3. Вопросы, которые не принято задавать вслух

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

3. Вопросы, которые не принято задавать вслух

Важнейшие вопросы, которые на протяжении всей нашей жизни как бы плавают в смутном тумане, способны в одночасье принять четкие формы. Визит Ричарда послужил для меня такого рода катализатором. Его беды — развал семьи, проблемы со здоровьем, неудавшийся роман, ускользнувшая работа — едва ли можно отнести к подлинным несчастьям, но в ту ночь у полыхавшего костра он облек в драматическую форму сомнения, которые преследуют каждого из нас. Думает ли о Нас Бог? А если да, то почему Он не спустится на землю и Не приведет в порядок все, что вышло из–под контроля? Почему хотя бы отчасти не поправит наши дела?

Ричард, охваченный болью и гневом, не систематизировал свои сомнения, он чувствовал себя преданным и не облекал свои ощущения в богословский вопрос. Однако обдумывая наш разговор, я все время возвращался мыслью к тем трем насущным вопросам о Боге, которые проступали сквозь его смятение чувств. Чем дольше я размышлял над проблемой, тем яснее понимал: эти вопросы таятся в душе каждого из нас. Большинство людей не осмеливается задать их вслух, считая их как минимум невежливыми, а как максимум кощунственными.

Справедлив ли Бог? Ричард хотел следовать Богу, но его жизнь разваливалась на части. Как осмыслить свои несчастья в свете библейских посулов счастья и благополучия? А сколько людей преспокойно отрицают существование Бога — и процветают? Эта жалоба знакома нам еще из Книги Иова и Псалтиря, но для многих она по–прежнему остается препятствием на пути к вере.

Почему Бог молчит? Трижды в наиболее критические моменты учебы, выбора карьеры, романа Ричард просил Бога дать ему четкие указания. Каждый раз ему казалось, что он угадал волю Бога, но всякий раз выбор приводил его к поражению. «Разве отец поступает так с детьми? — повторял Ричард. — Неужели Ему нравится смотреть, как я разбиваю себе нос? Меня учили, что Бог любит меня, что следуя Его замыслу, я обрету счастье. Так что же Он не откроет мне Свой замысел?»

Почему Бог прячется от нас? Этот вопрос терзал Ричарда острее, чем остальные. Бог обязан как–то проявлять Себя. Это казалось Ричарду необходимым бoroсловским минимумом, уровнем, ниже которого вера невозможна. «Как я могу поддерживать отношения с Тем, в Чьем существовании не уверен?» Однако складывается впечатление, что Бог намеренно прячется даже от тех, кто Его взыскует. После того как Бог не откликнулся на всенощное бдение Ричарда, молодой человек, так сказать, «махнул рукой» на Бога.

Вскоре я отправился в деловую поездку в Южную Америку, и там мне вновь пришлось столкнуться с теми же тремя вопросами. В Перу пилот помог мне добраться до маленькой деревушки индейцев племени шипибо. Гидроплан опустился на воду, подплыл к берегу реки, пилот вывел меня по тропинке через джунгли на «главную улицу» деревни — грязную дорогу, по краям которой стояла дюжина свайных хижин, покрытых пальмовыми листьями. Мой проводник показал мне церковь, построенную сорок лет тому назад и привлекавшую множество прихожан. Он же показал мне гранитный памятник чуть в стороне от «главной дороги» и поведал историю о молодом миссионере, участвовавшем в создании этой церкви.

Когда полугодовалый сын миссионера умер от острого амебиаза, молодой проповедник, по–видимому, впал в отчаяние[1]. Он собственноручно вытесал памятник из камня и посадил у могилы сына дерево. Ежедневно, в самую жару, когда все укрывались в тени, миссионер спускался к реке и приносил воду, чтобы полить саженец. Он стоял над могилой, заслоняя ее своей тенью, словно пытаясь защитить от раскаленного тропического солнца. Порой он плакал, порой молился или просто стоял, глядя в пустоту. Жена, прихожане–индейцы, коллеги — все пытались как–то утешить его, но это никому не удалось.

Наконец миссионер и сам заболел. Он бредил, у него тоже начался понос. Его отправили на самолете в Лиму, доктора осмотрели его, но не нашли ни амеб, ни других возбудителей болезни. Испробовали различные лекарственные средства, но помочь ему не смогли. Миссионеру поставили диагноз «психогенная дизентерия» и отправили вместе с женой обратно в Штаты.

Стоя возле крошащегося гранитного памятника, на который местные женщины ставили теперь кувшины, возвращаясь с реки, я попытался представить себя на месте молодого миссионера. О чем он молился под полуденным солнцем? И вновь всплыли три вопроса Ричарда. Проводник сказал мне, что миссионер терзался от несправедливости произошедшего. Малыш ничем не провинился. Отец привез с собой семью, чтобы служить Богу в диких джунглях — и вот награда? Он молился, чтобы Бог знамением подтвердил Свое присутствие, молился хотя бы о слове утешения, но не получил его. Усомнившись в сочувствии Бога, миссионер дошел в своем страдании и сострадании к ребенку до полнейшего истощения.

Полагаю, атеисты не испытывают разочарования в Боге. Они ничего не ждут и ничего не получают. Но человек, доверивший свою жизнь Богу, подсознательно ждет чего–то в ответ. Неужели его ожидания напрасны?

Долгое время я не встречался с Ричардом. Я постоянно молился о нем, но мне не удавалось с ним связаться. Он отключил телефон. Ходили слухи, что он куда–то уехал. Издатель прислал мне экземпляр его книги, и я поставил ее на полку в качестве грозного предупреждения о том, как опасно писать на богословские темы.

Три года спустя я случайно столкнулся с Ричардом в отдаленном районе Чикаго. Он хорошо выглядел, немного прибавил в весе, отрастил волосы и не имел уже такого сурового и загнанного вида. Он обрадовался встрече, и мы решили вместе пообедать.

— В тот раз, когда я пришел к вам, мне было совсем плохо, — с улыбкой признался он за столиком мексиканского ресторанчика. — Теперь у меня все в порядке.

Он получил хорошую работу и давно забыл о неудавшемся романе. Вскоре мы заговорили о Боге, и тут стало ясно, что Ричард еще не вполне оправился. Его рана зарубцевалась, но уродливый шрам цинизма остался. Он по–прежнему сердился на Бога.

Официантка принесла нам кофе. Ричард обхватил чашку обеими руками и уставился на темную, исходившую паром поверхность.

— Теперь, когда я оглядываюсь на то безумное время, я начинаю понимать, что произошло, — заговорил он. — Я мог бы точно указать день и час, когда усомнился в существовании Бога. Это было вовсе не в ту ночь в Уитгоне, когда я молился до рассвета, — и Ричард пересказал мне эпизод, произошедшей вскоре после его обращения в христианство.

— С самого начала мне не нравилось, что от меня требуют слепой веры. Слепая вера — словно черная дыра, в ней исчезает любое искреннее недоумение. Я спрашивал своего наставника о проблеме боли, а он тут же начинал распространяться насчет веры. «Надо верить в Бога, даже если сейчас вера противоречит вашим чувствам. Чувства последуют за верой». Я делал вид, что так оно и есть, но чувства никак не хотели согласиться с верой. Я же послушно воспроизводил все внешние выражения веры.

Уже тогда я искал надежные свидетельства существования Бога. Именно они мне были нужны, а не вера. Однажды я нашел доказательство — где бы вы думали? — в телевизионной передаче. Я тупо перебирал кнопки телевизионного пульта и наткнулся на богослужение целительницы Кэтрин Кульман. Она выводила на сцену одного человека за другим. И каждый рассказывал потрясающую историю о чудесном исцелении. Рак, больное сердце, паралич — чуть ли не вся медицинская энциклопедия прошла перед нами.

Я смотрел передачу Кэтрин Кульман и сомнения таяли во мне. Наконец–то я обрел нечто надежное, осязаемое! Кэтрин попросила спеть ее любимый гимн: «Он прикоснулся ко мне». Именно это мне и требовалось: прикосновение, личное прикосновение Бога. Кэтрин обещала мне это, и я жадно потянулся к ней.

Через три недели Кэтрин Кульман выступала в соседнем штате. Я прогулял занятия, ехал полдня, чтобы попасть на одно из ее собраний. Она создавала прямо–таки чарующую атмосферу в зале: тихо играла органная музыка, слышались бормотания молившихся прихожан, некоторые молились на языках, то и дело кто–нибудь вскакивал с возгласом: «Я исцелился!»

На меня произвел особое впечатление один мужчина из Милуоки. На собрание его принесли на носилках. Когда он поднялся на сцену — сам, без посторонней помощи — мы буквально взвыли от восторга. Он сказал, что он врач — это тоже произвело на меня сильное впечатление. У него неоперабельный рак легких. Специалисты полагали, что ему осталось жить не более полугода, но сегодня Бог исцелил его. Он встал на ноги впервые за много месяцев. Он прекрасно себя чувствует. Хвала Богу!

Я записал его имя. С собрания я летел как на крыльях. Никогда раньше моя вера не была столь крепкой, непоколебимой. Моя жажда была удовлетворена. Люди, поднимавшиеся на сцену, стали для меня доказательством присутствия живого Бога. Бог совершал зримые чудеса для них, и, конечно же, сделает что–нибудь замечательное и для меня.

Мне хотелось пообщаться с врачом, который исцелился от рака. Ровно неделю спустя я позвонил в справочную Милуоки и раздобыл его телефон. Я набрал номер, подошла какая–то женщина.

— Можно мне поговорить с доктором С.? — начал я.

Молчание. Потом она спросила:

— Кто вы?

«Почему она спрашивает? Наверное, отсеивает звонки пациентов», — подумал я, назвался, рассказал, как я восхищаюсь доктором С. и как стремлюсь после того собрания встретиться с ним. Я сказал, что чудо произвело на меня огромное впечатление.

Снова долгая пауза, а потом тусклым голосом женщина ответила:

— Мой… муж… умер, — она еле выговаривала слова. Сказала так и тут же повесила трубку.

Не могу вам передать, как на меня это подействовало! Я был опустошен. Спотыкаясь, я вышел в другую комнату. Там сидела моя сестра.

— Ричард, что случилось? — воскликнула она. — Ты заболел?

Нет, я не заболел, но я не мог объяснить ей, что произошло. Я заплакал. Мама и сестра расспрашивали меня, но что я мог им сказать? Мне было почудилось, что моя жизнь приобрела ясную цель, что я достиг полной уверенности — и вот, один телефонный звонок, и все рухнуло. Пламя веры ярко пылало всего лишь одну ослепительную неделю, а потом, словно звезда рухнула на землю — наступила тьма.

Ричард уставился в чашку с остывшим кофе. В ресторане играла жестяная, слишком громкая музыка.

— Я не понимаю, — признался я. — Это произошло задолго до того, как вы отправились в Уиттон, получили степень магистра богословия, написали книгу.

— Да, но тогда–то все и началось, — перебил он. — Все прочее — Уиттон, книге об Иове, кружок изучения Библии — все это были лишь попытки опровергнуть истину, которую я понял после того телефонного звонка. Там наверху никого нет, Филип. А если Бог и существует, Он просто играет с нами. Почему бы Ему не перестать играть и не открыться нам?

Вскоре Ричард сменил тему, и мы завершили обед, поделившись событиями последних трех лет. Ричард твердил, что он счастлив. Может быть, он повторял это слишком часто, но он и впрямь казался более довольным жизнью.

За десертом Ричард вернулся к той нашей беседе, состоявшейся три года назад.

— Наверное, вы приняли меня за сумасшедшего — ворвался к вам и вывалил на вас историю всей своей жизни, а мы ведь впервые тогда увиделись лицом к лицу.

— Вовсе нет, — возразил я. — Как ни странно, я никак не могу отделаться от того нашего разговора. Ваши претензии к Богу помогли мне лучше осознать мои собственные сомнения.

Я рассказал Ричарду о трех главных вопросах. Изложив их, я уточнил, соответствуют ли они требованиям Ричарда к Богу.

— Мое сомнение более эмоционального свойства. Мне казалось, что меня обманули, бросили, словно Бог вел меня за Собой лишь для того, чтобы столкнуть потом с обрыва. Но вообще–то вы правы: именно этими тремя проблемами и вызвано мое негодование. Бог был несправедлив, Он прятался от меня, и Он всегда молчал. Да–да, точно, в этом все дело! — подтвердил он.

— Но почему же Бог не хочет ответить на эти вопросы? — возвысив голос, Ричард жестикулировал словно политик или проповедник. Хорошо хоть, люди уже расходились из ресторана. — Если бы только Бог ответил на них — ответил хотя бы на один вопрос, — если б Он хоть раз заговорил с нами так внятно, чтобы каждый услышал, я бы уверовал в Него. Весь мир принял бы Его. Почему Он не хочет говорить с нами?