СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В ИУДЕЕ КОНЦА ЭПОХИ ВТОРОГО ХРАМА

Саддукеи, фарисеи, ессеи

В 1947–1948 гг. было сделано одно из величайших археологических открытий XX в.: в местности Вади-Кумран на пустынном, ненаселенном берегу Мертвого моря в пещерах было обнаружено большое количество древних кожаных свитков, испещренных письменами на иврите и арамейском языке и принадлежавших одной из иудейских религиозных сект, члены которой жили уединенно в этих местах. Среди свитков были копии практически всех текстов Танаха, переводы (таргумы) отдельных книг на арамейский язык и произведения самих кумранитов. Специалисты датировали рукописи временем от II в. до н. э. до I в. н. э. Находка вызвала самую настоящую сенсацию: во-первых, наглядно была подтверждена древность библейских книг для всех, кто в этом сомневался (копии кумранитов свидетельствовали о длительной традиции переписывания и комментирования текстов Священного Писания); во-вторых, реальностью стали казавшиеся ранее всего лишь мифом ессеи, к которым и принадлежали кумраниты (до этого о ессеях упоминали Иосиф Флавий, Филон Александрийский, римский историк Плиний[447]); в-третьих, очень многое в обычаях, ритуалах, верованиях ессеев разительно напоминало то, что уже две тысячи лет человечество знало о христианстве. Была заполнена временная лакуна, разделявшая завершение иудейского канона (II в. до н. э.) и создание новозаветных текстов (вторая половина I в. н. э.)[448].

Поначалу ошеломление ученых было столь велико, что они решили, что ошиблись в хронологии, что христианство возникло за несколько столетий до новой эры, ведь Кумранская община именовала себя «Новым Заветом», а судьба ее основателя — Учителя Справедливости (Наставника Праведности) — разительно напоминала судьбу Иисуса Христа в изложении евангелистов. Один из первых исследователей кумранских текстов профессор Сорбонны А. Дюпон-Соммер писал: «Все в еврейском Новом Завете предвосхищает и пролагает путь к христианскому Новому Завету. Учитель из Галилеи, каким Он предстает перед нами на страницах Нового Завета, во многих отношениях является поразительным воплощением Учителя Справедливости. Подобно ему, Он проповедует покаяние, бескорыстие, покорность, любовь к ближнему, воздержание. Подобно ему, Он предписывает соблюдение Моисеевых законов, Закона как такового, однако улучшенного и завершенного Его собственным Откровением. Подобно ему, Он избранник и посланник Господа, Мессия — Спаситель мира. Подобно ему, Он становится жертвой преследований священнослужителей из партии саддукеев. Подобно ему, Он провозглашает суд над Иерусалимом, обрекая его на захват и разрушение римлянами за то, что Иерусалим предал его смерти. Подобно ему, Он в конце дней грядет как Высший Судия. Подобно ему, Он основал Церковь, последователи которой страстно ожидают Его возвращения в ореоле славы и величия. Как в Ессейской Церкви, так и у христиан одним из важнейших обрядов является священная трапеза, руководителями которой являются священники. И здесь и там во главе общины стоит надзиратель — епископ. И главным в идеале обеих Церквей является единство и слияние в любви, простирающееся вплоть до общности имущества. Все эти черты сходства… взятые вместе, образуют весьма впечатляющую картину. Они тотчас же порождают вопрос: какой из этих двух Церквей, Еврейской или Христианской, принадлежит приоритет? Которая из них могла оказать влияние на другую? Ответ не оставляет места для сомнений. Учитель Справедливости умер около 65–53 гг. до н. э.; Иисус из Назарета умер около 30 г. н. э. Во всех тех случаях, когда сходство заставляет или соблазняет нас думать о заимствовании, это заимствования у ессеев. С другой стороны, однако, возникновение веры в Иисуса — этот фундамент всей новой Церкви — вряд ли может быть объяснено без признания реальной исторической роли нового пророка, нового Мессии, который возжег угаснувшее пламя и сконцентрировал на себе восторженное поклонение людей» («Свитки Мертвого моря: предварительный обзор»)[449].

Чтобы понять, в чем состояли специфика движения ессеев и особенности их творчества, в какой степени ессейские представления могли влиять на раннехристианские, необходимо видеть общую картину состояния иудаизма накануне и в эпоху Маккавейских войн, а затем римского владычества. Он не был однородным, внутри него существовали различные течения и секты. Самыми крупными из них были течения саддукеев, фарисеев и ессеев.

Саддукеи (цедоким, или цедуким) вели свой род от легендарного первосвященника Цадока (Садока), имя которого означает «праведный». Они незыблемо верили в Тору, но понимали ее законы буквально и противились традиции Устной Торы (передаваемого изустно толкования Священного Писания), которая складывается в эпоху Второго Храма. Они отвергали веру в бессмертие души и воскресение из мертвых, видя в этом вымысел невежд-апокалиптиков. Они не принимали предопределения, но склонялись к другой крайности — своего рода деизму, признанию, что Господь не вмешивается в дела мира. По словам Иосифа Флавия, саддукеи считали, что «Бог не имеет никакого влияния на человеческие дела, ни на злые, ни на добрые». К ним принадлежали члены знатных семей, вельможи, военачальники, верхушка духовенства. Живя в роскоши, они считали, что народ нужно держать в строгости и повиновении, и потому отстаивали самые суровые принципы древнего уголовного права, включенные в Тору. Из саддукеев в основном состоял Санѓедрин (Синедрион) — Совет старейшин, ставший в эпоху римского завоевания высшим органом самоуправления в стране.

Но постепенно вызревала духовная оппозиция саддукейству. Хасиды (хасидим — «благочестивые») — так называли себя те, кто противился соединению в одних руках духовной и светской власти, как это делали саддукеи. Преследования заставили еще теснее сплотить их братство. Люди, входившие в него, называли друг друга хаверим («товарищи») и противопоставляли себя решаим — «нечестивым». Они решительно отмежевались от саддукеев, и, вероятно, отсюда еще одно их название: перушим («отделившиеся»), в греческой версии — «фарисеи».

Современный человек воспринимает слово «фарисей» как синоним слова «лицемер» (это значение закрепилось со времени появления евангельских текстов). Однако фарисеи отнюдь не были таковыми, и вовсе не однозначно таковыми они предстают в Евангелиях. «Если считать фарисеев лишь сборищем ветхозаветных тартюфов, — пишет А. Мень, — останется непонятным, почему многие из них приняли христианство и в чем заключался секрет их влияния на народ. Ведь показное благочестие было недугом, поражавшим во все века представителей любой религии. Необходимо взглянуть на ветхозаветное фарисейство без предубеждения, увидеть его целиком, со всех сторон, а не только его карикатурные черты. Есть же какой-то смысл в том, что именно двум фарисеям было суждено снять с креста и предать погребению тело Господа и что фарисей принес Его Слово языческим народам…»[450]

Фарисеи выступали за гибкое толкование Закона и верили, что живая преемственная связь, духовная традиция значат не меньше, чем каноническое Священное Писание. Традиция мыслилась ими как постоянно даруемое Откровение, которое от великого пророка Моше — а ему Господь открыл не только Письменную, но и Устную Тору — было передано пророкам, а от них — мудрецам, толкователям Закона и учителям народа. Поколения мудрецов-книжников разработали принципы миддот — выведения из заповедей Торы новых законов (ѓалахот), которые должны были определять жизнь народа в новых условиях. Они комментировали каждый стих и каждое слово Торы и Писания в целом. Из этих канонизированных впоследствии комментариев и толкований и сложился Талмуд («Учение» — учение как процесс, как изучение [Торы]) — книга, которая, как и Танах, позволила народу выжить и сохранить свою веру в рассеянии. Итак, с фарисейской раввинистической (от иврит. рав — «учитель»; титул законоучителя) традицией связано все дальнейшее развитие иудаизма. Но с этой же традицией типологически и генетически связана и евангельская проповедь — с пониманием постоянно обновляющегося Откровения. И даже в Евангелии от Иоанна, которое традиционно считалось наиболее «эллинским», обнаружились связи с раввинистической традицией[451].

Фарисеи смотрели на власть земных царей как на временную и преходящую. Истинный Царь из дома Давидова, Помазанник, Мессия — вот тот, кого они страстно ждали. Именно фарисейское движение дало великого мудреца Гиллеля (Ѓиллеля), ставшего воплощением человеколюбия и кротости и видевшего истинное благочестие в нравственности: «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой. В этом суть Торы, все остальное — толкования» (Шаббат 31а). Он считал, что выдержка и любовь к людям — главные качества истинного праведника: «Будь учеником Аарона — люби мир и стремись к миру, люби людей и приближай их к Торе» (Авот 1:12); «Не осуждай ближнего, пока сам не побывал в его положении» (Авот 2:4); «И там, где нет людей, старайся быть человеком» (Авот 2:5). Своей терпимостью прославился и внук Гиллеля — Гамлиэль I, защищавший гонимых христиан. Когда же Синедрион приговорил к побиению камнями Иакова, брата Иисуса, именно фарисеи выступили за низложение Первосвященника.

Многие изречения фарисейских мудрецов перекликаются с теми словами, которые говорил народу Иисус. «Плати добром за зло», — говорится в Мидраше (Шемот Рабба 22), а в талмудическом трактате Сота сказано: «Начало Торы и конец ее — любовь к людям» (Сота 14а). В споре с фарисеями Иисус отнюдь не отрицал всего лучшего, что было выстрадано и выношено книжниками. Это многократно подтверждают евангельские тексты: «…всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое» (Матф 13:52; СП). И неслучайно в знаменитой Нагорной проповеди Иисус скажет: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить» (Матф 5:17; СП). «Христианство, — подчеркивает известный современный богослов Луи Буйе, — смыкается с Ветхим Заветом только в свете раввинистических толкований, — чтобы в этом убедиться, достаточно сопоставить их с толкованиями ап. Павла или ап. Матфея. Отрицать значение этого промежуточного звена — значит поставить под сомнение прочность цепи»[452]. Подтверждением огромного уважения раннего христианства к раввинистической традиции является то, что в христианский канон не были включены книги, отвергнутые мудрецами-книжниками (Йохананом бен Заккаем и его учениками в Йавнэ в I–II вв. н. э.), хотя эти книги были первоначально включены в Септуагинту и пользовались большим авторитетом у христиан.

Фарисеи, отделившиеся от саддукеев, оставались активными членами иудейской общины, в то время как ессеи выбрали путь практически полного обособления, ухода от мира. Вероятно, греческое εσσαιοζ происходит от восточноарамейского хасайа — «хасиды», «благочестивые». Ессеи претендовали на звание истинно благочестивых и именовали себя «сынами света», а остальных — «сынами тьмы». И хотя символика двух миров — света и тьмы — характерна и для новозаветных текстов, пожалуй, слишком резкое неприятие инакомыслящих, уверенность, что все, кроме «сынов света» (т. е. членов ессейской общины), обречены, а также вера в то, что все пути людей предписаны «еще прежде, чем они были созданы» (Устав II:7–8), крайний детерминизм — то, что отличает ессейское учение от евангельской проповеди.

Однако при этом обнаруживается очень много общего с первыми христианами. Ессейская община, следы которой были обнаружены в Вади-Кумран, именовала себя «общиной Нового Завета» (опираясь на известное пророчество Иеремии). В одном из кумранских текстов встречается знаменитое евангельское выражение «нищие духом». Кумраниты именовали себя, как и ученики Иисуса, «бедняками» — эвионим.

Ессеи селились уединенными общинами, чтобы прекратить всякие отношения с остальным миром («сынами тьмы») и чтобы следовать завету пророка Исаии — «в пустыне торите путь Господу» (Ис 40:3). Они часто давали обет безбрачия (такого обычая не было раньше в иудейской среде). Предполагают, что с ессеями был связан апостол Иоанн (Иоанн Богослов), ибо сохранилось предание о его безбрачии и по стилю его писания напоминают ессейские. Как считают исследователи, одним из ессейских проповедников был Иоанн Креститель (Предтеча), учеником которого был Иоанн Богослов. У ессеев существовало полное имущественное равенство, они вели коммунальное хозяйство и проповедовали умеренность, скромность, братскую привязанность к членам общины. По словам Филона Александрийского, их «любовь к добродетели проявляется в отвращении к стяжательству, равнодушии к славе и наслаждениям, в выдержке, стойкости, малых потребностях, умеренности, скромности, постоянстве». Иосиф Флавий также говорит, что ессеи славились «своей привязанностью друг к другу».

Устав общины, обнаруженный среди Кумранских свитков, очень напоминает устав христианского монастыря. Стержнем жизни общины было совместное чтение и толкование Священного Писания, а также торжественные общие трапезы, которым придавалось особое значение. На эти трапезы кумраниты, как истинные «сыны света», приходили в белых одеждах. Среди их ритуалов — обряд посвящения в братство через вкушение хлеба и вина, очень напоминающий главное христианское таинство — евхаристию. Особая комната была отведена для писцов, которые переписывали священные книги (при раскопках были найдены их пюпитры и чернильницы). Писцы трудились с особым рвением, и результатом их труда стала большая библиотека (несколько сотен рукописей).

Основателем общины был человек, имя которого осталось тайной. В кумранских текстах он именуется Священником, Избранником, Взыскующим Торы, Единственным Учителем, но чаще всего Морэ ѓа-Цедэк — Учитель Праведности. (Это выражение было заимствовано из Книги Пророка Иоиля, который говорил, что в конце времен Бог пошлет Израилю «дождь по милости [Своей]», что звучит на иврите как ѓа-Морэ ли-Цедака (Иоиль 2:23); сходное место есть у Осии — Ос 10:12.) Своей главной целью Учитель Праведности считал возвещение прихода Мессии и тем самым полагал себя его предтечей (в этом смысле его роль типологически сходна с ролью Иоанна Крестителя, или Иоанна Предтечи, в евангельских текстах). Учитель Праведности утверждал, что Господь «открыл ему все тайны слов рабов Своих — пророков» (Толкование на Аввакума VII:4–5). В Кумранских Гимнах, которые в основном приписываются Учителю Праведности, говорится о страданиях, которые претерпел Учитель, о том, что он стал жертвой глумления и клеветы:

Глумители скрежетали зубами,

И я был осмеян грешниками,

И против меня свирепствовало сборище нечестивых,

И они шумели, как шторм морской…

Злобствующие ищут души моей

За то, что я предан Завету Твоему,

А они сборище суеты и община Велиала…[453]

Ибо они изгнали меня из моей страны,

Как птицу из ее гнезда,

И все мои близкие и родные далеко от меня…

И они еще прибавили к моим бедствиям:

Заключили меня в темницу,

И я ел хлеб со слезами,

И питие мое было в слезах бесконечных…

Я был связан прочными веревками и цепями,

Которые невозможно было разбить,

И крепкая стена держала меня взаперти.

(Гимны 2:1, 2; 4:7; перевод А. Меня)[454]

На основании подобных намеков первые исследователи Свитков Мертвого моря видели в Учителе Праведности «двойника» Иисуса из Назарета. Но тексты ничего не говорят о насильственной смерти Учителя, жизнь которого закончилась предположительно между 120 и 110 гг. до н. э. Последующие исследователи склонны были считать кумранского Наставника прототипом евангельского Проповедника. Все дело, вероятно, в том, что многие кумраниты влились затем в ряды первых христиан и принесли в христианство некоторые свои ритуалы, что общей была атмосфера, формировавшая и ессейское движение, и христианство. Однако при всем сходстве внешнем было существенное внутреннее различие: это жесткий детерминизм ессеев и нетерпимость, уверенность, что прощение для «сынов тьмы» невозможно. Им чужд был миссионерский дух, а это несовместимо было с призывом Христа: «…идите, научите все народы…» (Матф 28:19; СП)[455]. Кумраниты не собирались никого учить: они страстно ждали Последнего Суда, когда спасутся и воссияют «сыны света».

Однако именно это и есть самое ценное в Кумранских свитках — то, что в них с огромной силой выражена страстная надежда на преображение мира. Кумраниты жили мессианскими чаяниями, напряженным ожиданием последней, решающей схватки Добра и Зла. Устав общины призывал их быть постоянно готовыми к наступлению Мессианской эры: «Се время уготовить путь в пустыне и научить их всему, что окажется нужным делать в это время» (Устав IX:19–20). «Их» — избранников, верных Учителю Праведности.

Эсхатология кумранитов и их представления о Мессии достаточно сложны и до сих пор являются предметом научных дискуссий, новых и новых исследований. В «конце дней» община ожидала возвращения на землю Учителя Праведности, на этот раз в сопровождении Мессии (это еще в большей степени подтверждает, что Учитель Праведности в сознании кумранитов должен выполнить функцию пророка Илии). В кумранских текстах, однако, содержатся сведения о двух Мессиях: один — «от Аарона», Священник, другой — «от Израиля», Царь из дома Давида, «сын Давидов». Как предполагают исследователи, Мессия-Священник (Первосвященник), или Жреческий Мессия, в понимании кумранитов был выше Мессии — сына Давидова, в то время как в классической (раввинистической) еврейской традиции предпочтение отдается Мессии, сыну Давида. Вероятно, предпочтение кумранитов объясняется тем, что сам Учитель Праведности был священником, потомком Аарона, точнее — Цадока (Садока). Согласно представлениям общины, Мессия-Первосвященник явится в мир в его «конечные дни», за сорок лет до наступления Эсхатона (Конца времен). До появления Мессии-Царя Жреческий Мессия будет выполнять функции духовного и светского лидера, а судя по некоторым кумранским текстам, сохранит это значение и после прихода Мессии-Царя[456]. Как отмечает И.Р. Тантлевский, Мессия-Первосвященник предстает как посредник между небом и землей, «в определенной мере нивелирующий различия между потусторонним и плотским миром»[457]. Кроме того, как стало ясно исследователям, кумраниты объединяли в фигуре Мессии функции Первосвященника и Царя.

Прототипом Мессии-Первосвященника для кумранитов стал таинственный царь Шалема (Салема) и «священник Бога Вышнего» Мальки-Цедек (Мельхиседек, Мелхиседек), вышедший некогда с хлебом и вином благословить праотца еврейского народа Авраама (Быт 14:18–20}. Судя по всему, эта тенденция представлена уже в Танахе. Так, Мальки-Цедек выступает как прообраз истинного Священника и одновременно Царя в Иерусалиме, Посланника Божьего, «сидящего справа» от Господа, т. е. творящего Его волю, в Псалме 110/109-м: «Слово Господа к господину моему: сиди справа от Меня, доколе не сделаю врагов твоих подножием ног твоих. // Жезл силы твоей пошлет Господь из Цийона — властвуй среди врагов твоих! // Народ твой добровольно (придет к тебе) в день войны твоей в великолепии святости; от чрева, от зари — тебе роса юности твоей. // Клялся Господь и не раскается: ты священник вовеки, по слову Моему, — (как) Мальки-Цедек. // Господь справа от тебя; разгромил Он царей в день гнева Своего. // Судить будет Он народы…» (Пс 110/109:1–6; перевод Д. Йосифона)[458].

По-видимому, кумраниты воспринимали Мальки-Цедека как некоего вечного, трансцендентного Первосвященника, душа которого оживет в Мессии-Первосвященнике (возможно, им будет сам Учитель Праведности). Эта точка зрения представлена в кумранском сочинении «Мидраш Мальки-Цедека», где, как отмечает С.С. Аверинцев, «избранники Господа» (т. е. члены Кумранской общины), «названы «людьми жребия Мельхиседека», мессианское время искупления обозначается как «год благоволения Мельхиседека», а сам Мельхиседек выступает как небожитель, глава «вечных ангелов» и совершитель эсхатологического возмездия»[459]. Как подчеркивает исследователь, «эти воззрения секты ессеев проникли и в раннехристианскую среду, для которой Мельхиседек (отчасти в силу своего не названного, а потому таинственного происхождения) есть подобие Иисуса Христа»[460]. В Послании к Евреям апостол Павел вспоминает слова из Псалма 110/109-го о «священнике вовек по чину Мелхиседека» (Евр 7:21), относя эти слова к Иисусу Христу, соединяющему в Себе власть Царя из дома Давидова и Небесного Иерея (Священника).

Как стало понятно исследователям, подобные представления о Мессии сформировались раньше всего именно в ессейско-кумранской среде. И.Р. Тантлевский пишет: «В ряде кумранских текстов мессианско-эсхатологического и апокалиптического содержания выражается идея о Божественном происхождении Мессии, через которого Господь реализует Свои сотериологические[461] функции»[462]. Так, в тексте, условно именуемом «Мессианский арамейский текст», о Мессии сказано: «…его замыслы осуществятся, потому что он Избранник Бога, порождение Его и Дух Его Дыхания… его замыслы — для вечности»[463]. И.Р. Тантлевский замечает: «В данном пассаже, как кажется, можно усмотреть зачатки тринитаристской концепции: Бог-Отец — Избранник-Мессия — Святой Дух Божий (который почиет на Избраннике-Мессии)»[464]. Исследователь подчеркивает также, что обозначение «Его Избранник» в кумранских текстах неоднократно употребляется по отношению к Учителю Праведности, который, возможно, рассматривался членами Кумранской общины не только как пророк, но и как Мессия[465].

Кумранский текст, условно именуемый «Дамасский документ», подтверждает веру членов общины в то, что «Мессия от Аарона и от Израиля», т. е. Мессия, соединяющий в себе функции Священника и Царя из рода Давида, искупит грех верных Богу людей. «Исходя из всей совокупности данных рукописей Мертвого моря, — пишет И.Р. Тантлевский, — можно предположить, что члены Кумранской общины отождествляли эту эсхатологическую фигуру с Мелхиседеком»[466]. Анализируя «Мидраш Мелхиседека», исследователь высказывает предположение, что «Мелхиседек… рассматривается в кумранском Мидраше как личность, реализующая функции Бога… или, иными словами, здесь он в определенной мере выступает как Deus in re, как Божественная ипостась, благодаря которой трансцендентный Сущий-Творец реализует Свою относительную имманентность творению»[467]. Исследователь также полагает, что на определенном историческом этапе кумраниты отождествили с Мелхиседеком своего лидера — Учителя Праведности: «Упоминаемый в источниках под этим обозначением глава Кумранской общины окончил свой земной путь (вероятно, погиб) ок. 137/136 гг. до н. э.; адепты же Учителя ожидали его второго пришествия на землю в Конце дней, который, согласно их эсхатологической хронологии, должен был наступить через сорок лет после «приобщения» главы кумранитов к небожителям, т. е. ок. 97/96 гг. до н. э.[468]…согласно тексту Дамасского документа (CD) 14:19, функцию «искупления грехов» в конце дней должен был осуществить «Мессия (от) Аарона и (от) Израиля», т. е. жреческий и светский Помазанник, которого, вероятно, следует отождествить с воскресшим Учителем Праведности, а учинить над нечестивцами «Суд Бога» — «Избранник Бога»… он же Учитель… В свете сказанного можно предположить, что в период между приблизительно 137/136 и 97/96 гг. до н. э. кумраниты отождествили Учителя Праведности в его небесной ипостаси с Мелхиседеком (а исторического Учителя, следовательно, стали рассматривать, вероятно, как воплощенного Мелхиседека)»[469].

Открывшиеся миру кумранские тексты очень ярко отразили тревоги и надежды, которыми жила часть народа Израиля на рубеже эр.

Кумранские тексты

Значительное место среди оригинальных кумранских текстов занимает апокалиптика, тесно соприкасающаяся с апокрифическими текстами, прежде всего с Книгой Еноха[470]. Один из свитков, условно названный «Вой на сынов света с сынами тьмы», посвящен детализированному описанию последней вселенской схватки Добра и Зла — с перечислением родов войск и оружия, боевых порядков и действий (столь же детально будет описано сражение воинства Бога и воинства Сатаны в «Потерянном Рае» Дж. Милтона). Ход войны заранее предопределен: три раза одержат победу «сыны света», три раза одолеют «сыны тьмы», и только седьмое сражение принесет первым окончательную победу.

Другой апокалиптический текст из Кумрана — «Книга Тайн» — говорит о кардинальной неправедности всей мировой истории и выражает надежду на ее глубинное преображение: «И вот вам знамение того, что это произойдет: когда чрево, порождающее беззаконие, будет заперто, нечестие отдалится от лица праведности, как тьма отступает пред светом; и как рассеивается дым и нет его больше, так исчезнет нечестие навеки, а праведность откроется как солнце — установленный порядок мира; и всех придерживающихся тайн нечестия не станет больше. Тогда знание заполнит мир и никогда не будет в нем больше безрассудства. Уготовано слову сбыться, и истинно пророчество; и отсюда да будет вам известно, что оно — неотвратимо. Разве не все народы ненавидят кривду? И тем не менее она среди них всех водится. Разве не из уст всех народов раздается голос истины? Но есть ли уста и язык, придерживающиеся ее? Какой народ желает, чтобы его угнетал более сильный, чем он? Кто желает, чтобы его достояние было нечестиво разграблено? А какой народ не угнетает своего соседа? Где народ, который не грабил бы богатства другого?» (Книга Тайн 5–11; перевод И. Амусина)[471].

Этот текст из Кумрана свидетельствует о всечеловеческой широте, которая наряду с сознанием собственной исключительности была свойственна «сынам света». В этой тревоге обо всем мире, в этом упреке, обращенном ко всем народам — и к себе, — продолжение высокого духа Танаха, духа еврейских пророков, жаждущих не узконациональной, но вселенской справедливости. «Вопрос поставлен, — замечает С.С. Аверинцев, — для всего мира, для всего человечества: социальная практика нигде не соответствует нравственному идеалу, но она должна быть приведена в соответствие с ним — и притом повсюду. Такие кумранские тексты — связующее звено между призывами ветхозаветных пророков, требовавших, чтобы вера пересоздала отношения между людьми, и всеми будущими религиозными утопиями христианства и ислама»[472].

Особое место среди кумранских рукописей занимает «Свиток Хвалений» («Благодарственные Гимны»). Этот сборник, отталкиваясь от традиции канонической Книги Хвалений (Псалтири), сплавляет ее с интонациями пророческих книг и грозными видениями апокалиптиков. Д.В. Щедровицкий пишет: «Эти Гимны воспринимаются сегодня как крик, вырвавшийся на волю после двух тысяч лет молчания… Нет никакого сомнения в том, что Гимны были известны не только Иоанну Крестителю, но и евангелистам и апостолам и оказали влияние на стиль их Писаний»[473].

Многое в идеях, образности, метафорике гимнов является прямым мостом между Ветхим и Новым Заветом. Так, в одном из них, условно названном «Предмессианские муки», автор уподобляет себя «женщине, рождающей впервые» (здесь и далее перевод Д. Щедровицкого)[474]. В Танахе жена, мучающаяся в родовых схватках, олицетворяет народ Божий, искупающий свою вину перед грядущим спасением: «Страдай и мучься болями, дщерь Сиона, как рождающая, ибо ныне ты выйдешь из города и будешь жить в поле и дойдешь до Вавилона. Там будешь спасена, там искупит тебя Господь от руки врагов твоих» (Мих 4:10; СП). В конце эпохи Второго Храма, под тяжким гнетом римлян, выражение Ховлей Машиах («муки рождения Мессии») начинает обозначать сгустившиеся страдания народа Израиля перед приходом Мессии, муки, вслед за которыми наступит великое Избавление. В муках община избранников Божьих должна породить Мессию. Отождествляя себя с Женой, рождающей Мессию, автор говорит от имени всего Израиля:

Ибо дети дошли до чресел смерти,

И Рождающая Мужа терпит муки.

Но из чресел смерти изведешь Ты мужа,

И при муках родовых Шеола

Он изыдет из горнила чрева —

Явит силу он — Советник Чудный,

Да, спасется муж от волн крушащих!

(Гимны 6)[475]

Сама фразеология гимна напоминает читателю о мессианском пророчестве Исаии: «Ибо младенец родился нам; Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог Крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис 9:6; СП). С другой стороны, образ Жены, в муках рождающей Мессию, предвосхищает видение Иоанна Богослова в его Апокалипсисе: «Жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. // Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (Откр 12:1–2; СП). В свою очередь, видение Иоанна опирается на символику знаменитого сна Иосифа в Книге Бытия, где солнце — Иаков, луна — Рахиль, звезды — братья Иосифа (Быт 37:9–10). Упоминание «чресел смерти» и родовых мук Шеола (Преисподней) возвращает к древнему архетипу сошествия в подземное царство и преодоления смерти, умирания и воскресения и одновременно предваряет новозаветный образ Иисуса, сходящего в ад и побеждающего смерть.

Образы гимнов потрясают своей глобальностью, космической мощью. Предваряя знаменитое описание Армагеддонской битвы в Апокалипсисе (Откровении) Иоанна Богослова (Откр 16:13–16; 19:11–21), неведомый автор рисует картину вздыбленного, потрясенного до основания мира, переживающего последнюю схватку Света и Тьмы:

Но взовьются погибели стрелы

И, надежду отняв, расплодятся,

Суд отвесом падет,

И постигнет сокрывшихся гнев,

И последняя ярость

Сынов Велиала настигнет,

И, спасенья лишив,

Муки смертные их окружат,

И поток Велиала

Захлестнет вознесенные крылья,

И раскатятся Реки Огня,

И деревья пожрут —

Древо свежее вместе с увядшим,

И лучи, устремившись,

Пронижут основы всего —

Да, прожгут утвержденье земли,

Основанье разостланной суши,

Гор ступни опалят,

Корни мрамора — бурной смолой:

Все — до бездны великой — сгорит!..

И тогда Велиала потоки

В глубину Аваддона[476] прорвутся,

Мысли бездны смешав,

Ил в глубинах ее возмутив,

И земля возопит

О великой беде во вселенной,

Станут громкими мысли ее!

Всяк живущий на ней воскричит,

Изнеможет в беде небывалой, —

Так взволнует их Бог

Потрясающей силой Своей!

И жилище Его

Потрясется от истинной Славы,

И Небесное Воинство

Голос издаст!

Изнемогут и в трепет впадут

Основанья вселенной,

Ибо вышние воинства

Вступят в бои,

И сраженья без роздыха будут,

Пока не придут к Завершенью,

И подобного этому нет!..[477]

Кумранские Гимны развивают мотив «от страдания — к радости», широко представленный в библейских Псалмах. Предельная скорбь, связанная с осознанием собственной тщеты, сменяется ликованием при мысли о грядущем преображении мира:

Горьких слез мне открылся источник —

Стенанье и плач, —

От меня не сокрылась

Тщета моего сотворенья,

Но росла в размышленьях моих:

Снова в прах человек возвратится!..

А удел человека —

Прегрешенье, и скорбь, и вина:

Это все мне на сердце взошло,

Это кости мои поразило,

Как болезнь и недуг, —

Чтобы скорбная мысль со стенаньем

Звучала на арфе,

Чтобы скорбную песнь отыскать

Для печали и плача любого.

Чтобы горькое длилось рыданье,

Пока не исчезнет нечестье,

И злодейства не станет,

И не станет недуга и боли.

И тогда заиграю на арфе спасенья.

И на лире веселья,

И на ликованья тимпане,

И на флейте хвалы —

И вовек не замолкну!..[478]

«И прямым, бесконечным путем / Я пойду, ибо знаю надежду» — эта строка неведомого кумранского поэта словно итожит то, чем жил, мучился, страдал и надеялся народ Израиля в своем трудном пути, полном блужданий, заблуждений и величайших прозрений. Этот путь стал Священной историей, навсегда запечатленной в текстах Танаха. Звучащее в них Слово вселяло надежду и в тех, кто спешил к берегу Иордана, чтобы послушать Йоханана бар Зехарью — Иоанна, сына Захарии, прозванного народом Йоханан ѓа-Матбиль (букв. «совершающий тевилу», т. е. очищение через погружение в воду), — Иоанна Крестителя[479], или Иоанна Предтечу, провозгласившего великую миссию Иисуса, и в тех, кто вскоре побредет по дорогам двухтысячелетнего изгнания, храня верность древнему Закону и повторяя строки Псалма:

Блаженны непорочные в пути,

ходящие в Законе Господнем,

Блаженны хранящие Откровения Его,

всем сердцем ищущие Его.

(Пс 118:1–2; СП)

Вскоре разойдутся пути иудейства и нарождающегося христианства, но они навсегда останутся генетически едиными благодаря Книге, в которой явлено Откровение Бога в истории, понимаемой как диалог с Творцом. Ветхий и Новый Заветы образуют единое семантическое поле, и именно через христианскую традицию строй мыслей и чувств Танаха, его великая поэзия станут достоянием мировой культуры. И в начале удаленного от библейских времен на восемнадцать веков столетия русский поэт В.А. Жуковский, размышляя над Вечной Книгой и откликаясь французскому поэту Луи де Фонтану (1757–1821) в вольном переводе его стихотворения «Библия»[480], напишет:

Кто сердца не питал, кто не был восхищен

Сей Книгой, от небес Евреям вдохновенной!

Ее Божественным огнем воспламенен,

Полночный наш Давид на лире обновленной

Пророческую песнь Псалтыри пробуждал, —

И север дивному певцу рукоплескал.

Так, там, где цвел Эдем, на бреге Иордана,

На гордых высотах тенистого Ливана

Живет восторг; туда, туда спеши, певец…[481]