ПРОРОЧЕСКИЕ КНИГИ

Религиозно-этическая концепция пророков и специфика жанра пророческой книги

Значительную часть второго раздела Танаха — Невиим (Пророки) — составляют пятнадцать пророческих книг — книг, написанных от имени пророков (они получили наименование «письменных» пророков, так как первыми записали свои пророческие речи). Пророческая книга — один из самых оригинальных жанров древнееврейской литературы, не имеющий аналогов в соседних культурах. Появление этого жанра необъяснимо вне контекста развития религиозной мысли в Древнем Израиле, вне пророческого движения — уникальнейшего явления, стоявшего в центре духовной жизни евреев в VIII–VI вв. до н. э. Это было время кризиса, распада Израильского царства, обострения междоусобиц и социальных противоречий, время гибели Северного Израильского царства, а затем и Иудеи под напором ассирийцев и вавилонян. Это было время упадка духа и отчаянного сопротивления этому упадку, время трагических потрясений и испытаний веры. Это время и вызвало к жизни пророков, противостоящих духовной анемии и распаду, вновь и вновь напоминающих об этической сути Завета с Единым Богом. Это они, пророки, ужасаясь бездне морального падения, внедряли в народное сознание страшное чувство вины перед Богом, заставляли рассматривать все внешние напасти как закономерное следствие внутренней ущербности и недостаточности веры и тем самым помогали выстоять, выйти обновленными из жестоких испытаний истории.

Обычно слово «пророк» понимается как «предсказатель будущего», «прорицатель». Но умение предвидеть будущее, дар предзнания — лишь один из аспектов пророческого дара, и далеко не самый главный. В свое время П.Я. Чаадаев писал: «Те много ошибаются, кто пророчества Св. Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше. — В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам». В культурах разных народов известны окутанные мистической тайной прорицатели, оракулы, ведуны, шаманы, волхвы, в умоисступлении, в состоянии экстаза изрекающие священный бред, нуждающийся в расшифровке. Но пророк в еврейском и — шире — библейском понимании — особая фигура: он тот, кто стоит лицом к лицу с Единым Богом, кто способен слышать Его голос, кто, отказавшись полностью от всех личных амбиций, но оставаясь личностью, несет людям Божественное слово, Божественную волю. Неслучайно само слово нави, традиционно переводимое как «пророк», означает «призванный» — призванный самим Господом возглашать Его волю. Именно поэтому в отличие от практики экстатических прорицателей пророчеству в библейском смысле невозможно научить, этот дар не передаетя по наследству. Недаром Амос, первый из письменных пророков, скажет на первый взгляд странные слова: «Я — не пророк и не сын пророческий. Я был пастух и ухаживал за сикоморами. И взял меня Господь от стад овец, и сказал мне Господь: иди, пророчествуй народу Моему, Израилю!» (Ам 7:14–15). Тем самым Амос хотел подчеркнуть, что он не учился у прорицателей и не принимал посвящения от людей: пророком сделал его Сам Господь.

И прежде (в языческих культурах) человек искал благоволения богов, вопрошал оракулов, пытался умилостивить божество жертвами — в первую очередь для своего блага. В любом случае попытка контакта с божеством исходила от человека. В Танахе — и в этом проявляется одна из существеннейших черт древнееврейского миросозерцания — диалог всегда инициирует Сам Бог, Который кровно заинтересован в человеке. Размышляя о Книге Пророка Амоса, А. Мень пишет: «Здесь речь идет о каких-то прочных узах, о безграничной заинтересованности, о пристальном, напряженном внимании, о постоянной заботе, которую обычно называют Божественным Промыслом. Амос знает, что через него возникла связь Бога с человеком не потому, что человек добился ее, а потому, что Сам Сущий нарушил молчание. Начало диалога принадлежит Богу»[301].

Итак, пророк — посредник в общении между Богом и избранным Им народом, между Богом и всем человечеством. И хотя в Израиле и Иудее также были известны прорицатели, впадающие в состояние экстаза, кружащиеся в исступленной пляске (бней га-невиим — «сыны пророческие»), хотя пророки в библейском понимании слова тоже часто прибегали к юродству и странным поведением ошеломляли людей, по сути их задача — совершенно иная, нежели простое предсказание будущего. Пророк всегда стремится образумить, наставить на путь истинный. Ему крайне важно, как отзовется его слово в душах людей, хотя изначально он не должен рассчитывать на скорое понимание. Пророки пользовались огромным авторитетом, хотя никто — ни царь, ни первосвященник, ни сам народ — не мог назначить пророка. Его мог призвать только Господь. «Пророк, — пишет М. Даймонт, — выше и ясновидца, и священника. Евреи были убеждены в том, что пророк послан самим Богом, дабы указать людям путь к праведности. В еврейской истории пророк выполняет роль хранителя чистоты веры. Он, наблюдая моральную испорченность человека, приходит к выводу, что евреи, как народ, избранный Богом, должны служить примером остальному человечеству»[302].

Напомним, речь идет об особой избранности, связанной не с дарованием привилегий, но с тяжкой, высокой и ответственной духовной миссией. Именно пророки первыми заговорили о равенстве всех людей перед Богом, о том, что Господь — Судия всех народов земли, а Израиль взыскан особым вниманием Бога не потому, что от природы он выше или лучше других народов, а потому, что Господь доверился ему. Поэтому и спросится с него самой высокой мерой. Пожалуй, точнее и лаконичнее всего выразил это пророк Амос: «Только вас признал Я из всех племен земли, потому и взыщу с вас за все беззакония ваши» (Ам 3:2; СП). (В оригинале на месте слова «признал» стоит ידעתי <йадати> — «узнал», «познал», «полюбил», «вступил в теснейший контакт».) С этим связана и высочайшая ответственность народа, о которой говорили все пророки, начиная с Моисея, — ответственность, требующая безграничной преданности Богу и предельного напряжения духовных сил. И пророки обрушивали на свой народ грозные инвективы, обвиняя его в страшных грехах, — безусловно, не потому, что именно этот народ был скопищем и прибежищем всех мыслимых и немыслимых прегрешений, но потому, что хотели видеть его достойным избрания, хотели ощущать его неослабевающую нравственную волю. Они сами и были высшим воплощением этой нравственной воли.

Пророческое сознание — несомненно, новая ступень на пути Богопознания, постижения того, что было открыто в Торе, новая стадия монотеистического сознания. Однако пророки ни в коей мере не считали себя основателями новых религиозных учений. Они заявляли, что продолжают дело, начатое Моисеем. Действительно, все черты израильского профетизма[303] уже содержались в проповеди великого пророка, принесшего с Синая Скрижали Завета. Однако, чтобы высокая суть этического монотеизма Моисея стала доступна народному сознанию, чтобы она была очищена от неизбежного в языческом окружении налета идолопоклонства и народных суеверий, понадобился некий духовный скачок, который и совершили пророки. Они вели упорную борьбу за свой народ, и эта беспримерная борьба сопоставима только с той, которую выдержал Моисей за время сорокалетнего блуждания в пустыне.

Пророки приходят в то время на общем горизонте человеческой культуры, которое К. Ясперс определил как «осевое». Условно — это середина 1-го тыс. до н. э., когда оформляются основные религиозно-этические и философские учения, определившие облик последующей цивилизации. Все они связаны с приходом выдающихся личностей, словно рассеивающих мрак архаической анонимности: Будды в Индии, Заратуштры (Зороастра) в Древнем Иране, Лао-цзы и Кун-цзы (Конфуция) в Китае, Пифагора, Гераклита, Сократа, Платона, Аристотеля в Греции. Все они объединены стремлением найти первоначала мира, прикоснуться к тайне сокровенной Божественной Сущности, Высшей Реальности. Но так или иначе все эти учения содержат значительные черты языческого миросозерцания. Очень близко подходит к монотеизму религия Заратуштры, но акцентирование в ней злого начала превращает ее в дуализм, в своеобразное «двоебожие». И только пророки наиболее полно и осознанно исповедовали монотеизм — без всякой дани язычеству или пантеизму (обожествлению природы).

Многим мыслителям этого времени (например, греческим ионийским философам — Анаксимандру, Анаксимену, Фалесу, Анаксагору) свойственны поиски единого первоначала, общемирового закона. Но пророки воспринимали Всевышнего не как безликое Первоначало, но как живую Личность, как Бога Живого. Диалог человека с этой совершенной Личностью, стремящейся приобщить человека к Своему совершенству, и придает в глазах пророков смысл существующему миру. Именно понимание осмысленного, направленного движения мира (а не гигантского вращения по кругу) — главное, что отличает мировидение пророков от всех философских систем Древности. В их книгах впервые выражено напряженное чувство историзма. «Пророки, — пишет А. Мень, — первыми увидели несущееся вперед время, им открылась динамика становления твари. Земные события не были для них лишь пеной или скоплением случайностей, но историей в самом высоком смысле этого слова. В ней они видели исполненную мук и разрывов драму свободы, борьбу Сущего за свое творение, изживание демонического богоборчества. Конечная цель истории — полное торжество Божественного Добра»[304].

Пророков существенно отличало от всех других религиозных мыслителей и философов и представление о Богопознании. Для мистиков (например, в буддизме) приближение к божеству мыслилось как выход из пределов собственного «я», как переход в потусторонний мир. В противоположность им греческие философы говорили о возможности постижения божества по сю сторону бытия — рациональным путем. Пророки выбирали иной — не чисто мистический и не сугубо умозрительный — путь. Они просто жили в присутствии Всевышнего, «ходили перед лицом Его». Бог был для них непостижимой Тайной, к которой человеку суждено вечно приближаться через любовь к Нему. В этом смысл часто встречающегося в пророческих книгах выражения даат Элоѓим («познание Бога»), в котором слово даат («познание») не имеет ничего общего со спекулятивным, рациональным знанием в греческом (европейском) понимании слова. Оно означает самую высокую степень близости, глубину проникновения — познание через любовь.

Слово, которое пророки несли людям, осознавалось ими как вложенное в них Божье Слово. Именно поэтому пророческие книги написаны от первого лица, но это лицо — особого рода: «Я» Господа, говорящее через «я» пророка. Однако эти два «я» не сливаются, а остаются самими собой. Таким образом, отношение «я — ты», на котором, согласно М. Буберу, строится культура как диалог, и особая его модификация — «я — Вечное Ты» (также терминология М. Бубера) в пророческих книгах трансформируется в «я — Я», где первое «я» — человеческое — не поглощается Божественным «Я». Как справедливо замечает А. Мень, «при всей непостижимой близости Бога и человека они не исчезают друг в друге, а остаются участниками мистического диалога. Так возникает чудо двуединого сознания (курсив автора. — Г.С.) пророка, не имеющее аналогий в религиозной истории»[305].

Хотя пророки понимали, что Дух, властно вторгающийся в их жизнь и требующий идти к людям и говорить во что бы то ни стало, многократно превышает пределы их собственного «я», их миропонимания, они никогда не утрачивали ощущения собственного «я», никогда не становились лишь пассивными инструментами в руках Господа. Пророк оставался обычным человеком и по-человечески мог страшиться предстоящего пути, мог сомневаться и даже сопротивляться Божественному зову, как сопротивлялся ему еще Моисей. В конце концов и для Господа крайне важным было то, что пророк добровольно откликнулся на Его призыв: «Встань и иди!» Никогда, даже в момент наивысшего мистического озарения, в момент Откровения, пророк не утрачивал самосознания, и только таким образом он мог стать соучастником замыслов Бога. И полученному Откровению пророк придавал те формы, которые репродуцировала, откликаясь на зов Бога, его собственная великая душа.

«И было ко мне слово Господа», — так начинаются многие пророческие книги. Значит ли это, что пророк слышал вполне материальные звуки, которые он записывал под диктовку? «Против такого предположения, — пишет А. Мень, — достаточно свидетельствует индивидуальный стиль библейских авторов. Голос Божий был внутренним голосом, звучавшим в той глубине духа, где, по словам Мейстера Экхарта, человек обретает Бога; и лишь после этого Откровение силами души и разума претворялось в «слово Господне», которое пророки несли людям»[306].

Пророки всегда оставались личностями со своим неповторимым индивидуальным обликом, и этот облик навсегда отпечатался в их книгах. Быть может, впервые в мировой литературе человек говорил о себе и о своем пути в мире с такой достоверностью и откровенностью. Несомненно, пророки — первые творческие индивидуальности в древнееврейской литературе (знаменательно, что примерно в это же время в Греции рождаются Гомер и Гесиод, первые лирические поэты — Архилох, Тиртей, Алкман, Алкей, Сапфо и др., в авторстве которых невозможно сомневаться). «Амос, пастух из Текоа, и его греческий современник Гесиод, пастух из Аскры, — это конкретные имена живых людей, уже вычленившихся из безличного предания», — пишет С.С. Аверинцев[307].

Даже самая радикальная библейская критика не сомневается, что пророческие книги написаны теми лицами, которым они приписываются, настолько эти конкретные человеческие лица проступают сквозь страницы их книг, настолько приведенные в них факты, упоминаемые события подтверждаются внешними, внебиблейскими источниками. Это касается Книг Пророков Амоса, Гошеа (Осии), Михи (Михея), Нахума (Наума), Хаввакука (Аввакума), Цефаньи (Софонии), Хаггая (Аггея), Мальахи (Малахии), Йирмейагу (Иеремии), Йехэзкэля (Иезекииля), первой части Книги Пророка Йешайагу (Исаии). Неизвестному автору принадлежит вторая часть Книги Пророка Исаии, трем авторам приписывают Книгу Пророка Зехарьи (Захарии), ничего не известно о пророках Овадье (Авдии) и Йоэле (Иоиле). Книга Пророка Йоны (Ионы), хотя она и входит в раздел «Пророки», не имеет отношения к жанру пророческой книги[308].

Пророки, несмотря на то, что среди них были выходцы из самых разных слоев общества (царедворцы, священники, пастухи, писцы), отличались необычайной многогранностью познаний и талантов, широтой культурного горизонта. Они всегда находились в самой гуще событий, и поэтому их книги не могут быть поняты вне культурного и исторического контекста той эпохи. Сознавая себя посланцами Господа, пророки не могли оставаться безмятежными и равнодушными, не могли молчать, даже когда молчание было залогом их собственного спасения.

Главное, что объединяет всех пророков, что составляет сердцевину их учения, — примат этики над культом, бессмысленность и ненужность культа, если он не покоится на подлинном нравственном чувстве, на любви к Богу и к ближнему. Пророки учили, что обряды и предписания не столь уж важны для Бога. Гораздо важнее нравственность, милосердие, сострадание. Бесполезно пытаться обрести милость Бога ценой жертв и обрядов: так можно «откупиться» от языческих богов, служение же Единому Богу требует внутренней цельности, чистоты, собранности воли, устремленности ее на добрые дела. Вот почему великий пророк Исаия открывает свою книгу грозными и укоряющими словами Господа:

Не носите больше даров тщетных;

курение отвратительно для Меня…

И когда вы простираете руки ваши,

Я закрываю от вас очи Мои;

и когда вы умножаете моления ваши,

Я не слышу: ваши руки полны крови.

Омойтесь, очиститесь;

удалите злые деяния ваши от очей Моих;

перестаньте делать зло;

научитесь делать добро;

ищите правды; спасайте угнетенного;

защищайте сироту; вступайтесь за вдову.

(Ис 1:13, 15–17; СП)

С особенным негодованием пророки обрушивались на сильных мира сего, на богатых и власть имущих, усматривая в их действиях причину грядущих народных бедствий, причину Божьего гнева:

…Вы, что суд превращаете в яд

и правду повергаете во прах!..

За то, что вы гнетете бедняка

и поборы хлебом берете с него,—

вы построите каменные дома,

но вам не придется в них жить…

(Ам 5:7, 11; перевод С. Аверинцева)[309]

Пожалуй, впервые на горизонте древних культур так остро и прямо был поставлен вопрос о социальной несправедливости, о необходимости ее искоренения. Судьба народа, по мысли пророков, определяется исключительно его моральными достоинствами и способностью достичь социальной справедливости. Пророки бесстрашно изрекали беспощадные истины земным властителям и всегда были готовы к жертве во имя справедливости (так, неслучайно в более позднее время возникли легенды, зафиксированные внебиблейскими источниками, о том, что Амос и Иезекииль были убиты теми, кого они обличали, а Исаия был распилен деревянной пилой по приказу неправедного царя Манассии). Пророки действительно часто подвергались гонениям, но при этом обладали не вызывающим сомнения авторитетом, и даже цари, не ладившие с пророками, вынуждены были прислушиваться к ним и в трудную минуту обращаться за советом.

Рука об руку с грозными пророчествами о неотвратимости Божьего наказания, которое обрушится на народ, допустивший в сердце идолов, а в жизнь — несправедливость, идут исполненные страстной любви к своему народу пророчества утешения: спасение придет через осознание собственной вины и покаяние, страдание станет искуплением. Пророки призывали всегда искать вину внутри себя. Народные бедствия объяснялись ими как следствие внутренней вины (а, как известно, там, где выше ощущение вины, выше и праведность), как следствие нарушения Завета, и тем сильнее была надежда на его восстановление и обретение милости Господа.

Для пророческих книг крайне важна мессианская идея. Размышляя о судьбе своего народа и судьбах всего человечества, пророки видели конечный смысл истории в установлении всеобщего мира и гармонии, в приходе всех народов к Единому Богу. Осуществится это в эпоху, когда придет Машиах (Мессия), чтобы совершить Высший Суд и установить вечную справедливость. При этом пророки опирались на пророчество Натана, данное Давиду, но именно у «письменных» пророков (и в первую очередь у Исаии и Иеремии) мессианская идея преодолевает национальные рамки и приобретает вселенский, универсальный характер. Несмотря на трагичность и даже порой мрачность тона, пророческие книги остаются одними из самых оптимистических в мировой литературе: пророки предлагали трагически-оптимистическую концепцию истории; наблюдая падение человека, они верили в возможность его восхождения из бездны; яснее ясного видя зло, они верили в его преодоление.

Неся слово Божье народу, пророки неистово и щедро использовали весь арсенал доступных им поэтических средств, чтобы выразить невыразимое — чудо Божественного Откровения. Они были прирожденными поэтами. В их книгах доминирует ритм — главный структурообразующий элемент стиха. Это все тот же тонический ритм, пронизывающий всю древнееврейскую поэзию, подкрепленный образными и синтаксическими параллелизмами.

Пророческие книги поражают разнообразием регистров — от ораторских интонаций народного трибуна до проникновеннейших лирических интермеццо, от торжественных гимнов до скорбных плачей. Это связано с уникальным жанровым синтетизмом пророческой книги — своеобразной поэмы-проповеди, в которой органично сочетаются элементы лирические и эпические, повествовательные (элементы хроники, автобиографии). Очень часто пророки обращаются к притче — и в виде поэтического афоризма, философской сентенции, и в виде образного уподобления целой ситуации, и в виде короткого сюжетного рассказа, содержащего иносказание. В последнем случае часто используются аллегорические образы, как в песне-притче о винограднике, посаженном Возлюбленным Другом, которую пропел в Иерусалимском храме пророк Исаия:

Был у Друга моего виноградник

на плодородном холме.

И окопал Он его, и очистил от камней,

и засадил лозою отборной,

и выстроил башню посреди него,

и давильню для винограда высек в нем.

И надеялся Он получить виноград,

а тот дал плоды дикие.

(Ис 5:1–2)

Слушателям, которые хорошо знали, каких трудов стоит возделывание виноградной лозы, понятны были горькие намеки пророка: виноградник, возделанный Возлюбленным Другом, т. е. Самим Богом, — народ, на который Господь возлагал такие надежды, а они не оправдались. И далее следовало грозное предостережение от лица Друга:

А теперь возвещу Я вам,

что сделаю Я с виноградником Моим:

разрушу ограду его — и будет он на потраву,

опрокину стену его — и будет он вытоптан.

И сделаю его пустошью,

не буду ни обрезывать, ни окапывать его,

и зарастет он волчками и тернием,

и облакам повелю Я не проливать на него дождя.

(Ис 5:5–6)

А затем голос Господа сменялся голосом самого пророка, дававшего краткое истолкование притчи:

Ибо виноградник Господа Цеваота —

это дом Израилев,

и мужи Иудеи —

насаждения радости Его;

И ждал Он правосудия, и вот — насилие,

и ждал Он праведности, и вот — вопль.

(Ис 5:7)

В двух последних строках пророк использует труднопереводимую игру слов: мишпат — «суд», «правосудие», мишпа — «насилие»; цедака — «праведность», цеака — «вопиющая неправда» («вопль»).

Подобного рода аллегорические притчи будут затем использоваться в евангельских текстах: продолжая традицию пророков, притчами будет говорить с народом Иисус, вслед за Исаией используя символику виноградной лозы: «Я есмь истинная виноградная Лоза, а отец Мой — Виноградарь…» (Иоан 15:1; СП).

Пророческие речи записывались на пергаментных и папирусных свитках, которые хранились в Храме, а копии с них имели широкое хождение в народе. В послепленную эпоху были отобраны и отредактированы пятнадцать наиболее значительных пророческих книг, которые и вошли в канон Священного Писания (копии, найденные среди Кумранских свитков, подтверждают, что тексты пророческих книг сложились в своем целостном виде и широко переписывались в Иудее в III–II вв. до н. э.). Традиционно они делятся на книги трех великих пророков — Исаии, Иеремии, Иезекииля (они выделены в силу их объема, весомости и значимости в духовной жизни народа) и двенадцати остальных (в оригинале — Трей-асар — «Двенадцать»; в христианской традиции их часто именуют «малыми» пророками: имеются в виду размеры их книг, ибо все пророки — несомненно великие личности). Расположены книги в каноне не совсем в том порядке, в каком возникали. Кто же первым поставил свое имя на своей книге и запечатлел в ней свой неповторимый духовный облик?

Первые «письменные» пророки — Амос, Осия

Первым из «письменных» пророков был Амос — пастух из Северной Иудеи, который выступил с проповедью перед народом около 760 г. до н. э. (в его книге упоминается солнечное затмение, которое произошло в месяце сиване 763 г. до н. э., что подтверждается ассирийскими хрониками). Почти ничего не известно о подробностях жизни пророка, его учителях и учениках. И хотя он сам подчеркивал свое простонародное происхождение и говорил, что Господь взял его «от овец», чтобы пророчествовать к Израилю, его книга свидетельствует о широте познаний и глубокой образованности пророка, риторическом мастерстве и тонком литературном вкусе. Высокохудожественный и лапидарный стиль Амоса заставил исследователей предположить существование учителей-предшественников, определенной школы, но это остается лишь предположением.

Будущий пророк родился в маленьком селении Текоа (Фекоя) в нескольких километрах от Бет-Лэхема (Вифлеема). Он пас овец на холмах пустыни, простиравшейся сразу же за его родным городком, а весной спускался в долину и нанимался работать в садах, ухаживать за сикоморами — египетскими смоковницами (плоды, которые появляются вместе с цветком, содержат его внутри себя, необходимо надрезать, чтобы их могли опылить насекомые и плоды созрели). Амос был обычным простолюдином с виду, но некая незримая работа уже совершалась в его душе. Глядя на звездное небо, будущий пророк размышлял о мощи и мудрости Творца Вселенной (неслучайно в своей книге он именует Его чаще всего Адонаи Эль Цеваот — «Господь Бог Сил»):

…Если коснется земли Господь Бог Цеваот,

растает она и восплачут все живущие на ней;

и поднимется вся она, как река,

и опустится, как река Египетская.

Он устроил в небесах чертоги Свои

и своды свои утвердил на земле,

призывает Он воды морские

и разливает их по лицу земли…

(Ам 9:5–6)

Проводя большую часть жизни в уединении, Амос не стал отшельником, отгородившимся от суеты повседневной жизни. Как свидетельствует его книга, он хорошо знал жизнь самых разных слоев общества (возможно, потому, что через места, где он пас стада, проходили важные караванные пути в Сирию и пророк беседовал со странствующими купцами и ремесленниками). Он знал праздную жизнь знати, неправедность царского суда, страдания бедняков. Так подспудно он готовился к своему предназначению, как готовился к нему, не ведая о том, Моисей, пасший стада своего тестя Иофора.

Но однажды властный зов, преображающий душу человека, похожий на звук трубы и рыканье льва, позвал Амоса в путь. Примерно в 760 г. до н. э. он покидает Иудею и отправляется на север, где на границе Израильского и Иудейского царства находилось святилище Бет-Эль (Вефиль) — там некогда патриарх Иаков увидел чудесный сон и соорудил жертвенник. Это место было очень знаменитым, здесь по праздникам собирались толпы народа, приносились обильные жертвы, устраивались пиршества. В разгар празднества и появился пророк Амос, внеся смятение в толпу своими грозными пророчествами, в которых говорилось о наказании не только язычников, но Израиля и Иудеи за отступление от Завета, за забвение заповедей. С особенным презрением и негодованием говорил он о знатных и богатых, творящих беззакония и думающих, что жертвами и дарами они смогут сохранить любовь Бога. Горькая ирония звучала в словах пророка:

Ходите в Бет-Эль — и грешите,

в Гильгаль — и умножайте грехи свои,

и каждое утро приносите жертвы ваши,

и хоть каждые три дня — десятины ваши;

и возжигайте жертву благодарности из квасного,

и кричите о добровольных приношениях ваших,

ибо любите вы это, сыны Йисраэля!

(Ам 4:4–5)

Эти убийственно-саркастические слова сменяются горьким плачем пророка над поверженной девой Израилевой — над народом, обреченным на страдания за свое нравственное падение:

Слушайте слово это,

в котором подниму я плач о вас,

дом Йисраэля!

Упала, не встает больше дева Йисраэля!

Повержена на земле своей,

и некому поднять ее!

(Ам 5:1–2)

Пророк говорит о посетившем его страшном видении — нашествии саранчи, и о всепожирающем огне (Ам 7:1–6), и уже видит некий народ, который придет с мечом на землю Израиля как орудие Божьего гнева. Никогда еще прежде пророки не говорили столь сурово о наказании всего народа, о его гибели и изгнании. С ужасом слушает толпа грозные слова Амоса о явившемся ему видении отвеса, которым Господь отмерил меру грехов Своего народа:

…вот опускаю Я отвес в среду народа Моего, Йисраэля,

и не буду более прощать ему,

и опустеют жертвенники Йицхака,

и святилища Йисраэля будут разрушены,

и восстану Я с мечом на дом Йаровама.

(Ам 7:8–9)

Страшно обеспокоен Амацъя (Амасия), священник в Бет-Эле. Он приказывает пророку возвращаться к себе в Иудею и шлет донесение царю Израильского царства Йароваму (Иеровоаму) II: «Амос производит возмущение против тебя среди дома Израилева; земля не может терпеть всех слов его; // Ибо так говорит Амос: «от меча умрет Иеровоам, а Израиль непременно отведен будет пленным из земли своей»» (Ам 7:10–11; СП). Итак, Амос первым предрек гибель Северного Израильского царства, первым заговорил об угрозе изгнания и плена.

После конфликта с Амацъей Амос покидает Бет-Эль и решает сделать то, чего до него не делал ни один пророк: он заносит явленные ему видения и откровения в пергаментный свиток, чтобы его могли читать люди и узнавать волю Господа. Само это решение свидетельствует о новом этапе в развитии профетизма, о принципиально новом понимании сути пророчества. Как пишет С.С. Аверинцев, «предать записи можно было не темный бред умоисступленного шамана, а осмысленную весть, с которой обращается к людям их духовный вождь, в любом экстазе остающийся личностью»[310].

Амос явился одним из первых обличителей социальной несправедливости, одним из самых страстных певцов Правды, ибо Высшая Правда и Бог были для него неразделимы. Проекцией этой Божественной Правды должно быть, по мысли пророка, и общественное бытие человека. Поэтому он бесстрашно клеймит тех, которые «продают правого за серебро и бедного — за пару сандалий» (Ам 2:6; СП), тех, которые развалились на ложах из слоновой кости, едят жирных баранов, пьют вино и натираются лучшими благовониями, тех, которые довольны собой, не подозревая, что близок день бедствия:

За то пойдете во главе изгнанников,

и прекратится пир развращенных.

(Ам 6:7)

Наблюдая «пир развращенных» — пир на краю гибели, пир во время чумы, пророк с горечью говорит о том, что «разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время» (Ам 5:13; СП). Но сам он не может молчать. Особенно ненавистны для него показное благочестие, пышные празднества и процессии, которые заменили истинную веру:

…Ненавижу, отвергаю ваши торжества,

и при сходках ваших не обоняю жертв,

если вознесете мне всесожжение и хлебы, не приму,

не взгляну на заклание тучных ваших тельцов.

Удали от меня шум песен твоих.

Я не стану слушать звон твоих струн;

но пусть льется правосудие, как вода,

и правда — как обильный поток!..

(Ам 5:21–24; перевод С. Аверинцева)[311]

Во времена Амоса еще ничего внешне не предвещало падения Северного царства, но в глазах пророка оно обречено, потому что его благоденствие построено на неправде. Внешнее благополучие вообще не может быть показателем веры, а Бог — это Высшая Правда, а не выражение национального самосознания. Жестоко ошибаются те, кто верит в свою особенность, не связывая это с особой ответственностью. Амос одним из первых заговорил о равенстве всех народов перед лицом Бога:

Не таковы ли вы для Меня, сыны Йисраэля,

как сыны Куша?[312]

Не вывел ли Я Йисраэль из земли Египетской,

а филистимлян — из Кафтора, а арамейцев — из Кира?

(Ам 9:7)

Однако с народа, который заключил Завет с Богом, больше и спросится. Вот почему пророк строго судит свой народ. «С такой предельной ясностью до Амоса не говорил ни один пророк; этому не учил еще ни один мудрец мира. ЛЮДИ РАВНЫ ПЕРЕД ЛИЦОМ БОЖИИМ — вот благочестие иудейского пастуха. Стоит вспомнить, что в те времена египтяне и индийцы называли иноплеменников «сынами дьявола», а греки считали варваров «прирожденными рабами», чтобы осознать всю новизну и смелость его проповеди. Но что говорить о древности, когда и сейчас, через двадцать восемь веков после Амоса, ненависть, презрение и отчужденность продолжают разделять народы»[313].

Амос — один из создателей библейской эсхатологии, учения о конце времен, конце истории. Он наполнил новым смыслом выражение «День Господень», которым, вероятно, пользовались старые, профессиональные прорицатели («сыны пророческие»), понимая его только как день торжества Господа и Израиля над всеми народами. У Амоса День Господень — день бедствия и Высшего Суда. Именно поэтому пророк восклицает, обращаясь к неправедным: «Горе желающим Дня Господня! Для чего вам этот День Господень? Он — тьма, а не свет…» (Ам 5:18; СП). Это будет день грозной встречи Бога со Своим народом: «Теперь приготовься встретить Бога своего, Йисраэль!» (Ам 4:12). Но это, согласно пророку, будет и день прозрения, постижения истины, ощущения страшного голода и жажды по Слову Господню:

Вот, наступают дни, говорит Господь Бог,

когда Я пошлю на землю голод, —

не голод хлеба, не жажду воды,

но жажду слышания слов Господних.

(Ам 8:11; СП)

Это, быть может, самое сильное место в Книге пророка Амоса заставляет вспомнить пушкинского «Пророка»: «Духовной жаждою томим…» Амос мечтал о времени, когда мир очнется и ощутит эту великую жажду. И, как затем и у последующих пророков, грозные пророчества наказания сменяются пророчествами утешения: погибнет Израильское царство, но дом Иакова (т. е. народ Израиля) не будет истреблен полностью. Господь укрепит пошатнувшийся шатер Давида, ибо с Иудеей и Иерусалимом связаны особые предначертания. Книга Амоса завершается стихами, которые были надеждой и утешением не только тем, кто столетие спустя отправился в Вавилонский плен, но и всему народу на протяжении двухтысячелетнего изгнания новой эры:

И возвращу из плена народ Мой, Израиля,

и застроят опустевшие города и поселятся в них,

насадят виноградники и будут пить вино из них,

разведут сады и станут есть плоды из них.

И водворю их на земле их,

и они не будут более исторгаемы из земли своей,

которую Я дал им, говорит Господь Бог твой.

(Ам 9:14–15; СП)

Духовным преемником Амоса стал его младший современник Ѓошеа (Осия), сын Беэри (Беери), последний великий пророк Северного царства (после него они будут рождаться лишь в Иудее, да и до гибели Израильского царства на часах истории оставались считанные мгновения). Осия жил в Шомроне (Самарии) и проповедовал в одном из святилищ города. Как предполагают, он был священником — коѓэном (его книга отразила хорошее знание богослужебной практики). Осия умер около 735 г. до н. э. Он не дожил до гибели Израильского царства, но еще острее предчувствовал ее, став свидетелем последних дней дома Йаровама и тяжких преступлений сменившего его царя Йеѓу (Ииуя), очевидцем смуты и гражданских войн.

Ѓошеа был человеком трагического склада, остро и эмоционально переживавшим соприкосновение со злом. Это сказалось и в стиле его книги, что особо отмечает А. Мень: «При чтении пророчеств Осии невольно представляется, что он диктовал писцу, говоря быстро, лихорадочно, почти задыхаясь; книга кажется стенограммой живого слова: короткие строфы прерываются бессвязными восклицаниями, внутренний ритм сбивается, образы полны темных намеков и имеют странные очертания. В то время как непреклонный Амос целен, суров, монументален, Осия временами готов кричать от терзающей его скорби; он охвачен горем, возмущением, страстной тоской по гармонии и миру. Этот предтеча Иеремии чем-то напоминает героев Еврипида и Достоевского»[314].

Ѓошеа прошел через личное страдание, которое и обострило его внутреннее зрение и слух, подготовило к приятию Откровения. Он полюбил женщину, которая оказалась блудницей, и тяжко страдал от ее измен (вероятно, отсюда и уподобление народа, изменившего Богу, неверной жене, — метафора, которую вслед за Осией будут использовать другие пророки). Связь с блудницей была осознана пророком как горькая аллегория, «ибо сильно блудодействует земля сия, отступивши от Господа» (Ос 1:2; СП). Неслучайно и идолопоклонство, служение ханаанейским богам Осия называет словом зэнут — «блуд», «разврат».

В понимании Осии вера есть прежде всего любовь и верность Богу. В основе веры — не требование, не подчинение, но, как в супружеском союзе, доверие, самоотдача, взаимная верность. Господь избрал народ по обоюдному свободному волеизъявлению, спасал и оберегал его, ждал от него ответной любви и верности, но подобно неверным женам община Израиля побежала вслед «любовникам» — языческим богам. Пророк подчеркивает, что отношение Господа к Своему народу подобно также отношению отца к сыну:

Когда Израиль был юн, Я любил его

и из Египта вызвал сына Моего.

Звал Я их, но они уходили от Меня,

приносили они жертвы Баалам

и возжигали курения истуканам.

…Узами человеческими влек Я их,

узами любви…

(Ос 11:1–4)

Нравственный идеал Ѓошеа определяется следующим триединством: Эмет — Правда, Хесед — Любовь (Милость, Милосердие), Даат Элоѓим — Богопознание. Ключевым в этом триединстве для пророка оказывается Любовь, или Милосердие, без которого немыслима правда и невозможно приближение к Богу. И отношение Бога к человеку определяет именно любовь, милосердие, всепрощение, поэтому в потоке самых грозных предостережений о наказаниях Господь говорит о Своей боли и страдании из-за измены Ему и о Своей — вопреки боли и одновременно благодаря ей — жалости и любви к Своему народу:

А народ Мой сомневается, возвращаться ли ко Мне,

и хотя зовут их ввысь, никто не возвышается.

Как отдам Я тебя, Эфрайим?

Как предам Я тебя, Йисраэль?

…Сердце Мое переворачивается во Мне,

вспыхивает во Мне жалость Моя!

(Ос 11:7–8)

Бог страдает от неразделенной любви — эта мысль была новой и дерзкой. Именно Ѓошеа делает страдание отличительным качеством Бога Живого. Бог страдает, потому что Он не отвлеченный концепт, но Личность. И страдание становится основой не только наказания, но и прощения: «Не поступлю по ярости гнева Моего, не стану уничтожать Эфрайима, ибо Я Бог, а не человек» (Ос 11:9). Он — Бог, а не человек, Он совершенен, а значит, Ему легче прощать.

Для народа же страдание станет очищением. От имени Бога пророк призывает свой народ к покаянию, которое дарует спасение:

Возвратись, Йисраэль, к Господу, Богу твоему,

ибо споткнулся ты о вину свою.

Возьмите с собой слова свои,

и вернитесь к Господу, и скажите Ему:

«Прости все прегрешения и прими благие дела,

а вместо тельцов — слова уст наших».

…Буду Я как роса для Йисраэля,

расцветет он, как лилия,

и пустит корни свои, как кедр ливанский.

(Ос 14:2–3, 6–7)

Искренние слова молитвы вместо жертвенных тельцов — вот чего хочет пророк. Поэт любви и милосердия, Ѓошеа сумел сформулировать в кратких словах суть пророческого понимания взаимоотношений Бога и человека:

Милосердия хочу Я, а не жертвы,

и Богопознания — более всесожжений.

(Ос 6:6; перевод А. Меня)[315]

Много столетий спустя эти великие слова повторит Йешуа ѓа-Ноцри — Иисус из Назарета («Милосердия хочу Я, а не жертвы…»), а размышления Осии о всепрощающем Боге оживут в евангельской притче о блудном сыне (Лук 15:11–32).

Деятельность первых «письменных» пророков — Амоса и Осии — подготовила появление трех великих иудейских пророков — Исаии, Иеремии, Иезекииля.

Мечта о мировой гармонии: Книга Пророка Исаии

Книга Пророка Исаии по праву считается одним из самых совершенных поэтических творений на иврите, впечатляющим как мощью и красотой языка, так и запечатленной в нем духовной мощью. По силе и мощи языка исследователи (например, Э. Ренан) уже давно сопоставляли Исаию с великим греческим трагическим поэтом Эсхилом. В Книге Пророка Исаии доведен до совершенства жанр поэмы-проповеди, синтетически объединяющий в себе и страстную политическую речь, и лирическую кантату, и философскую медитацию. Однако из 66 глав Книги Пророка Исаии — самой большой по объему из пророческих книг — только первые 39 достоверно принадлежат самому Исаии, остальные же дописаны позже его талантливыми последователями и учениками. Неведомого пророка и поэта, жившего в Вавилонском плену и написавшего главы книги начиная с 40-й, условно назвали Девтероисаия (Второисаия), или Исаия Вавилонский. Затем на основе тщательного филологического и исторического анализа книги была выдвинута гипотеза, что ее финальные главы (начиная с 56-й) принадлежит еще одному автору — Тритоисаии. Тем не менее это не отменяет внутренней цельности и единства книги, ее Боговдохновенного смысла.

Йешайаѓу (само это имя означает «Да поможет Господь!», «Да спасет Господь!»), сын Амоца (Амоса), родился в Иерусалиме примерно в 765 г. до н. э. Его судьба неотделима от судьбы его родного города — города, созданного Давидом, города, в котором спрессована история, в котором пересекутся судьбы многих культур. Почти полвека Йешайаѓу был душой великого города, воспитателем народа, его воплощенной совестью.

Пророк принадлежал к аристократическому (более того — царскому) роду, и его книга отразила тонкое знание жизни двора и высших сановников. Он держался на равных с царями и первосвященниками, прекрасно знал всю подноготную тех, кого обличал, — тех, которые, по его словам, «с раннего утра ищут сикеры и до позднего вечера разгорячают себя вином. И цитра и гусли, тимпан и свирель, и вино на пиршествах их; а на дела Господа они не взирают, и о деяниях рук Его не помышляют» (Ис 5:11–12; СП).

Йешайаѓу точно называет время, когда он получил пророческое призвание, и описывает это преобразившее его душу и жизнь событие в 6-й главе своей книги. Это был 742 г. до н. э. — год смерти иудейского царя Уззии: «В год смерти царя Уззии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и величественном…» (Ис 6:1). Видение, настигшее Йешайаѓу в Храме, где он молился, было таинственным и ослепительным: он увидел пред престолом Господа огненных шестикрылых серафимов[316], которые возглашали святость Бога, и от этого колебались косяки Храма, а все его пространство наполнилось облаком курений. Душа Йешайаѓу наполнилась страхом, ибо он был обычным, но одновременно очень благочестивым человеком и с детства знал, что смертельно для человека, всегда в чем-то греховного и недостойного, лицезрение Славы Господней: «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа» (Ис 6:5; СП). Но вот уже несется к пророку один из чудесных огненных вестников — шестикрылый сараф (серафим) с раскаленным углем в руке, который он взял щипцами с жертвенника, посвященного Господу, и очистительным огнем касается его уст: «И коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен. // И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? И кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня» (Ис 6:7–8; СП). Именно эта знаменитая сцена дала толчок творческому воображению А.С. Пушкина, создавшего своего «Пророка» (1826). При этом, конечно же, опираясь на образы пророка Исаии, русский поэт переосмысливает их, но в целом выражает идею, близкую по духу пророческим книгам: пророк (а вслед за ним — поэт) должен идти, исполнившись волей Божьей, чтобы нести эту волю людям:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился. <…>

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Как понимать эту знаменитую сцену пророческого призвания, нарисованную Исаией? Действительно ли пророк увидел Бога, принявшего облик Сидящего на престоле? Ведь по определению увидеть Его нельзя. Несомненно, вся картина — лишь метафора внутреннего преображения, некоего внутреннего видения, недоступного обычному зрению и слуху. Думается, лучше всего это пояснил А. Мень: «Когда совершается внутреннее событие, подобное тому, какое произошло с сыном Амоца в храме, человек пытается найти достаточно емкие образы для того, чтобы поведать об открывшемся. При этой попытке он нуждается в чем-то более многозначном и живом, чем отвлеченные понятия. Именно тогда рождается символический язык мифа, поэмы, иконы. Он не претендует на точное отображение действительности, на роль «модели», а служит тонким мостом от души к душе, от сознания к сознанию. В мире символов вступают в свои права дерзновенное творческое мышление, метафоры, аналогии, минующие законы формальной логики. Символ не придумывается, как холодная аллегория, а рождается целиком в глубине человеческого существа. И подобно тому как сновидения черпают краски из нашего повседневного опыта, так и Откровение обретает те формы, которые дает ему сам человек»[317].

Самое удивительное в сцене пророческого призвания Йешайаѓу — то, что в момент наивысшего мистического экстаза человек ни на мгновение не теряет присутствия духа и даже дерзает предложить себя Богу в соучастники Его деяний: «Вот я, пошли меня!» Это сохранение собственного «я», ощущение дистанции между Божеством и человеческой личностью, активность человеческой воли — главное, что отличает мировидение пророков от крайних форм мистицизма, когда человек стремится полностью раствориться в Божестве (например, индуизм, буддизм).

Итак, пророк должен (и это долженствование обусловлено его собственной волей) идти и нести людям Божье Слово. При этом он с предельной отчетливостью осознает несоответствие Божьих замыслов и духовного состояния народа, а это означает, что вряд ли можно рассчитывать на скорое понимание: «Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их» (Ис 6:10; СП). Исаия развивает и углубляет основную идею пророка Амоса о примате морали над культом. Нравственность, справедливость угоднее Богу, нежели формальное исполнение всех обрядов, нежели обильные жертвы. Отсюда и рождается горькое: «К чему Мне множество жертв ваших? //…Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя; они бремя для Меня; Мне тяжело нести их» (Ис 1:13–14; СП).

Йешайаѓу начал свою деятельность при сыне Уззии Йотаме (Иофаме), когда все казалось еще относительно благополучным. Но уже видно было для мыслящих людей, что клонится к упадку Северное царство. С тревогой думал пророк о том, что та же участь ожидает Иудею, если люди не обратятся к истинной вере. И он стремится разбудить их совесть, говорит о мнимости и иллюзорности благополучия, о грядущем возмездии за беззаконие:

Горе тем, кто устанавливает несправедливые законы,

тем, кто пишет неправедные приговоры,

кто лишает бедных правосудия

и похищает право у неимущих народа Моего,

чтобы сделать вдов добычею и ограбить сирот!

Но что будете вы делать в тот день воздаяния,

Когда придет гибель издалека?

(Ис 10:1–3)

Если для Амоса враг, который явится с севера, был еще гипотетическим, то Йешайаѓу уже совершенно конкретно называет Ашшур и рисует мощные ассирийские полки. В Ассирии пророк видит не что иное, как орудие, с помощью которого Господь осуществляет свой промысел: «О, Ашшур, жезл гнева Моего! и бич в руке его — Мое негодование!» (Ис 10:5). Вскоре исполнились пророчества Амоса и Йешайаѓу: Саргон II смел с лица земли Северное царство, дотла разрушил Шомрон. Предвидя печальную судьбу и Иудеи, Йешайаѓу предостерегает царя Хизкийаѓу (Езекию) и его царедворцев от военных авантюр, противится созданию антиассирийской коалиции во главе с Египтом.

Однако в 701 г. до н. э., когда ассирийская армия, разгромив Египет, вторглась в Иудею и осадила Иерусалим, когда ужас и отчаяние овладели всеми, Йешайаѓу становится утешителем народного горя, вселяет надежду в отчаявшихся. Он шлет царю Хизкийаѓу в ответ на его запрос ободряющее пророчество: «…так говорит Господь о царе Ассирийском: «не войдет он в этот город, и не бросит туда стрелы, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала. // По той же дороге, по которой пришел, возвратится, а в город сей не войдет, говорит Господь. Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего» (Ис 37:33–35; СП). Пророчество Исаии исполнилось: Санхерив снял осаду и действительно ушел «по той же дороге, по которой пришел». Как предполагают историки, в лагере ассирийцев разразилась эпидемия. Библейский текст сообщает лаконично: «И вышел Ангел Господень, и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (Ис 37:36; СП).

В словах Исаии о непобедимости Иерусалима отражена вера всех израильских пророков в особое предназначение этого города и дома Давидова: «И уцелевший в доме Иудином остаток пустит опять корень внизу и принесет плод вверху, // Ибо из Иерусалима произойдет остаток, и спасенное — от горы Сиона» (Ис 37:31–32; СП). Шеар — «остаток» — так именует пророк всех, кто сохранил верность Господу, кто будет спасен в День Господень. В отличие от Амоса, для которого День Господень был прежде всего днем бедствия и суда, Исаия связывает этот День с преображением мира и со спасением, с наступлением Царства Божия — Мальхут Элоѓим. Все народы придут к Единому Богу, и духовным пастырем на этом пути предназначено быть Израилю:

И будет в последние дни:

утвердится гора Дома Господня во главе гор

и возвысится над холмами,

и устремятся к ней все народы;

и потекут многие народы, и скажут:

«Взойдем на гору Господню, в дом Бога Йаакова,

и научит Он нас путям Своим,

и будем ходить по стезям Его,

ибо из Цийона выйдет Закон,

и из Йерушалаима — слово Господне».

И будет Он судить народы,

и научит многие племена;

и перекуют мечи свои на орала,

и копья свои — на серпы;

племя на племя не поднимет меч,

больше не будут учиться воевать.

(Ис 2:2–4)

Таким образом, согласно пророку, смысл и цель истории — претворение в жизнь слова Божьего и Его заповедей во всемирном масштабе. И свершится это не через силу, не через насилие, но через Слово Господне. Первым в мировой истории Исаия выдвигает идеал всеобщего мира между народами. Среди кровавого хаоса рождается, быть может, самая лучезарная мечта о прекрасном, совершенном мире. Приход царства добра и гармонии связывается у пророка с мессианскими чаяниями, с «отраслью от корня Йишая» — отца Давида, с тем временем, когда «земля будет наполнена знанием Господа, как воды наполняют море» (Ис 11:9):

Тогда волк будет вместе с ягненком жить,

и рядом с козленком ляжет барс;

будут вместе теленок, лев и вол,

и малое дитя их поведет.

С медведицей корова станет пастись,

бок о бок лягут детеныши их,

и лев будет есть солому, как вол;

над норой ехидны дитя

будет играть,

и младенец руку прострет

в пещеру змеи.

(Ис 11:6–8; перевод С. Аверинцева)[318]

В сознании многих народов (начиная с шумеров) сложилась мечта о некоем «золотом веке», гармоничном и совершенном бытии. Но если у всех у них (например, у грека Гесиода) «золотой век» отнесен к безвозвратно утраченному прошлому, то иудейскому пророку он видится в будущем — как смысл и цель истории (в этом вновь проявляется кардинальное отличие библейского мироощущения). Кроме того, этот совершенный мир видится пророку Йешайаѓу не просто как безоблачное существование человека, но как торжество духовности, света, добра. И само сознание великого пророка уже было прорывом к этому совершенному миру: «И будет Господь знаем в Египте, и египтяне познают Господа в тот День… // И поразит Господь Египет, поразит и исцелит… // В тот День будет проложен путь из Египта в Ашшур, и ассирийцы придут в Египет, и египтяне — в Ашшур, и египтяне с ассирийцами будут служить Господу. // В тот День Йисраэль будет третьим Египту и Аш-шуру, благословением будут они среди земли, // Ибо благословил их Господь, сказав: благословен народ Мой — Египтяне, и дело рук Моих — Ашшур, и наследие Мое — Йисраэль» (Ис 19:21–25). Самое поразительное в этом фрагменте: злейшие враги еврейского народа и олицетворение язычества — Египет и Ассирия — введены еврейским пророком под сень Божьего благословения. За семь столетий до начала новой эры он утверждал неотвратимость прихода Царства Божия, в котором все — независимо от происхождения — будут равны перед Богом.

Второисаия (Девтероисаия) — по преимуществу пророк избавления и утешения. Глава 40-я, открывающая цикл пророчеств Второисаии, начинается знаменитыми словами, служившими утешением народу на протяжении всей его многострадальной истории: «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог ваш. // Говорите к сердцу Йерушалаима и возвещайте ему, что исполнен срок его, что прощена вина его, ибо принял он от руки Господа вдвое за все грехи свои» (Ис 40:1–2; перевод Д. Йосифона)[319]. Второисаия был, вероятно, одним из вавилонских пленников, который стал очевидцем гибели Вавилонии под ударами Персии и с радостью воспринял указ персидского царя Кира (в Танахе — Корэш) о дозволении иудеям вернуться в Иерусалим. И как раньше Исаия видел в Ашшуре орудие Божьего гнева, так Второисаия видит в Кире орудие избавления. Он ликует и призывает вернуться, в пустыне торить дорогу Господу, но и предостерегает о том, как труден этот путь, каких стоит духовных усилий, как легко призывающий Глас может стать Гласом вопиющего в пустыне: «Глас призывает: в пустыне очищайте дорогу для Господа, ровняйте в Араве путь Богу нашему. // Каждый дол поднимется, и каждая гора и холм понизятся, и станет крутизна равниною и горная цепь — долиной. // И явится Слава Господня, и увидит всякая плоть разом, что изрекли уста Господа» (Ис 40:3–5; перевод Д. Йосифона)[320]. Именно с этим фрагментом Второисаии связано знаменитое выражение «глас вопиющего в пустыне», вошедшее в христианскую традицию со значением «одинокий, никем не слышимый и не понимаемый голос». В иудейской традиции принята иная синтаксическая разбивка: пауза следует после выражения «глас призывает», или «глас призывающий» (настоящее время в иврите передается с помощью причастия), что придает всей фразе более оптимистистическое звучание. Показательно, что в Евангелиях цитируются эти строки из Книги Пророка Исаии — в устах Иоанна Крестителя, или Предтечи, провозглашающего приход Мессии, цитируются как подтверждение начинающегося осуществления древнего пророчества с пришествием Иисуса Христа (см. Матф 3:3; Мар 1:3; Лук 3:4–6).

Одно из самых художественно сильных и загадочных мест у Второисаии — текст, разбросанный в разных главах и условно именуемый «Песнь Раба Божьего» (или «Песнь Служителя Божьего»; в оригинале — эвед, что может быть переведено и как «раб», и как «работник», и как «слуга», и как «служитель»): Ис 42:1–4; 49:1–6; 50:4–9; 52:13–53:12. В этих стихах рисуется некий Избранник, Служитель Господа, который терпит унижения, гонения, страдания и сознательно приносит себя в жертву за грехи людей:

…Он взял на себя болезни наши,

и терпел страдания наши,

а мы считали, что он поражен,

и унижен, и наказан Богом.

И он изранен преступлениями нашими,

сокрушен грехами нашими,

кара за благополучие наше — на нем,

и его ранами мы исцеляемся.

Мы, как овцы, блуждали,

каждый дорогой своей,

но Господь возложил на него грехи наши.

(Ис 53:4–6)

Как агнца, Слугу Господня вели на заклание, но придет день, говорит пророк, когда он будет возвеличен и станет светочем (светом) для народов мира. Он послужит тому, чтобы народ Израиля вернулся на Святую Землю, был спасен, но также и тому, чтобы были спасены все народы земли:

Мало того, что ты будешь рабом Мне

для восстановления колен Йаакова

и для возвращения остатков Йисраэля,

но сделаю тебя светом для народов,

чтобы простерлось спасение Мое до краев земли.

(Ис 49:6)

Огромная экзегетическая литература посвящена интерпретации этого образа. И во множественности толкований вновь открывается великое качество библейского текста: порождать разные прочтения, не исчерпываясь до конца. Одни видят здесь аллегорию исторической судьбы еврейского народа, ибо о народе и его предназначении ведет речь пророк в предшествующем тексте. Другие считают, что это обобщенный образ пророка, посланника Божьего, которого не понимают и отвергают люди, который часто подвергается преследованиям. Христианская экзегеза увидела в образе Служителя Божьего прямое пророчество о жизни и смерти Иисуса Христа.

Творения Второисаии, как и пророчества Исаии, — одна из вершин поэзии на иврите. Исполненная огромной духовной силы, она стала не только неисчерпаемым источником веры и надежды, но и неиссякающим источником вдохновения как для новой поэзии на иврите (особенно для Х.Н. Бялика[321]), так и для разных поэтов мира.

Иеремия — поэт скорби и утешения

Если Йешайагу стал свидетелем гибели Северного царства и жил в предчувствии беды, которая постигнет Иудею, то другому великому пророку — Йирмейагу (Иеремии), имя которого означает «Да возвысит Господь!», пришлось пережить разорение Иудеи Навуходоносором, оплакать гибель Иерусалима. Он навсегда вошел в сознание еврейского народа и сознание других народов мира как великий поэт скорби:

Миновала жатва, и лето прошло,

а нам спасения нет!

Сокрушение дщери народа моего

сокрушает меня;

мрачен хожу,

ужас объял меня!..

Стала бы глава моя водой,

и глаза мои — родником слез!

Я оплакивал бы ночью и днем

убитых из народа моего.

(Иер 8:20–21; 9:1; перевод С. Аверинцева)[322]

Именно потому, что Иеремия стал олицетворением самой скорби, ему, согласно религиозной традиции, приписывается Книга Плача (в оригинале, в соответствии с первым словом, — Эйха — «Как…», или Кинот — «Плачи») — траурная поэма, написанная на разрушение Иерусалима. Книга читается в иудейском богослужении в скорбный день 9 Ава — день разрушения Первого и Второго Храма, день траура и поста.

А Иеремии предстояло стать не только тем, кто сострадает народу и оплакивает его беды, но и суровым обличителем народа, его противником-учителем. Ведь еще Тора определяла лжепророков как тех, кто беспрестанно льстит своему народу. Таких слишком много было во времена Иеремии. Для него же любовь к народу означала и ненависть ко всему, что делает народ недостойным перед лицом Бога. Он был, несомненно, человеком совершенно особого склада, личностью тончайшей душевной организации. Иеремия не похож на цельных, монолитных Амоса и Исаию. Он постоянно обуреваем сомнениями, в том числе и в себе самом, он мучается неразрешимыми вопросами. На фоне изрекаемых им от имени Господа страшных пророчеств, предсказаний о неисчислимых бедствиях, часто прорывается как бы его прежний, собственный голос, задыхающийся от боли, сострадания, тоски. Эту внутреннюю драму или даже трагедию пророка глубоко почувствовал и передал в стихотворении «Иеремия» Р.М. Рильке:

Был я нежен, словно стебель ранний,

Ты ж, неистовый, Ты своего

все ж добился, сердце мне изранив

и наполнив яростью его.

Рот мой — рана. Истины какие

вверил Ты младенческим устам?

Словно горлом кровь, годины злые

хлынули из них, и я устал

день за днем греметь о новых карах

ненасытной милость Твоей.

Голос этот дал Ты мне недаром —

но, смотри, унять его сумей

в час, когда в пустыне будет нищим

несть числа, и ни единый колос

не взойдет в юдоли слез и бед:

я хочу тогда свой прежний голос

услыхать на этом пепелище —

тот, что просто плакал с ранних лет.

(Перевод А. Карельского)

Йирмейаѓу бен Хилкийаѓу (сын Хилкии) родился ок. 645 г. до н. э. в маленьком левитском городке Анатот в семи километрах от Иерусалима. В Анатоте из поколения в поколение уже несколько столетий жили только левиты — люди из колена Леви, помогавшие священникам в Храме; к ним же относились и собственно священники. Йирмейаѓу принадлежал к династии Эвьятара (Авиафара), первосвященника времен Давида, отстраненного затем от служения в Храме царем Соломоном за то, что Эвьятар поддержал претензии Адонии, еще одного сына Давида, на власть. Отец будущего пророка был священником, но, так как это не обеспечивало необходимого материального положения, он возделывал землю и разводил овец. С детства Йирмейаѓу изучал священные тексты Торы и писания пророков. Быть может, он стал бы священником и навсегда остался в своем тихом городке. Но ему предстоял иной путь.

В годы правления неправедного царя Менашше (Манассии), когда Иеремия был еще ребенком, в Иудее распространились языческие культы из Ассирии. Но в 20-е годы Ассирия переживает кризис, все более слабеет под натиском египтян. Воспользовавшись этим, молодой царь Йошийаѓу (Иосия), о котором Танах говорит как о достойном преемнике Давида, восстанавливает власть над северной территорией страны и начинает религиозную реформу: были выброшены из двора Иерусалимского Храма все изваяния ассирийских богов, по всей стране были разрушены языческие алтари. Именно во время правления Иосии была канонизирована Книга Второзакония, сыгравшая такую важную роль в сохранении самосознания народа в эпоху Вавилонского пленения.

В самый разгар реформы Иосии, в 626 г. до н. э. был призван к пророческому служению совсем еще молодой (ему было не более двадцати) Йирмейаѓу. Он услышал голос, возвещавший, что ему, сыну Хилкийаѓу, еще до рождения предназначено было стать «пророком для народов» (Иер 1:5). Как некогда пророк Моше, Йирмейаѓу страшится предстоящего пути и пытается возражать Господу: «И сказал я: о Господи, мой Боже! Видишь, я не владею словом, потому что я молод. // И сказал мне Господь: не говори «я молод», ибо ко всем, к кому Я пошлю тебя, ты пойдешь и все, что Я повелю, скажешь. Не бойся их, ибо Я с тобою, чтобы спасать тебя, сказал Господь» (Иер 1:6–7). После этого уклониться от предназначенного было уже невозможно: «И простер Господь руку Свою, и коснулся уст моих, и сказал мне Господь: вот, Я вложил слова Мои в уста твои. // Смотри, Я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (Иер 1:9–10; СП).

Итак, пророк был призван Господом, чтобы искоренять зло, разрушать греховные деяния и помыслы, но и насаждать ростки нового сознания, созидать добро. При всем сочувствии к царю Иосии и уважении к его реформам, Иеремия прекрасно понимал, что многие «реформировались» и «перестроились» лишь внешне, что в народной среде живучи языческие суеверия, что предстоит очень долгая и упорная борьба за душу народа. И в этой борьбе он не должен бояться выступить против самого народа и оказаться «врагом» в его глазах: «И вот, Я поставил тебя ныне укрепленным городом и железным столбом и медною стеною на всей этой земле, против царей Иуды, против князей его, против священников его и против народа земли сей» (Иер 1:18; СП).

Пророк отправляется в Иерусалим и начинает говорить перед народом у ворот Храма. Молодого левита слушают с недоумением и все более возрастающим гневом, ибо у всех на устах пророчество Натана (Нафана) о вечной славе дома Давидова, а этот никому не известный пророк говорит о неминуемых страшных карах, которые постигнут Иудею. С особенным негодованием клеймит он вельмож, священников и служителей Храма за их показное благочестие, внутреннюю развращенность и равнодушие. Простой народ верит, что сушествование Храма и обряды, совершаемые в нем, явятся залогом спасения страны. Но спасение не в этом, а в очищении от грехов. Нужно полное покаяние: «Смой злое с сердца твоего, Иерусалим, чтобы спастись тебе: доколе будут гнездиться в тебе злочестивые мысли?» (Иер 4:14; СП). А если этого не произойдет, неминуемо полное разорение страны: «…все города будут оставлены, и не будет в них ни одного жителя» (Иер 4:29; СП). Предчувствуя эти страшные дни, он сам ужасается собственных пророчеств, и интонации суровой инвективы сменяются скорбными и проникновенными интонациями плача: «Утроба моя! утроба моя! скорблю во глубине сердца моего, волнуется во мне сердце мое, не могу молчать; ибо ты слышишь, душа моя, звук трубы, тревогу брани» (Иер 4:19; СП).

Выступления Иеремии вызвали крайнее раздражение, никто не хотел его слушать. Как никогда остро он ощущал свое горькое, неизбывное одиночество: «К кому мне говорить и кого увещевать, чтобы слушали? Вот, ухо у них необрезанное, и они не могут слушать; вот, слово Господне у них в посмеянии: оно неприятно им» (Иер 6:10; СП). Бескомпромиссность Иеремии вызвала ненависть к нему даже в его родном Анатоте, куда он вернулся после первой неудачной проповеди в Иерусалиме. В сущности, ему всю жизнь предстояло жить одиноким, непонятым, лишенным близких и семьи. Поэтому так часто срывается с его уст горькая жалоба: «Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею!» (Иер 15:10; СП). Он ощущал себя зрячим в стране слепых, и это причиняло ему страшную боль. Только один-единственный человек своей верностью возмещал всеобщее непонимание: писец Барух (Варух), тонкий и образованный человек. Он стал учеником и секретарем Иеремии, ему диктовал пророк свои речи, ему мы обязаны сохранением пророчеств.

В 609 г. до н. э., пытаясь остановить продвижение войск фараона Нехо через страну (Египет стремился восстановить контроль над сирийскими областями), в бою был смертельно ранен царь Иосия. Для пророка эта смерть была лишь звеном в цепи надвигающихся бедствий, хотя он горько оплакал гибель царя-реформатора. Преемником Иосии становится во всем покорный Египту царь Йеѓойаким (Иоаким), который был полной противоположностью отцу и любил только роскошь и развлечения. Главной его заботой была перестройка дворца, а не благо народа и тем более не состояние его души и веры. При нем начались гонения на пророков, осмеливавшихся говорить царю правду. Так, был казнен пророк Урия бен Шемайа, который, как и Иеремия, говорил о грядущей гибели Иерусалима. В этот тяжкий для страны момент Иеремия решает вернуться в Иерусалим, чтобы продолжить проповедь в народе.

Перед воротами Храма Иеремия вновь выступает со страстными, негодующими речами. Он доводит до логического предела основную мысль всех «письменных» пророков — о примате этического служения над культовыми предписаниями: «Ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве; // Но такую заповедь дал им: слушайтесь гласа Моего…» (Иер 7:22–23; СП). Иеремия одним из первых заговорил о том, что в истинном, достойном человека и живущем по Божьим законам мире не будет надобности во внешних атрибутах веры, даже таких, как Храм и Ковчег. Никто из пророков до этого не смел «посягать» на народные святыни. Проповедь Иеремии вызвала ярость, пророк подвергся заточению и побиению камнями. Вместе с тем непрерывно растет его авторитет. К нему прислушиваются, его боятся, и даже царь не решается расправиться с неугодным пророком, который в очередной раз выступил с прямым обличением Иоакима — таким резким, что оно ошеломило всех:

…твои глаза и сердце твое обращены лишь к корысти,

к пролитию крови невинной, к насилию и грабежу.

Поэтому так говорит Господь о Иеѓойакиме,

сыне Йошийаѓу, царе Иудейском:

не будут причитать по нем:

«Увы, брат мой! увы, брат мой!»,

не будут причитать по нем:

«Увы, государь! увы, владыка!»

Погребен он будет ослиным погребением,

поволокут его и бросят за ворота Йерушалаима.

(Иер 22:17–19)

Иеремия чудом остался в живых: вероятно, царя отвлекли новые заботы. В 605 г. до н. э. Вавилония одерживает победу над Ассирией. На престол вступает царь Навуходоносор, в котором пророк видит новое орудие Божьей кары. Он предсказывает полное завоевание Иудеи Навуходоносором, разрушение Иерусалима и Храма, диктует эти пророчества Баруху и поручает ему прочесть рукопись в Храме. Царь пожелал услышать пророчества, но, выслушав их, выхватил свиток у Баруха и бросил его в огонь, что вызвало всеобщее замешательство.

Напрасны были увещевания Иеремии о бесполезности сопротивления Вавилону: царь пошел на союз с Египтом, и в Иудее вспыхнуло восстание. Закончилось это взятием Иерусалима в 597 г. до н. э. и первой волной пленения. Пророк с горечью усмотрел в этих событиях первый этап осуществления своих пророчеств. Но вслед уводимым в плен (его самого вавилоняне оставили в городе, считая чуть ли не своим пособником), вслед бредущим в неизвестность Иеремия отправляет послание, полное мужества и суровой нежности. Нужно перенести испытание, выстоять, сохранить жизнь и веру. Поэтому — «стройте дома и живите в них, и разводите сады, и ешьте плоды их; // Берите жен и рождайте сыновей и дочерей…» (Иер 29:5–6; СП). Пророк определил срок пребывания на чужбине в 70 лет — символическое число, связанное у ближневосточных народов с представлением об историческом цикле.

Но и после взятия Иерусалима Иермийаѓу продолжал говорить о полном разрушении города. Цидкийаѓу (Седекия), последний царь из дома Давидова, советуется с пророком, но под давлением сановников не может принять его мнение о бесполезности дальнейшего сопротивления. На совещании делегатов стран — участниц антивавилонской коалиции, собравшихся в Иерусалиме, Иеремия появляется с ярмом на шее, представляя собой наглядную метафору (как некогда в жалком рубище и с веревкой на шее явился на городскую площадь пророк Исаия).

Когда воины Навуходоносора вновь осадили Иерусалим, Иеремия с новой силой агитирует за прекращение сопротивления. В самый тяжкий час он с горечью заявляет, что Сам Господь сражается за вавилонян. Затем, заподозренный в попытке перебежать в лагерь осаждавших, пророк был арестован и опущен в высохший колодец. Однако через некоторое время царь, опасаясь за жизнь Иеремии, приказал поднять его из ямы. Пророк был приведен в «дом стражи» (караульное помещение), где и оставался до падения Иерусалима. Страшнее физических страданий для Иермийаѓу была мысль о том, что его считают предателем. Вновь с необычайной остротой он чувствовал свою непонятость, покинутость, одиночество. Его горькие сетования напоминают жалобы Иова:

Проклят тот день, когда я родился!

День, когда родила меня мать, да не будет благословлен!

…Зачем вышел я из утробы?

Чтобы видеть муку и скорбь,

чтобы закончились дни мои в позоре?

(Иер 20:14; 18)

Больше всего пророка мучило сознание, что он не смог образумить народ, не смог отвратить беду от города. После убийства назначенного Навуходоносором наместника Гедальи (Годолии), в разгар вспыхнувшего восстания, часть беженцев ушла в Египет, уведя с собой Иеремию, хотя он уговаривал их остаться. Там, в Тафнэ (или Дафнэ), в восточной части египетской Дельты, прошли его последние дни и были записаны его последние пророчества. С горечью видел пророк: иудейская община на Элефантине все более усваивает культы языческих богов, соединяя их с почитанием Единого Бога. Он так и не смог ничему научить их. Все больше мысленный взор Иеремии сосредоточивался на вавилонских пленниках. Для них он пишет свою «Книгу Утешения», начатую еще в иерусалимской темнице.

«Книга Утешения» — так называют главы Книги Пророка Иеремии начиная с 30-й. Говоря о безусловной справедливости отношения Бога к Своему народу, пророк напоминает о нерушимости Завета между Господом и Его народом, о неотменимости данных Богом Обетований. Поэтому, когда кончится срок наказания, Господь заключит с Израилем новый Завет, законы которого будут начертаны не на Скрижалях, а в сердцах людей (Иер 31:31–33). Это пророчество Христианская Церковь относит к собственному возникновению, но очевидно, что пророк говорит о гораздо более отдаленных временах, о конце неправедной истории, когда преобразится весь мир. Тогда будет восстановлен Израиль и возрожден Иерусалим, в котором будет править потомок Давида — «отрасль праведная» (Иер 33:15). Пророк настаивает на том, что Сионский Завет с Давидом нерушим, как нерушимы законы мироздания, как нерушима смена дня и ночи: «Так говорит Господь: если можете разрушить Завет Мой о дне и завет Мой о ночи, чтобы день и ночь не приходили в свое время, // То может быть разрушен и завет Мой с рабом Моим Давидом…» (Иер 33:20–21; СП).

В этом обновленном мире не будут говорить: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах — оскомина» (Иер 31:29; СП), т. е. дети не будут наказываться за вину отцов, каждый будет нести личную ответственность перед Богом. Но зло будет искоренено, ибо все будут знать Господа — от мала до велика. Будущее избранного народа неотделимо от преображения всего мира, поэтому эсхатология Иеремии, как и эсхатология Исаии, носит универсальный характер: все народы придут к Единому Богу, и во главе всеобщего царства мира и добра будет стоять возрожденный Иерусалим.

Пророчества утешения пророка Иеремии проникнуты любовью и нежностью к своему народу. Некоторые образы этих пророчеств — например, праматерь Рахель, оплакивающая своих потерянных и загубленных детей, умоляющая Господа вернуть их когда-нибудь на родину, и обещание Господа выполнить ее просьбу (Иер 31:15–16) — стали в народе символами надежды на будущее. Осуществление грозных пророчеств Иеремии вселяло в народ на протяжении многих веков галута (изгнания) уверенность, что сбудутся и его пророчества утешения: «…так говорит Господь: как Я навел на народ сей все это великое зло, так наведу на них все благо, какое Я изрек о них» (Иер 32:42; СП). Так тот, кто всю жизнь спорил и ссорился со всею землей, разрушал и искоренял, выполнил и вторую часть своей великой миссии — «строить и насаждать».

Видение Славы Божьей: Книга Пророка Иезекииля

Среди тех, кто был уведен в 597 г. до н. э. в Вавилонский плен, находился молодой священник, служивший в Иерусалимском Храме, — Йехэзкэль (Иезекииль). В Иерусалиме он слушал проповеди Иеремии и нес в душе его слова. Именно Йехэзкэлю предстояло стать третьим великим пророком Израиля, вдохнуть новые силы в души изгнанников. Его задача была во многом труднее, чем у предыдущих пророков: помочь отчаявшимся сберечь веру, предостеречь сомневающихся от соблазнов богатого языческого мира. Несомненно, пленники были потрясены великолепием и мощью Вавилона, блеском языческих храмов и статуй богов, подавляющим величием башен-зиккуратов. Несомненно и то, что не все «сидели и плакали на реках Вавилонских», как говорится в знаменитом Псалме 137/136-м. Пленники не были рабами, как в Египте. Они работали на принудительных работах, но в остальное время жили свободно в отдельных кварталах, многие получали возможность обзавестись землей, заняться торговлей. Часть переселенцев стала врастать в новую культуру, часть же — лучшая, духовная часть — хранила верность Завету и еще острее ощущала необходимость в нем.

Сберечь иудейскую общину, поддержать в людях надежду — этот каждодневный труд берет на себя Йехэзкэль. Он живет в поселке Тель-Авив в окрестностях Ниппура, и ежевечерне в его доме собираются люди, чтобы вместе помолиться и послушать удивительные притчи пророка и рассказы о явленных ему чудесных видениях. Эти молитвенные собрания заполняли тот пробел, который возник из-за невозможности совершать в изгнании храмовое богослужение. Несомненно, Йехэзкэль стал духовным отцом и практическим создателем того, что впоследствии назовут греческим словом «синагога» («собрание») и что на иврите именуется трояко: бет ѓа-кнесет («дом собрания»), бет ѓа-тфилла («дом молитвы») и бет ѓа-мидраш («дом учения»). Таким Домом, объединяющим жизнь общины верующих, стал дом Йехэзкэля. И если торжественное храмовое богослужение послужило прообразом сакрального церковного действа в христианской традиции, то синагогальные собрания стали прототипом воскресной проповеди и общения верующих (в такой же степени значимым этот прообраз оказался и для мусульманской мечети).

Время проповеди Йехэзкэля — 593–571 гг. до н. э. Его книга, выдержанная в едином стилистическом ключе и обнаруживающая беспримерное творческое воображение, четко распадается на две части: пророчества о наказании Израиля за нарушение Завета (гл. 1–24) и пророчества о его будущем возрождении (гл. 25–48). Вся история его народа представляется пророку непрерывным нарушением Завета: Израиль допустил в свое сердце идолов, поступив тем самым хуже язычников (ведь те не заключали Завета с Богом и потому не могут нарушить его своей неверностью). Несчастья, обрушившиеся на Израиль, — наказание за порочность и беззаконие.

Божий суд справедлив и основан на оценке действий человека. Пророк Йехэзкэль еще в большей степени заостряет мысль пророка Иермийаѓу о личной ответственности каждого перед Богом: «…сын не понесет вины отца и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и остается, и беззаконие беззаконного при нем и остается» (Иез 18:20; СП). Но сумма прошлых добродетелей не может спасти, ибо Господу важен ежечасный труд нашей души. Поэтому покаявшийся искренне беззаконник, ступивший на стезю праведных дел, будет спасен. А согрешивший праведник погибнет. Но Господь не хочет смерти даже беззаконника: «Разве Я хочу смерти беззаконника? говорит Господь Бог. Не того ли, чтоб он обратился от путей своих и был жив?» (Иез 18:23; СП). Таким образом, покаяние принесет спасение. Бог будет судить каждого «по путям его», подчеркивает пророк и призывает народ к покаянию: «покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением» (Иез 18:30; СП).

Наказывая Свой народ, Господь не ставит цель уничтожить его, Он заинтересован в сохранении и возрождении Израиля: «Так говорит Господь Бог: хотя Я удалил их к народам и рассеял их по странам, но Я буду для них Святилищем Малым[323] в странах, куда пришли они. //…и созову Я вас из народов, и соберу Я вас из стран, в которых вы были рассеяны, и дам вам Землю Израиля» (Иез 11:16–17). И даже если весь народ не преобразится (пророк понимал, как невероятно труден и долог этот путь), Господь Сам возьмется извлечь «каменное сердце» народа и заменить его новым: «И дам Я им сердце единое, и дух новый вложу Я в них; и извлеку Я из плоти их сердце каменное, и дам Я им сердце из плоти…» (Иез 11:19).

От усилий каждого зависит судьба народа, и пророк обращается к душе и сознанию каждого. Он не столько оратор, народный трибун, как Исаия и Иеремия, сколько собеседник, пастырь, врачующий своих больных овец. Таким Пастырем предстает в книге Йехэзкэля и Сам Господь, обещающий исцелить своих больных и израненных овец (народ Божий) и собрать их вновь на пастбищах Земли Обетованной; при этом пророчество, как всегда, имеет и конкретно-исторический и более отдаленный — эсхатологический — смысл: «Ибо так говорит Господь Бог: вот, Я Сам отыщу овец Моих и осмотрю их. // Как пастух поверяет стадо свое в тот день, когда находится среди стада своего рассеянного, так Я пересмотрю овец Моих и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный. // И выведу их из народов и соберу их из стран, и приведу их в землю их и буду пасти их на горах Израилевых, при потоках и на всех обитаемых местах земли сей. //…Я буду пасти овец Моих и Я буду покоить их, говорит Господь Бог. // Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, а разжиревшую и буйную истреблю; буду пасти их по правде» (Иез 34:11; 15–16; СП).

И еще одна особенность выделяет Книгу Пророка Йехэзкэля из других пророческих книг: ее кульминационные моменты представляют собой таинственные, необычные видения, через которые пророк, живший в предельном напряжении душевных сил, пытался выразить тайну Божественного Откровения. Так рождается особый жанр пророчеств-видений, наполненных таинственными аллегориями и эзотерическими[324] символами и в то же время конкретно-чувственных и наглядных, почти кинематографичных, — жанр, который окажет огромное воздействие на апокалиптическую литературу[325], на средневековую христианскую литературу (жанр видений и мистерий), на европейскую литературу в целом (например, на «Божественную Комедию» Данте и «Потерянный Рай» Дж. Милтона).

Одно из самых знаменитых видений Йехэзкэля открывает его книгу (первая глава получила в европейской традиции условное название «Видение Иезекииля»). Необычное видение явилось священнику Йехэзкэлю, когда он находился на берегу реки Кевар (Ховар). Он был так потрясен увиденным, что долгое время не мог говорить и, вернувшись в поселок, вел себя странно: на кирпичах чертил план Иерусалима и возводил вокруг него земляной вал, стриг себе волосы и связывал руки, поедал отвратительный хлеб, замешенный на помете. Лишь через несколько дней он смог рассказать о том, что увидел: «И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, // А из средины его как бы свет пламени из средины огня…» (Иез 1:4–5; СП). Среди этого огня Йехэзкэлю явились четыре таинственных животных, каждое из которых имело четыре лица — человека, льва, тельца и орла, и четыре крыла, два из которых несли их тела, а два других, скрещиваясь над их головой, скрывали от взора нечто ослепительное, что они одновременно несли. «И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния» (Иез 1:14; СП). А возле этих животных — перед лицом каждого из них — Йехэзкэль увидел колеса с высокими и страшными ободьями, полными живых глаз. Колеса двигались вместе с животными во все стороны. Над головами животных пророк увидел «подобие свода, как вид изумительного кристалла» (Иез 1:22; СП), над сводом — подобие престола, «по виду как бы из камня сапфира» (Иез 1:26; СП), а над подобием престола — сияющее радугой подобие человека. Именно оттуда раздавался «глас Глаголющего» (Иез 2:1; СП). «Такое было видение подобия Славы Господней» (Иез 2:1; СП), — заключает пророк.

И до этого в текстах Танаха встречались подобные примеры призвания пророка в видении теофании. Но видение Йехэзкэля отличается нагнетанием крайне экзотических и эзотерических, трудно расшифровываемых образов-символов (впоследствии в иудейской традиции они признавались столь таинственными, что Талмуд воспретил их публичное истолкование, а из толкования видения Меркавы — Небесной Колесницы — в узком кругу посвященных рождается еврейская мистическая традиция, и прежде всего Каббала). И хотя по поводу «Видения Иезекииля» существует огромная экзегетическая и научно-популярная литература, вряд ли можно истолковать его сугубо рационально, тем более — однозначно. В четырех животных увидят символику пространственной структуры (четыре стороны света), в их ликах — атрибуты животных-царей (лев — сила, орел — небесное парение, человек — разумность, телец — жертвенность). Христианская экзегеза увидит в четырех ликах указание на четырех евангелистов: человек — Матфей, лев — Марк, телец — Лука, орел — Иоанн (впервые подобное толкование предложил раннехристианский писатель и экзегет Ориген, связав «лики» с началом каждого из четырех канонических Евангелий). Особенно врежется в память последующих поколений таинственный образ «многоочитых колес» — офаним — быть может, символ грозного всеведения Бога (впоследствии и в иудейской, и в христианской традиции офаним будут рассматриваться как особая разновидность ангелов).

Что же увидел Йехэзкэль? Он увидел Меркаву (Колесницу), находящуюся в вечном движении и символизирующую душу мироздания, — видение Славы Господней. Облекая свое видение в зримые формы, доступные слушающим и читающим, пророк постоянно оговаривается, что это лишь «подобия», всего лишь приближения к тому, что он действительно увидел и что невозможно выразить. Перед этим таинственным видением исчезло все суетное, остался лишь Голос: «…сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым…» (Иез 2:3; СП). Йехэзкэль видит развернутый перед ним свиток, на котором написано: «плач, и стон, и горе» (Иез 2:10; СП) и слышит указание: «…съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву» (Иез 3:1; СП). Так, напитав себя Словом Божьим (поедание свитка — зримая метафора этого), пророк идет к народу, чтобы поведать ему о страшных наказаниях и грядущем избавлении. И странная пантомима, разыгрываемая пророком, символизировала гибель Иерусалима, которая еще не свершилась.

О другом своем видении пророк рассказывает в главах 8–11-й. Он беседовал в своем доме с людьми, когда внезапно на него «сошла рука Господа»: «И увидел я: вот подобие мужа, как бы огненное, и от чресл его и ниже — огонь, и от чресл его и выше — как бы сияние, как бы свет пламени» (Иез 8:2; СП). Этот огненный вестник, подняв пророка за волосы, переносит его в Иерусалим, к воротам Храма. Перед ним предстает душа оскверненного города, по которому проходят неумолимые губители, посланные Славой Господней, беспощадно уничтожая грешников. Зрелище это так страшно, что сердце пророка не выдерживает: «Господи Боже! неужели Ты хочешь до конца истребить остаток Израиля?» (Иез 11:13; СП). И в ответ пророк слышит то, что рождает надежду: «Я соберу вас из народов, и возвращу вас из земель, в которые вы рассеяны; и дам вам землю Израилеву» (Иез 11:17; СП).

И после разрушения Иерусалима, новой волны Вавилонского пленения пророк продолжает поддерживать в народе надежду. Пророчество о грядущем восстановлении Израиля принимает у Йехэзкэля форму видения сухих костей, срастающихся, покрывающихся плотью и возрождающихся к жизни. Господь выводит пророка в поле, усеянное мертвыми костями, и тот видит, как по его собственному слову, вдохновленному Богом, эти кости приходят в движение, сближаются, покрываются плотью и кожей. «И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии — весь дом Израилев. Вот, они говорят: «иссохли кости наши, и погибла надежда наша: мы оторваны от корня». // Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву» (Иез 37:11–12; СП).

Пророчества Йехэзкэля обнаруживают беспримерную для древней литературы душевную напряженность и исключительное творческое воображение. Символика его видений лежит у истоков иудеохристианской ангелологии и апокалиптики, а также у истоков Каббалы — еврейской мистической философии, оказавшей значительное влияние на христианскую мистическую философию (например, на итальянского гуманиста Пико делла Мирандолу, на немецкого мыслителя XVII в. Я. Бёме и др.).

В Книге Пророка Йехэзкэля сказано: «И говори им слова Мои, будут ли они слушать, или не будут, ибо они упрямы» (Иез 2:7; СП). Даже не рассчитывая на скорое понимание, пророки несли свое слово народу. Они закалили его, позволили выстоять. Но и вне контекста исторической судьбы еврейского народа пророки остаются живыми собеседниками человечества, пробуждая совесть, заставляя задуматься об ответственности за наш путь в мире.