняется, что на челе верных Богу запечатлено Его имя — непроизносимый Тетраграмматон). А затем автор видит у престола и перед Агнцем огромное множество людей «из всех племен и колен, и народов и языков… в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих» (Откр 7:9), и все они восклицают: «…спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!» (Откр 7:10). Как объясняет один из старцев, облаченные в белые одежды — святые мученики и страдальцы за веру: «…это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровию Агнца; // За это они пребывают ныне пред престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на престоле будет обитать в них. // Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: // Ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод, и отрет Бог всякую слезу с очей их» (Откр 7:14–17). Эти строки несут в себе аллюзии на Книгу Пророка Исаии (Ис 25:8), Псалом 35-й (Пс 35:8) и в особенности на знаменитый Псалом 22-й: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: // Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, // Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. // Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною…» (Пс 22:1–4).

После снятия седьмой печати наступает абсолютное безмолвие — в преддверии самого важного и самого страшного, что должно произойти. Пред Богом предстают семь Ангелов с трубами Страшного Суда. Однако сначала еще один Ангел возлагает на жертвенник кадильницу с фимиамом, несущим в себе молитвы всех святых, обращенные к Богу, — молитвы за этот грешный мир. После этого начинают трубить семь Ангелов и с каждым трубным звуком страшные бедствия обрушиваются на землю. Весь этот фрагмент содержит в себе аллюзии прежде всего на десять казней египетских в Книге Исхода и на апокалиптические видения пророков Иезекииля, Осии, Иоиля. Впоследствии здесь увидят указания на различные катаклизмы и катастрофы, в том числе и на Чернобыльскую катастрофу (слово «чернобыль» в переводе с украинского означает «полынь»): «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. // Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Откр 8:10–11).

После пятой трубы явилась падшая звезда, отворившая кладезь бездны, из которой выходит дым, а с ним — страшная саранча, закованная в броню, с хвостами и ядом скорпионов, предназначенная медленно мучить людей, на которых нет печати Божьей: «В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них» (Откр 9:6). Саранча предстает как воинство самого Аваддона, или Аполлиона («губителя»): «Царем над собою имела она ангела бездны; имя ему по-Еврейски Аваддон, а по-Гречески Аполлион» (Откр 9:11). Затем, после шестой трубы, является конница с необычными конями — с львиными головами и хвостами, подобными змеям; из пастей лошадей выходили губительные огонь, дым и сера (Откр 9:13–21).

В преддверии седьмой трубы является сильный Ангел с радугой над головой, «и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные». Из рук этого Ангела, одна нога которого стоит на море, другая — на земле, а голос напоминает рык льва, герой получает раскрытую книжку, которую голос с неба, звучавший для него и в самом начале, повелевает съесть, т. е. буквально напитаться словом Божьим (эта сцена напоминает сцену пророческого призвания Иезекииля с поеданием свитка; см. Иез 2:8–10; 3:1–3): «И взял я книжку из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем. // И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах и языках и царях многих» (Откр 10:10–11).

Седьмой Ангел возвещает звуком своей трубы о превращении земного мира в Царство Божье, о наступлении Страшного Суда и воскресения мертвых: «И рассвирепели язычники; и пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю. // И отверзся Храм Божий на небе, и явился Ковчег Завета Его в Храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясения и великий град» (Откр 11:18–19). Далее предстает видение жены, облеченной в солнце, — Богородицы, рождающей Мессию: «…под ногами ее луна, и на голове ее венец из двенадцати звезд. // Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (Откр 12;1–2). В этом видении очевидны аллюзии на знаменитый сон Иосифа (Быт 37:9–10), где солнце — его отец Иаков (Израиль), луна — его мать Рахель, двенадцать звезд — двенадцать сыновей Иакова, от которых образуется народ Израиля. В свою очередь народ (община) Израиля часто предстает у пророков в образе женщины, рождающей впервые и в муках приносящей в мир Мессию (этот же образ встречается в Кумранских Гимнах и кумранской апокалиптике). Учитывая эту символику, образ «жены, облеченной в солнце», можно истолковать не только как конкретное указание на Деву Марию (к тому же апокалиптик не использует слово «дева»), но и как указание на народ Израиля (на Иакова — «солнце») в целом. «И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его» (Откр 12:5). Эти слова недвусмысленно свидетельствуют, во-первых, о понимании апокалиптиком Мессии как сурового и справедливого пастыря, а во-вторых — о его убежденности в Божественном происхождении Мессии, изначально существовавшего у Бога (подобное представление было у ессеев-кумранитов; представление о вечности души Мессии, порожденной самой Шехиной — имманентностью Бога миру, Его женской ипостасью в Нем же — свойственно и еврейской традиции).

Одновременно апокалиптику является видение большого красного дракона с семью головами и десятью рогами; дракон пытался пожрать младенца, рожденного женой; жена спасается от дракона в пустыне (Откр 12:3–6). Затем на небе разворачивается борьба: с драконом вступают в сражение ангелы под водительством архангела Михаила (Откр 12:7), и в результате дракон — он же «древний змей» (т. е. тот, кто издревле воплощал зло и соблазнил Адама и Еву), дьявол и сатана — был низвержен на землю: «И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним. // И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и Царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь. // Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего…» (Откр 12:9–11).

Итак, дракон-сатана низвержен на землю, и на земле воцаряется горе, потому что сатана свирепеет, зная, как мало ему осталось: «Итак, веселитесь небеса и обитающие в них! Горе живущим на земле и на море, потому что к нам сошел диавол в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени!» (Откр 12:12). Согласно концепции новозаветного апокалиптика, действия сатаны в преддверии Эсхатона становятся все более явными, очевидными. Он преследует жену, родившую Младенца Мессию, но она спасается с помощью данных ей орлиных крыльев и улетает в пустыню. Змей-сатана пускает вслед жене из своей пасти реку, чтобы вода поглотила ее, но земля поглощает реку и спасает жену. «И рассвирепел дракон на жену и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа» (Откр 12:17).

В преддверии конца времен разрастается и сгущается зло. Именно поэтому следующая, 13-я, глава насыщена видениями зла — видениями страшных зверей, проливающих кровь праведных и верных Богу. Эта «звериная» символика заставляет сразу же вспомнить подобную символику в Книге Даниэля, где она указывает на звероподобное, а не человеческое лицо неправедной истории, тиранических царств, которые должно сменить Царство Божье, установленное Сыном Человеческим, когда и начнется подлинная история, с подлинно человеческим лицом. Кроме того, «звериная» символика Книги Даниэля содержит указание на конкретное время Антиоха IV Эпифана и преследования иудейской веры. Сходное соединение обобщенной и конкретной символики мы находим в Апокалипсисе. Так, апокалиптик видит выходящего из моря (как и в видении пророка Даниила) зверя с семью головами и десятью рогами, на которых десять диадем (царских корон), «а на головах его имена богохульные» (Откр 13:1). Фантастический многоголовый зверь похож на барса, но с лапами медведя и пастями льва. Власть ему дает дракон, чтобы зверь заставил всех поклоняться дракону: «И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его и живущих на небе. // И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. // И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. // Кто имеет ухо, да слышит» (Откр 13:6–9). Последняя фраза намекает, что в сказанном содержится крайне важный скрытый смысл: речь идет об антихристе (антимессии), который получит особую власть от сатаны и будет возглавлять его воинство и обольщать мир в преддверии конца времен. Процитированные строки подтверждают также концепцию предвечного Мессии, жертва Которого во имя Спасения мира изначально существовала в замысле Бога.

Апокалиптик видит еще одного зверя — на этот раз выходящего из земли, с двумя рогами, как у барана, и говорящего подобно дракону. Итак, это еще одно орудие дракона-сатаны и первого зверя — антихриста: «Он действует пред ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю… // И творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю пред людьми. // И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя…» (Откр 13:12–14). Итак, второй зверь предстает как особый искусник или кудесник (колдун, маг, волхв; далее он определен также как лжепророк), который заставляет людей поклоняться образу зверя. Он умеет оживить образ зверя и с его помощью усмирять и уничтожать непокорных: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, что убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. // И он сделал то, что всем — малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их или на чело их, // И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. // Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр 13:15–18).

Образ второго зверя и созданного им «образа зверя», а также особое «число зверя» (666) принадлежат к наиболее знаменитым и интригующим до сих пор воображение, до сих пор разгадываемых образов Апокалипсиса. Говоря о «числе зверя» как «числе человеческом», апокалиптик намекает на то, что это конкретная человеческая личность, страшный тиран, порабощающий и мучающий людей, уничтожающий верных Богу. Судя по всему, автор был знаком со становящейся еврейской мистической традицией, часто прибегающей к такому методу толкования текста, как гематрия — осмысление числового (цифрового) значения слова, ведь каждая буква в древнем алфавите имеет числовое значение и особым образом высчитывается числовое значение всего слова. В этом смысле число «666», запечатлевшееся в христианском сознании как страшное «число зверя», несет в себе указание на императора Нерона, отличавшегося особой жестокостью: именно имя Нерона, написанное на иврите, имеет числовое значение «666». Это еще раз подтверждает, что в Апокалипсисе, по словам С.С. Аверинцева, «зло изображено как «звериная» мощь римской государственности, все подминающая под себя»[557]. Одновременно, безусловно, имеется в виду любая тираническая, тоталитарная власть, нивелирующая человеческое сознание, уничтожающая его духовность, заставляющая его поклоняться псевдоценностям. Как известно, Нерон увлекался театром, считал себя великим актером и устроил страшный «спектакль» Риму в виде пожара. Может быть, на это намекает апокалиптик, когда говорит о низведении огня на землю и о чудесах, творимых зверем, оживляющим «образ зверя» — страшную машину уничтожения, в том числе и подлинной духовности. В любом случае в «образе зверя» можно увидеть указание на псевдодуховность, псевдокультуру, ложные ценности, заставляющие человека утрачивать образ Божий в себе и поклоняться животному, звериному началу — силе и власти, противостоящей Богу.

Видениям «звериной» истории и сгущения зла противостоят в Апокалипсисе видения истинной духовности и добра: «И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя Отца Его написано на челах. // <…>…это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу, // И в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим» (Откр 14:1, 4–5). Таким образом, апокалиптик недвусмысленно говорит об изначальности служения Спасению всего человечества избранного народа Божьего — народа Израиля, его лучшей, наиболее духовной части. Далее перед его внутренним взором разворачивается видение Ангела, летящего по небу и несущего миру Вечное Евангелие — Благую Весть о близящемся Суде Божьем и Спасении, «чтобы благовествовать живущим на земле и всякому племени и колену, и языку и народу; // И говорил он громким голосом: убойтесь Бога и воздайте Ему славу, ибо наступил час Суда Его; и поклонитесь Сотворившему небо и землю, и море и источники вод» (Откр 14:6–7).

Затем следуют видения Ангела, провозглашающего падение Вавилона, под которым имеется в виду прежде всего Рим, но и всякая неправедная, безбожная цивилизация: «…пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы» (Откр 14:8). Третий Ангел громким голосом возглашает грядущее наказание всем, кто поклоняется зверю: «…кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, // Тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем; // И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его» (Откр 14:9–11). Жесткость, с которой апокалиптик говорит о вечном наказании и вечных муках грешников, свидетельствует о близости его взглядов мировоззрению ессеев. Даже Сын Человеческий, являющийся, как и в Книге Даниэля, в облаке (облаках; см. Дан 7:13), предстает с острым серпом в руке, чтобы пожать грозную жатву на земле — свершить наказание грешников (Откр 14:14–16). И еще один Ангел с острым серпом выходит на грозную жатву: «И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. // И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий» (Откр 14:1 –20). Знаменитый образ страшного гнева Божьего, обрушивающегося на грешников и сминающего их, как гроздья винограда в точиле (давильне для винограда), так что вместо вина течет кровь, в свою очередь восходит к Книге Пророка Исаии — к образу грозного, карающего и спасающего Бога, у Которого ризы красны, как одеяние у топтавшего гроздья в точиле: «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; // Ибо день мщения — в сердце Моем, и год Моих искупленных настал. //…И попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их» (Ис 66:3–4, 6).

Образы страшного гнева Божьего нарастают и концентрируются в следующих главах Апокалипсиса. Перед взором апокалиптика предстают семь Ангелов, которым даны «семь последних язв, которыми оканчивалась ярость Божия» (Откр 15:1). Эти «язвы» символизируют кары, которые семь Ангелов должны обрушить на землю, равно как и «семь золотых чаш, наполненных гневом Бога, живущего во веки веков» (Откр 15:7). Ангелы изливают семь чаш гнева на землю, и страшные кары обрушиваются на грешников. Вся 16-я глава насыщена аллюзиями на описание казней египетских в Книге Исхода. При этом «бесовские духи», вышедшие из уст дракона, зверя и лжепророка в виде жаб, поднимают всех земных царей на сражение с Богом, собирая их в месте, именуемом Армагеддон (Откр 16:13–16). Армагеддон — искаженное ивритское ир Мегиддо («город Мегиддо»), или ѓар Мегиддо («гора Мегиддо»); Мегиддо в свою очередь — не только название реального древнего города, но и долины, над которой он стоит и которая является частью Изреельской долины, а также холма, на котором был расположен город. Мегиддо был ханаанейским городом, который вначале находился в уделе колена Иссахара, а затем был отдан колену Манассии (Иис Нав 12:21; 17:11; Суд 1:27). У «вод Мегиддо» (обозначение реки Кишон, или Киссон) некогда была одержана знаменитая победа Деворы и Барака над войском Сисры (Сисары), военачальника ханаанейского царя Иавина (Суд 5:19). Долина Мегиддо была отмечена еще несколькими сражениями, упомянутыми в Библии (см. 4 Цар 9:27; 23:29). Пророк Захария, говоря о конце времен, когда все народы выступят против Иерусалима, но Господь защитит его и накажет противников народа Божьего, пишет: «В тот день поднимется большой плач в Иерусалиме, как плач Гададриммона в долине Мегиддонской» (Зах 12:11). Возможно, упоминание Мегиддо (Армагеддона) как места, где соберутся богопротивники, связано в Апокалипсисе с аллюзией на этот стих пророка Захарии. Но так или иначе именно благодаря Апокалипсису в христианском сознании Армагеддон стал обозначением места решающего сражения Добра и Зла, а также названием самой битвы.

Одним из самых впечатляющих видений, нарисованных новозаветным апокалиптиком, является видение в 17-й главе Вавилона, под которым имеется в виду Римская империя, но также и любая богохульная тираническая держава, равно как и вся неправедная безбожная цивилизация. Рим-Вавилон предстает в виде мерзостной блудницы, «сидящей на водах многих» (Откр 17:1; под «водами многими» понимается множество народов, покоренных империей): «…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. // И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодействия ее; // И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. // Я видел, что жена упоена была кровию святых и кровию свидетелей Иисусовых…» (Откр 17:3–6). Все детали видения толкует автору и герою Ангел, и эти толкования (семь голов — семь холмов и т. д.), равно как и напоминание о преследованиях христиан, указывают именно на Рим: «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями» (Откр 17:18). Эти неправедные цари и их потомки будут противостоять Богу и отдадут свою власть зверю, но всех их одолеет Агнец: «Они будут вести брань с Агнцем, и Агнец победит их; ибо Он есть Господь господствующих и Царь царей, и те, которые с Ним, суть званные и избранные и верные» (Откр 17:14).

Ангел, наделенный великой властью, слава которого освещает всю землю, вновь провозглашает падение Вавилона (Откр 18), а в сферах небесных начинается ликование — и в связи со справедливым возмездием Бога страшным грешникам и злодеям, и в связи с тем, что особый брачный пир утверждает Царство Божье: «…воцарился Господь Бог Вседержитель. // Возрадуемся и возвеселимся и воздадим Ему славу; ибо наступил брак Агнца, и жена Его приготовила себя. // И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый; виссон же есть праведность святых. // И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званные на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии» (Откр 19:6–9). Топика брачного пира, связанная также с аллегорической и мистической интерпретацией Песни Песней, используется здесь для выражения истинной любви между Христом (Агнцем) и Церковью Христовой (Его Супругой).

Далее апокалиптик видит в распахнувшемся небе белого коня и на нем особого всадника — Слово Божье в одеянии, обагренном кровью, с острым мечом в устах: «…сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. // Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим; Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого; // Он был облечен в одежду, обагренную кровию. Имя Ему: Слово Божие. // И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый. // Из уст же его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. // На одежде и на бедре Его написано имя: Царь царей и Господь господствующих» (Откр 19:11–16). В видении апокалиптика предстает воинство, возглавляемое зверем и царями земными и выступившее против Слова Божьего и воинства Его. Схвачены зверь и лжепророк, обольщавший людей своими чудесами, и ввергнуты живыми в «озеро огненное, горящее серою» (Откр 19:21). Многие, поклонявшиеся образу зверя, были поражены мечом Сидящего на белом коне.

Затем автор Апокалипсиса видит Ангела с большой цепью в руке и ключом от бездны. Цепью Ангел сковывает змия-дракона-сатану, заключает его в бездну и запечатывает ее, чтобы сатана тысячу лет не мог действовать в мире. Именно поэтому на тысячу лет на земле устанавливается Царство Божье, а затем на короткое время освобожден будет сатана, чтобы окончательно быть побежденным. Апокалиптик говорит о «первом воскресении» — тех, кто не поклонился зверю и образу его и погиб за веру, а в тысячелетнее Царство Божье на земле будет царствовать вместе с Христом: «Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ними смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет» (Откр 20:6). Эти строки Апокалипсиса подпитывали надежды хилиастов — представителей хилиазма (греч. χιλιασμός — «тысячелетие»), особого течения в христианстве, с которым Христианская Церковь боролась как с ересью (особенно если тысячелетнее Царство Божье на земле представало как царство земных наслаждений[558]), но он упорно пробивался на новых и новых витках истории христианства. Само его появление вполне объяснимо: люди от века жаждут увидеть «новое небо и новую землю» именно на нашей земле; в особенно трагические времена они жаждут утешения в своих страданиях; именно поэтому хилиастические представления о тысячелетнем Царстве Божьем на земле и блаженстве с Христом ложились бальзамом на раны мучеников за веру в период римских гонений. Известно, что хилиазм был особенно распространен во II в. н. э. в малоазийских церквах. Хилиастические воззрения разделяли Папий Гиерапольский, Иустин Философ, Ириней Лионский. В III в. доктрины хилиазма придерживаются также многие, и среди них — Тертуллиан. В этом веке хилиазм особенно распространился в Египте: целая Арсноитская область из-за него отделилась от Александрийской Церкви. Когда же в IV в. гонения на христиан прекратились, мечтания хилиастов ушли на периферию христианского сознания, но не исчезли совсем. В соответствии с Апокалипсисом хилиасты усматривают в тысячелетнем земном Царстве Мессии переходную ступень к Царству Небесному.

«Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их — как песок морский. // И вышли на широту земли и окружили стан святых и город возлюбленный» (Откр 20:7). Однако в конце концов сатана окончательно будет ввергнут в «озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков» (Откр 20:10). Опираясь на топику Книги Пророка Даниила, автор Апокалипсиса рисует Суд над всеми, кто жил на земле, кто был вписан в книгу жизни: «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. // <…> И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это — смерть вторая. // И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное» (Откр 20:12, 14–15).

После пережитых страшных потрясений обновляется все мироздание: «И я увидел новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. // И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр 21:1–2). Видение Небесного Иерусалима в финале Апокалипсиса принадлежит к наиболее знаменитым в этой книге. Генетически оно связано с видением Города на холме (высокой горе) и Храма, подробно описанных в финальных главах Книги Пророка Иезекииля (Иез 40–48). Это пророчество-видение у Иезекииля имеет конкретно-исторический и отдаленно-эсхатологический смысл: во-первых, речь идет о возрождении Иерусалима и Храма после Вавилонского плена; во-вторых — о полном преображении народа Божьего и всего мира, о Граде, символизирующем Мессианскую эру. Неслучайно двенадцать ворот Города называются именами колен Израилевых (Иез 48:31–34; так же они именуются и в Апокалипсисе; см. Откр 21:12), «а имя Городу с того дня будет: Господь там» (Иез 48:35). Символическое имя обновленного Иерусалима свидетельствует о полном раскрытии Божественной сущности, о полном Богопознании, возможном только в Мессианскую эру.

В сравнении с подробным и достаточно реалистичным описанием Иезекииля картина Небесного Иерусалима в Апокалипсисе более сжата и насыщена яркими красками. Перед нами предстает сказочный город: «Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. // Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями….» (Откр 21:18–19). В перечислении драгоценных камней апокалиптик во многом следует символике драгоценных камней, закрепленных, по преданию, на нагруднике (эфоде) Первосвященника (см. Исх 28:17–21). Кроме того, отличие видения Иоанна от видения Иезекииля — отсутствие материального Храма, ибо истинным Храмом являются Господь и Агнец. Тем самым апокалиптик, как некогда пророк Иеремия, выражает великую мечту о подлинно духовной религии, не нуждающейся во внешних атрибутах, а точнее — превращает Небесный Иерусалим в символ Царства Божьего: «Храма же я не видел в нем; ибо Господь Бог Вседержитель — Храм его, и Агнец. // И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. // Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. // Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет. // И принесут в него славу и честь народов; // И не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни» (Откр 21:22–27). Главное же — здесь получат утешение и награду, великую любовь Бога все праведники, все страдальцы за веру: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло» (Откр 21:4). Лучезарная мечта о гармонии и победе над смертью — вечная мечта человечества — получает великую нравственную «подсветку»: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами» (Откр 22:14).

Откровение Иоанна Богослова оказало огромное воздействие на последующую христианскую культуру, на европейское искусство и литературу. Под его влиянием развивается средневековая литература видений и мистерий, а также мартирология (произведения о мучениках за веру). Визионерская литература составляет важный пласт христианской религиозно-мистической литературы и европейской художественной литературы. Вершинами такой визионерской литературы, включающей осмысление судеб всего мира и апокалиптические мотивы, являются «Божественная Комедия» Данте и «Потерянный Рай» Дж. Милтона. Мотивы Апокалипсиса пронизывают европейское изобразительное искусство. Джеймс Холл указывает: «Последовательность фантастических образов с их часто весьма темным символическим значением — эти авторские «видения» — образуют свободный цикл тем, встречающихся в религиозном искусстве со времен Каролингского Возрождения. Их можно видеть в иллюстрированных манускриптах, в скульптуре, витражах и на фресках церквей, а также в графике. Знаменитая серия из пятнадцати гравюр, созданная Дюрером в конце XVI в., оказала большое влияние на более поздние интерпретации этого сюжета в Северной Европе, особенно во Франции»[559]. Образы и мотивы новозаветного Апокалипсиса наиболее востребованы искусством и литературой в сложные, переломные, трагические эпохи (например, в литературе и искусстве барокко, романтизма, декаданса). Они по-прежнему вдохновляют писателей и художников ХХ и начала ХХI в.; они необычайно распространены в современном кинематографе и массовой литературе.