2. Воздержание (К стр. 33)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

2. Воздержание (К стр. 33)

Всестороннее самоограничение является основанием христианского подвига. Обратившись к древнему Уставу свт. Василия Великого, мы встречаем следующие положения: «Намеревающимся жить благочестно необходим закон воздержания. Сие видно, во-первых, из того, что Апостол причисляет воздержание к плодам духовным (Гал. 5:23), потом из того, что Апостол воздержанию приписывает успех в непорочности служения… Да и умерщвление и порабощение плоти ничем не производится так успешно, как воздержанием… Не пользует безумному сладость, по Соломонову слову (Притч. 19:10)… И первое преслушание случилось с человеком от невоздержности. Все же святые имеют свидетельство о своем воздержании. Вся жизнь святых и блаженных людей, пример Самого Господа в пришествие Его во плоти, научают нас воздержанию… Воздержание есть истребление греха, отчуждение от страстей, умерщвление тела даже до самых естественных ощущений и пожеланий — начало духовной жизни; оно предуготовляет вечные блага»{9}.

Слово о духовных плодах, возрастающих на почве самоограничения, звучит и из уст современных проповедников. К примеру, протоиерей Артемий Владимиров говорит о том, что воздержание «в широком смысле есть отчуждение сердца от всего мирского, посечение всех уз, которые привязывают нас к этому миру. Воздержание, усвоенное христианином, делает его подлинным странником, который не задерживается в этом мире, но спешит в „области заочны“, то есть, сопрягаясь молитвой с Господом, Становится единым духом с Господом. Разумное воздержание, отрешая нас от мирских привязанностей, дает познать наше подлинное небесное сокровище, которое есть Господь Иисус Христос и молитва к Нему»{10}.

Рассматривая тему воздержания, можно обратиться к аскетическим поучениям владыки Петра (Екатериновского), указующего нам «Путь ко спасению»[10]. Автор, в частности, рассуждает: «Добродетель воздержания или целомудрия относится к образованию сердца. Сердце — способность чувствующая — ощущает все перемены, происходящие в нашей душе и теле, и впечатления внешних предметов… В настоящем греховном состоянии сердце наше, по влечению инстинктивных потребностей, увлекается больше к наслаждению чувственными удовольствиями… Потому от непозволительных удовольствий надобно совершенно воздерживаться, и позволенными — пользоваться умеренно, с благоразумной осторожностью, только по требованию крайней нужды, без пристрастия… Целомудрие — целое, здравое, нерастленное состояние сердца, или живость и нравственная чистота чувствований… Если мудрование разума цело, здраво, согласно с законом Божиим, не испорчено страстями, то и сердце, руководимое таким разумом, бывает здорово… Теплота, живость сердца есть свойство больше психологическое. Важнее его нравственное качество — чистота сердца[11], которая состоит в том, что сердце не привлекается, не услаждается ничем плотским, греховным, радуется только о истине, добре, святости, о Боге… Но чистота сердца — дело не легкое и не скоро приобретается. Как главный враг ее — сладострастие, то воздержание от удовольствий сладострастия и всего того, что ведет к нему, есть лучшее средство к приобретению чистоты. Более строгие подвижники для приобретения чистоты сердца воздерживаются даже и от позволенных удовольствий».

Среди прочих наставлений о воздержании епископ Петр касается вопросов меры и качества ночного сна. Речь здесь идет «о всяком христианском подвижнике», без особенного разделения на монашествующих и мирян: «В этом роде самоумерщвления надобно быть осторожным, чтобы не переступить за пределы, поставленные природой. Нарушение ее уставов никогда не остается без наказания; ибо от чрезмерного лишения сна силы тела крайне истощаются, бодрость духа упадает и мы становимся почти не способны к совершению дневных дел. Слишком короткий сон недостаточен для отдохновения мозга и нервов, для укрепления тела… Человек невыспавшийся чувствует слабость, вялость и не способен к новым занятиям: понятия его бывают смешаны, чувствования тягостны, движения утомительны; он ничем не доволен, сердит и угрюм, потому что его мозг и нервы находятся еще в раздражении. Но продолжительный и частый сон производит слабость и бездействие мозга… Сонливцы имеют тупой рассудок, слабую память, вялое, мертвое воображение, тупые чувства… Продолжительное отдохновение или бездействие обленивают и расслабляют тело и все его действия… Продолжительность сна изменяется по возрасту, полу, темпераменту, по роду занятий, времени года и климату, — потому и нельзя назначить одно всем общее правило. Вообще, взрослым в умеренном климате полезнее ложиться в 9–10 часов вечера и пробуждаться в 4–6 часов утра, с восходом солнца, как общего пробудителя всей природы. Советуют спать не меньше 6-ти и не более 7-ми часов в сутки, а в старости и 5 часов сна достаточно. Впрочем, всякий по собственному опыту должен уразумевать, сколько нужно спать…

Святые подвижники… замечали, что от многого сна ум дебелеет, умножаются суетные помыслы, усиливается похоть и наводится печаль. По словам св. Лествичника, бдение очищает ум, а долгий сон ожесточает душу. Бодрый инок — враг блуда, а сонливый друг ему. Бдение есть погашение плотских разжжений, избавление от сновидений. Излишество сна приносит забвение, а бдение очищает память.

Человек, как существо, состоящее из души и тела, живет и действует под влиянием двух миров, видимого и невидимого… Отсюда открывается необходимость обратить внимание на духовное бодрствование во время сна, как на одно из средств против врагов духовных, неусыпно бодрствующих для нашей погибели… Чтобы наше духовное бодрствование во время сна было тверже, постояннее, необходимо не только перед отходом ко сну, но и в продолжение всей жизни охранять свою память и воображение от нечистых помыслов и образов… Такое стремление нашей души во время сна будет совершаться без деятельного участия нашей свободы, но, несмотря на это… низведет на нее осенение благодати Божией и содействие св. Ангела Хранителя, охраняющего и укрепляющего во время сна. Св. Лествичник говорит: „Иногда восстаем мы от сна чисты и мирны, и это бывает тайным благодеянием, которое мы получаем от св. Ангелов, особенно когда мы уснули со многой молитвой и трезвением… Душа, которая днем непрестанно поучается слову Божию, обыкновенно и во сне упражняется в том же; ибо сие второе бывает истинным воздаянием за первое делание, для отгнания духов и лукавых мечтаний“ („Лествица“ 15:68, 20:20)… Потому-то св. отцы-подвижники, понимая важность и необходимость духовного бодрствования во время сна, перед отходом ко сну и сами усердно молились… и нас научили»{11}.

Относительно меры сна можно добавить, что, например, прп. Серафим Саровский велел дивеевским монахиням спать по шесть часов ночью и еще по часу днем после обеда. В то же время, имеется множество удивительных примеров сурового воздержания от сна, и не только среди афонского иночества, но и в миру. Так, праведный Иоанн Кронштадтский, при его сверхъестественной загруженности, спал всего лишь по три–четыре часа в сутки{12}, а архиепископ Иоанн Шанхайский (Максимович)[12] после принятия монашества не ложился в постель все сорок лет, вплоть до своей кончины{13}. Нужно ли пояснять, что все сугубые подвиги бдения, когда подвижники почти не спят, являются даром благодати или осуществляются под благодатным руководством. Особая мера воздержания от сна недостижима одними человеческими силами, без того, чтобы не дана была свыше благодать бдения, а самонадеянные попытки насилия над природой оканчиваются трагически — дерзкий самовольщик, оказавшись в прельщении, сам себя предает на растерзание бесам. Остается напомнить, что порой чрезвычайные, поразительные по внешнему впечатлению подвиги могут производиться силой демонской. Свт. Игнатий описывает такого лжечудотворца — некоего «старца», который в прельщенном состоянии мог стоять на горящих углях и читать молитву «Отче наш».

Воздержанность наших далеких предков была поистине необыкновенна, но их мера подвига, за редким исключением, уже недоступна в наш век. Об уставных правилах древних отцов узнаем от Пахомия Великого — основателя общежительного иночества в IV веке. Устав прп. Пахомия, составленный «по предначертанию св. Ангела», являет «совершенство и неподражаемую строгость дисциплины египтян», суровостью превосходя уставы Палестины и Месопотамии. Свт. Василий Великий, посетив обители Египта во времена их расцвета, увидел там «идеальный образ иночествования, не как особое что от христианства, а как полнейшее и точнейшее его осуществление, или как истинный образ жизни о Христе Иисусе».

Устав прп. Пахомия предписывал, чтобы «в полночь пробуждал их [иноков] недельный [будильщик] на ночное молитвословие, после которого они уже не давали себе спать… Ангел заповедал: „Спать братия не должны лежа, но пусть устроят себе седалища и спят на них сидя… Кроме рогожи, на это седалище отнюдь не должно постилать что-либо…“ Ангел повелел также: „На ночь братия должны оставаться в льняных левитонах и препоясанные; и без милоти не должны они спать…“ Если случится кому проснуться прежде времени вставания, правило говорит ему: „Пусть молится; и если чувствует жажду, а настает день поста, пусть воздержится и не пьет“». Стол иноков был скуден: «Его составляли хлеб с солью, некоторые овощи и одно варево. Если бы и все предлагаемое употреблять, и то не можно бы дойти до пресыщения; но братия и при этом лишали себя всякого довольства. Иные и в трапезу приходили с тем только, чтобы скрыть свое воздержание, и, вкусив немного чего-либо или от всего предлагаемого понемногу, тем ограничивались. Многие имели правилом есть только хлеб с солью… Иные вкушали чрез день и два… Кто бывал в саду и, проходя мимо дерев, нападал на упавший плод, тот не мог его есть, а должен был положить у корня древа… Телу не давалось никакого послабления… и водою обмывать запрещалось, разве только в крайнем изнеможении. Нельзя было также разводить огня особо от общего, какая бы потребность погреться ни чувствовалась».

Устроитель монастырей и составитель общежительного Устава свт. Василий Великий уделяет особое внимание благоразумной мере воздержания и составляет специальные правила против неумеренного пощения. Для тех, кто при общем строгом посте, желая подвизаться паче иных, держал пост сугубый, Устав гласит: «Надобно ли позволять кому-нибудь в братстве, по собственной воле, поститься или бодрствовать больше других?… Что касается до особного пощения, какое держат иные строже братий, то правила, хотя не запрещают его, если позволяет настоятель, но смотрят на него неблаговолительно… Все, что ни делает кто-нибудь по собственной своей воле, есть собственность делающего; но сие чуждо богочестия. Желать большего в сравнении с другими, даже и в самом хорошем, есть страсть состязания, происходящая от тщеславия… Воздержание состоит не в одном удалении от яств, ничего по себе не значащих, следствием которого бывает осуждаемое Апостолом непощадение тела (Кол. 2, 23), но в совершенном отречении от собственных своих произволений»{14}.

Надо сказать, что и в нынешнее время встречается очень суровая уставная жизнь, о чем, например, свидетельствует иеромонах Ириней, насельник святогорской обители Каракалл: «Расскажу, какое правило в тех афонских общежитиях, которые находятся под опекой духовных чад старца Иосифа Пещерника [Исихаста]. Таких монастырей на Афоне пять. День по-византийски начинается вечерней. После службы следует ужин и повечерие, а затем монахи отдыхают. Зимой это бывает приблизительно с 7 до 9 часов вечера. Потом встают на келейную молитву. И каждый в своей келье творит Иисусову молитву 4 часа подряд. В 2 часа ночи начинается служба в церкви: полунощница, часы, утреня и литургия. Затем следует что-то вроде обеда и монахи по кельям отдыхают 2 часа подряд. А потом весь день, до вечерней службы, проводят на послушаниях. Как видите, монахи спят 4 часа в день, и даже меньше, кушают 2 раза, по понедельникам, средам и пятницам — строгий пост. На молитве (церковной и келейной) проводят каждый день около 10 часов»{15}.

Чудеса воздержания праведников не раз явлены в XX веке. Необычайна умеренность в пище и сне иных отшельников и пустынников. Вот лишь один из таких примеров — наш соотечественник старец Тихон Калягрский[13]. Живя в пещере, «питался он только сухарями, и то раз в три дня, а нередко и раз в неделю, по ночам клал более шестисот земных поклонов… Уже будучи глубоким старцем, он запасался на Рождественский пост одной-единственной редькой и, когда чистил ее, то не выбрасывал кожурки, а сушил на веревке. В дни больших праздников, когда разрешалось вкушать рыбу, он наливал в консервную банку воды, подогревал ее и в горячую воду несколько раз опускал высушенную кожурку. Затем добавлял щепотку риса и таким образом приготовлял себе „рыбный“ суп. И когда вкушал его, осуждал себя за великое окаянство, что, живя в пустыне, позволяет себе рыбный суп! Кожурку от редьки он снова подвешивал и использовал для следующего праздника». Воспитанник старца, ныне сам известный старец Паисий Афонский, рассказывает, как перед кончиной отец Тихон, завещая ему свою келью, «говорил: „Вот видишь, я имею для тебя здесь провизии на целых три года“, — и показал на лежащие у него консервы: шесть легких коробочек с сардинами и четыре других коробочки с кальмарами, которые принес ему давным-давно кто-то из посетителей и которые так и остались у него нетронутыми… Для меня этих консервов хватило бы только на неделю»{16}.

Традиции древних в наш век продолжают богоизбранные уединенники, о чем свидетельствует в своей книге «Современные старцы Горы Афон» архимандрит Херувим. Старец Даниил из Катонакии так встречает вновь прибывшего послушника: «Чадо мое, здесь у нас еда бывает лишь один раз в день, и то без масла… Большую часть ночи мы молимся. Спим мало, днем должны трудиться, чтобы иметь хлеб… Здесь у нас нет источника. [Дождевую] воду, которая собирается в наших емкостях, необходимо использовать с величайшей бережливостью. Среди этих скал невозможно устроить сад, потому мы и не едим ни фруктов, ни овощей… А вместо свежего хлеба у нас сухари… У нас не бывает ни молока, ни сыра, ни яиц. Даже на Пасху». В каливах Керасии также круглый год не употребляли яиц, рыбы, растительного масла. «Вместо пасхальных яиц они отваривали картофель, красили в красный цвет и этими картофелинами христосовались». Еще одна особенность этой жизни — не мыться и даже не умываться, не стричься и даже не расчесывать волос. Старец Каллиник Исихаст, тела которого не касалась вода, говорил: «Здесь мы моемся только слезами и потом». Он очень хорошо понимал, — добавляет автор, — значение физических лишений. Он знал по Лествичнику и по опыту своему, что «усохшая плоть не дает вместилища бесам».

Так жили и старец Неофит Хаджи-Георгит, и старец Игнатий Катонакский, и другие отцы. Многие жили в пещерах, многие даже зимой не имели печки. В келье старца Игнатия «была обычная кровать. Но вместо того, чтобы ложиться на нее, он стоял, удерживаемый веревками, привязанными к крючкам шкафа, борясь со сном». Старец Савва обычно бодрствовал ночами, «жертвуя сном ради молитвы. Всегда стоял прямо и неподвижно, как столп непоколебимый, держа в руке четки с тремястами узлов… Когда немощная плоть ослабевала, готовая рухнуть и сдаться сну, он поддерживал ее ремнями, пропуская их под мышки, ремнями, привязанными к веревкам, свисавшим с потолка кельи. Этот способ был придуман более других возлюбившими Бога, чтобы не прекращать бодрствование, пребывая в молитвенном стоянии». О пути подвига старец Кодрат из Каракалла сказал так: «Монах — это тот, кто хочет спать и не спит, кто хочет есть и не ест, кто хочет пить и не пьет. Монаха отличает постоянное смирение плоти»{17}.

Сверхъестественный образ жизни древних подвижников описывает архиепископ Никон (Рождественский; †1919): «Раскроем бесценное сокровище назидания — жития святых Божиих… Вот преподобный Иларион принимает пищу иногда чрез три, иногда чрез четыре дня. Преподобный Савва вкушает чрез пять дней, а Симеон Дивногорец, еще в самом нежном детском возрасте, шести лет от роду, уже постится[14] по семи дней. Во всю жизнь потом он держится правила: вкушать чрез три дня, иногда чрез семь, иногда же чрез десять. Преподобный Ор вкушал раз в неделю, так же постился и преподобный Макарий Александрийский в святые четыредесятницы. Иоанн Постник, патриарх Константинопольский, во все время своего святительства, в продолжение всей недели не имел стола и только в воскресенье вкушал немного огородных овощей. Преподобный Паисий пять дней в неделю постился, а в субботу и воскресенье подкреплял себя скудною пищей. Потом к одной неделе приложил он и другую и вкушал уже чрез две недели. Преподобный Петр Афонский постился сперва две недели, а после постоянно вкушал чрез сорок дней пищу, которую приносил ему Ангел Божий. Преподобные Виссарион и Симеон юродивый часто проводили без пищи целую неделю, а иногда и сорок дней. Симеон столпник сначала вкушал в неделю раз, потом, желая приучить себя к строжайшему посту, заключился в тесной келье на сорок дней, и хотя у него был хлеб и вода, однако он не прикоснулся к ним. С тех пор он постоянно проводил св. четыредесятницу без пищи и питья…

Множество других подвижников всю жизнь свою проводили в изумительных подвигах поста. А когда принимали пищу, то надобно еще сказать, что это была за пища. Это были смоквы и финики, разные огородные овощи, самым простым образом приготовленные, без всяких приправ, разве только с солью, очень редко — с маслом… Вкушали они вареные зерна пшеницы, ячменя и чечевицы, что у них называлось сочивом. Те, которые жили в монастырях или близ оных, питались, конечно, и хлебом, преимущественно сухарями, которыми запасались на несколько дней, месяцев и даже лет; но многие и хлеба не вкушали.

Преподобный Марк Фраческий, 95 лет не видевший лица человеческого, открывался посетившему его Серапиону, что голод принуждал его иногда наполнять чрево землею и пить морскую воду. Пустынники, обыкновенно, питались дикими растениями, корнями разных трав, мхом, дубовой корой. Они смотрели на пищу как на лекарство… Многие из наших киево-печерских затворников питались, обыкновенно, одною просфорою… Святые постники целые ночи выстаивали на молитве с земными поклонами, весь день проходил у них в тяжелой работе, они переносили и нестерпимый летний зной, и зимнюю стужу, спали час-два в сутки на голой земле, а иные и вовсе не ложились, а только дремали, сидя или стоя».

Какое же влияние могло оказать столь беспощадное воздержание на здоровье этих людей? Не пагубно ли подобное отношение к своему организму? Ответом служат данные о продолжительности жизни святых: «Симеон столпник стоял на столпе 80 лет, а всего жил 103 года; Кириак отшельник жил 109 лет; Алипий Столпник — 118; Иоанн Молчальник — 104; Антоний и Феодосий Великие — по 105; Павел Фивейский — 113; Павел Комельский — 112; Анин — 110; Макарий Александрийский — 100. Марк Фраческий только в пустыне провел 95 лет, не считая того, сколько жил в миру. И другие многие жили по 100 лет, а до 90 — большая часть»{18}.

Заблуждения, связанные с чрезмерной заботой о телесном здравии, вынужден был в свое время разъяснять прп. Паисий Молдавский (Величковский). В письме к собратьям он истолковывает мотивы воздержания от мясной пищи: «После потопа Господь по слабости человеческой допустил ядение мяса, но порядок монашеской жизни соответствует жизни в раю, где не было ядения мяса. И хотя в начале монашеской жизни бывали по местам отступления от этого порядка, особенно в больших городах, но святой Савва Освященный утвердил неядение мяса. И таков стал общий порядок во всех странах. Поэтому нельзя ссылаться на то, что неядение мяса есть только местный обычай. И это не может быть предоставлено произволу каждого. И несправедливо, что воздержание от мяса вредит здоровью»{19}.

Отцу Иоанну Кронштадтскому тоже приходилось увещевать не в меру озабоченных нуждами плоти: «Удивительная вещь: сколько мы ни хлопочем о своем здоровье, как ни бережем себя, каких самых здоровых и приятных кушаньев ни едим, каких здоровых напитков ни пьем, сколько ни отгуливаемся на свежем воздухе, а все в конце концов выходит то, что подвергаемся болезням и тлению. Святые же, презиравшие плоть, умерщвлявшие ее беспрестанным воздержанием и постом, лежанием на голой земле, бдением, трудами, молитвою непрестанною, обессмертили и душу, и плоть свою; наши тела, много питаемые и сластопитаемые, издают смрад по смерти, а иногда и при жизни, а их тела благоухают и цветут, как при жизни, так и по смерти. Удивительное дело: мы, созидая, разрушаем свое тело, а они, разрушая, созидали… Братья мои! Поймите задачу, цель своей жизни. Мы должны умерщвлять многострастное тело, или страсти плотские, чрез воздержание, труд, молитву»{20}.

А в дневнике своем отец Иоанн записывал: «Чем более держишь себя в постели поутру или днем, тем более хладеет сердце к Богу и молитве, к духовной жизни; то же бывает, когда человек кушает и пьет с наслаждением более надлежащего. Плоть всегда нужно держать в узде, в повиновении духу… Как легко бывает на душе, когда желудок пуст»{21}.

Подлинное воздержание подвижника не ограничивается лишениями в пище и сне. «Воздержание есть принадлежность всех добродетелей; почему подвизающийся должен от всего воздерживаться (1 Кор. 9:25)», — свидетельствует Блаженный Диадох.

В наставлениях преподобного старца Парфения Киевского[15] читаем: «Царствие Божие нудится, и нуждницы восхищают его. Это насилие не ограничивается одним воздержанием от страстей и пищи, но простирается на все внутренние и внешние действия и движения наши. Делай все вопреки хотению плоти: хочется лечь покойнее — принудь себя на противное; хочется облокотиться сидя — воздержись; и так во всем… Для приятия Святого Духа необходимо изнурить плоть; даждь плоть и приими Дух». Но при этом «не изыскивай особенных путей; не налагай на себя особенных подвигов; а как придется, как пошлет Господь силу, так только непрестанно и нещадно нудь себя на все благое»{22}.

Епископ Петр (Екатериновский) для охранения внешних чувств, без чего невозможно провождать жизнь духовную, повелевает «не рассеивать взоров по сторонам, без нужды не смотреть ни на какие предметы, особенно на соблазнительные, ходить с потупленным взором; на предметы, представляющиеся неизбежно, смотреть без страсти, без помысла, видя не видеть и как можно скорее пресекать… Это и значит: Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его (Мф. 5:29), то есть прерви опасное видение». С необходимостью потребно и слух хранить, и прочие чувства: «Худая речь, хотя не тотчас возбуждает страсть в сердце, однако же оставляет в душе семена, которые, долго оставаясь, со временем возрастут и принесут горькие плоды. Также надобно опасаться и гармонических звуков, изнеживающих душу и увлекающих от пустой забавы слуха к греховным удовольствиям сердца или раздражающих чувства и возбуждающих страсти… Надобно внушать такую предосторожность, чтобы и собственного тела не осязали с небрежностью». А неудовлетворенность простотой пищи не только тем опасна, что «легко порабощает чревоугодию», но тем, что лакомство неизбежно «притупляет остроту ума в разумении небесных предметов, подавляет расположение к молитве, изнеживает, расслабляет тело, обыкновенно располагает его к бездеятельности, к чувственному увеселению и разжигает похоть».

Более того, продолжает владыка Петр, «воздержание должно простираться на самый дух — на отсечение желания даже духовных утешений, сердечных услаждений, которые строгие подвижники называют духовным прелюбодейством, когда кто слишком жаждет их, из-за них только хочет заниматься делами благочестия, служить Богу, а не для угождения Ему»{23}.

«Должно наблюдать за зрением и всегда смотреть вниз для охранения себя от развлечения и от сетей врага»{24}, — советует свт. Игнатий, и назидает: «Проводящему внимательную жизнь не должно смотреть ни на что пристально, и не слушать ничего с особенным тщанием, но видеть как бы не видя, и слышать мимоходно, чтобы память и сила внимания были всегда свободными, чуждыми впечатлений мира, способными и готовыми к приятию впечатлений Божественных».

Характерный пример истинного воздержания встречаем в лице Глинского подвижника старца Архиппа[16]. Отец Архипп «был крайне воздержан в зрении. На женщин он вовсе не смотрел, в их присутствии взор обращал на другие предметы или вниз. Если необходимость заставляла сидеть с женщиной, он садился далеко, голову опускал и отвечал на вопросы собеседницы, не обращая к ней лица своего. Однажды в монастыре, после литургии, в храме подошла к нему женщина и стала что-то спрашивать. Старец не только, по обыкновению, опустил глаза, но и закрыл их рясой и, ответив коротко, выбежал из храма». Другой раз, узнав что в гостином доме присутствует приезжая барыня, «старец закрыл лицо полой подрясника и побежал» оттуда прочь, «споткнулся, упал, поднялся и опять побежал, показывая пример, как инокам надо быть осторожными в обращении с другим полом»{25}.

Не менее поучительный пример являет греческий старец Яков Эвбейский[17], подвижник, с предельной строгостью хранивший чистоту зрения, хорошо понимавший, насколько от этого зависит совершенство его молитвы. «Чтобы показать трезвение старца о сохранении чистоты своего сердца, — пишет его биограф, — достаточно сообщить, что при крещении множества детишек в окрестном районе он никогда не видел в продолжение всего Таинства обнаженного тела их». Сам старец о себе говорит: «Всех крестил с закрытыми глазами; и пострижение волос, и помазание святым миром совершал с закрытыми глазами. Предостерегался, чтобы не запечатлелось в моей памяти голое тело, даже и младенческое»{26}.

О значении подвига всестороннего воздержания и самоотречения не единожды говорит в своих наставлениях Игумения Арсения (Себрякова)[18]. Выдающаяся подвижница, она постоянно обращается к этой теме и в устных поучениях, и в письмах к единомышленникам: «В чем же должен состоять подвиг и какая цель его? Подвиг должен состоять в отрезвлении тела от сонливости, от лености, чтоб оно бодро стояло на службах церковных, на келейных молитвословиях. В отрезвлении души от уныния, ума — от помыслов суетных, сердца — от чувств страстных, чтоб всецело внутренний человек предстоял пред Господом. Это-то и есть цель всех подвигов… Воздержание от пищи учит нас воздержанию от помыслов и чувствований страстных. Воздержание есть первый шаг во всех добродетелях. Господь Иисус Христос говорит: Возлюби врагов своих, то есть злословящих тебя и укоряющих. Как же это сделать? Он злословит тебя в лицо, не можешь же ты вдруг возлюбить его сейчас. Во-первых, воздержись, чтобы не ответить тебе тоже бранью. Далее воздержи свой помысл от дурной мысли об этом человеке и так дальше. Значит, первый шаг к любви — воздержание. Оно же приводит и к помощи Божией. А помощь Божия тогда сделается для тебя необходимой, когда ты станешь на воздержание от чего бы то ни было. Тут ты увидишь, что твоих собственных сил слишком мало, что тебе необходима помощь Божия, и станешь просить ее всем существом своим…

Нужно приучать себя к подвигам. Пост противится чувству вкуса, потому что этим чувством повреждается сердечная чистота, восстают плотские страсти, отяжелевает ум от вкуса, и много других страстей от этого же чувства. Против чувства осязания нужно противопоставлять: грубую на себе носить одежду, твердую постель иметь для сна, поклоны совершать, все то отвергать, что нежит тело, — этим затворяется окно чувства осязания. Когда научимся держать глаза, тогда не будем впадать так часто в осуждение, сохранимся от соблазна на ближних, от зависти. Зрение — такое чувство, которое приносит в сердце много греха и дурных чувствований. Тогда душа сама поймет, какой ей нужен подвиг для обуздания своих страстей, когда будет беречь свои внешние чувства — эти окна души, которыми входит в сердце грех».

Размышляя о воздержании, о самоотречении подвижника, мать Арсения задается вопросом: «Отречься от себя? Но что такое я? Себя познать как следует, увидать всю нечистоту своей души, всю ее страстность, всю немощь — вот в чем заключается задача всей жизни для тех, кто искал спасения». Однако истинное самоотречение доступно лишь при наличии правильной цели, и цель эта — высока. Этому учил своих учеников Сам Господь: «Он учил их отречению от всего, от себя главным образом, даже до отвержения души своей. Это отречение необходимо нужно, потому что в душе нашей так много нечистоты, страстей, противных духу Христову, что без отречения от них невозможно общение со Христом. Это отречение от себя возможно только тогда, когда есть цель, для которой мы можем отрекаться от себя, отвергать свои страсти. Цель эта — любовь к ближнему. Чтобы исполнить долг любви к ближнему, необходимо оставить себя, отречься от души своей. Любовь эту Господь указал, и словом и примером, как проходить. Он учил прощать врагам, иметь милосердие к немощным, не осуждать грешных, жертвовать собою для пользы ближних. Эту заповедь о любви к ближним невозможно исполнить без отречения от пристрастий к земным благам. Можно отречься от себя, можно все уступить ближнему только тогда, когда будем искать вечной жизни, когда будем стремиться возлюбить единое вечное, неизменное Благо, единое полное Совершенство — Бога»{27}.

В кратком виде учение о воздержании излагается в трудах прп. Никодима Святогорца[19]. Святой отец указывает две причины порабощенности ума чувственными похотениями. Первая и главная — грехопадение Адама, вследствие чего все существо человека пронизано страстностью. Вторая заключается в том, что человек во все детские годы, по несовершенству разума, не способен руководить чувствами. Примерно до 15-летнего возраста чувства всецело управляют развивающимся умом: «глаза привыкают пристрастно смотреть на красоту телесную, уши услаждаются приятной мелодией, нос привыкает обонять сладость ароматов, язык и уста стремятся к изысканным кушаниям, кожа привыкает к осязанию мягких и приятных для тела одежд. И как после этого убедить человека, что не в этом состоит истинная радость, что это не духовное услаждение, а плотское, животное?» Ум, с детства воспитанный под властью чувств, «оказывается скованным, как железными оковами, этими пятью чувствами. Ум страдает оттого, что, будучи сотворенным царем над телом, стал рабом ему, и все же волей-неволей склоняется к услаждению чувств». Но и это еще не все: «сам сатана, который является господином всех телесных похотений, щекочет и ум, и сердце, и все чувства».

Миновав детский возраст, ум обретает зрелость и «узнает из Священного Писания и от святых отцов, что есть иное, сродное ему — не плотское, а духовное — наслаждение». Ум нормального человека не может мириться с создавшимся положением: «он, будучи боголюбивым по природе, не вынесет того, что чувства тела, в котором он обитает, порабощены страстями, что и сам он порабощен и из господина и царя стал рабом и пленником». Ум теперь всей своей силой, при содействии благодати Божией, стремится искоренить многолетние привычки, избавиться от тирании страстей. Каким же образом возможно освободить чувства и подчинить их уму? «Когда какой-нибудь царь хочет без труда захватить город, окруженный стенами, он лишает его жителей всех источников питания и через это вынуждает их сдаться. Подобное средство использует и ум в борьбе с чувствами: он урезает понемногу у каждого из них привычные им похотения». Необходимо «овладеть своими пятью чувствами, предоставляя им только потребное для телесных нужд и отсекая все лишнее и приводящее к услаждению».

Начиная брань, «необходимо пресечь воззрение глаз на красоту телесную, приводящую душу к неподобающей страсти… Услышь, что говорит Иов: Завет положих очима моима, да не помышлю на девицу (Иов. 31:1). К соблюдению зрения приложи все свое внимание, поскольку это чувство подобно вору: скоро захватывает ум, так что во мгновение ока от страстного взгляда запечатлевается в памяти образ кумира, им услаждается душа и его вожделевает сердце, — и человек грешит, как сказал о том Господь: всяк, иже воззрит на жену ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем (Мф. 5:28)… Всеми признана та истина, что от воззрения рождается похотение и наоборот: где не было воззрения, там и не возникает похотения, как о том пишет Сирах: Блуд женский в возвышении очес (Сир. 26:11)… Блюди же тщательно глаза твои, поскольку идолы зрения глубже, чем идолы, возникающие от действия других чувств, запечатлеваются в памяти, что мы и по опыту знаем: образы, запечатленные в воображении от других чувств, легче изглаживаются, а образы зрительные остаются в течение продолжительного времени, так что и со многими трудами мы не в состоянии бываем от них избавиться: если мы бодрствуем, они не перестают нападать на нас, а если спим, являются нам в сновидениях, и так мы с ними вместе и стареем, и умираем».

На примере из «Отечника» можно понять, «как опасно оставить блуждать глаза свои», как надобно хранить зрение, ибо чрез него «входят во множестве разбойники и овладевают душой твоей». Как сказывается, «однажды авва Исидор отправился в Александрию, чтобы повидаться с патриархом Феофилом, а когда он вернулся, собрались отцы скита и спросили: „Как мир, авва? Что делают люди?“ А он ответил: „Я не видел человеческого лица, кроме лица патриарха, ибо принудил себя не смотреть на людей“. И все подивились его воздержанию»[20].

Надлежит также хранить и слух. «По известной легенде, Одиссей заткнул уши воском, чтобы не слышать сладких песен сирен и не погибнуть… Потому и Ксенократ учил юношей носить затычки в ушах, чтобы сохранять свой слух от развращенных и неподобных бесед… Чувство вкуса хотя и является четвертым в перечне физиологов, но по силе влияния на человека есть первейшее среди других… Согласно св. Григорию Синаиту, существует три степени удовлетворения голода: воздержание — когда после еды остается еще чувство голода; доволь — когда не испытываешь голода; и сытость — когда отягощаешься немного… Свт. Василий Великий советует юным не только не насыщаться вдоволь, но и не есть досыта… Сохраняя гортань от многоядения, храни ее и от осуждения, срамословия и празднословия, помня, что за каждое праздное слово мы дадим ответ на Страшном Суде (Мф. 12:36)… Блюдись также и от смеха… как уготовляющего вечный плач, и возлюби плач — как виновника нескончаемой радости». Не забывай и о том, что «осязание побуждает нас носить мягкие и шикарные одежды… искать и мягких постелей, что разнеживает тело, удлиняет сон и разжигает похоть… Блюди все свои чувства, поскольку они подобны дверцам, через которые в душу входит или смерть, или жизнь».

Что особенно важно: «Живущие в миру среди соблазнов должны иметь большее внимание к себе, чем отшельники, для которых их уединение служит стеной, ограждающей от неприличных сцен, от пошлых разговоров и всякой другой скверны, так что отшельники подобны сражающимся из укрытий, а ты сражаешься с врагом в открытую, лицом к лицу, и пули летят со всех сторон, — везде ты встречаешь поводы ко греху… Поскольку ты находишься у пропасти, то, как только по небрежности расслабишь одно из своих чувств, близок ты к погибели, а потому изо всех сил блюди их… Всякое зло и страсть входят в душу посредством чувств. И если не хранить чувств, то невозможно уничтожить страсти».

От начала «ум был создан простым и безо?бразным по образу и подобию (Быт. 1:26) Простого и Безо?бразного его Творца. Так что в противоположность внешним мудрецам, которые обучают свой ум разным идеям и знаниям о природе и человеке, вся борьба и забота подвижников состоит в освобождении своего ума от всяких образов, форм и идей, какие в нем запечатлелись, так чтобы ум стал безобразным и через эту свою простоту соединился с Богом и вернулся в свое первое младенческое состояние, о котором говорит Господь: Аще не обратитеся и будете яко дети, не внидете в Царство Небесное (Мф. 18:3)».

Наша способность воображения — это своего рода экран, на котором воспроизводится все, что мы видели, слышали, чувствовали, осязали, все впечатления всех пяти чувств. Потому насколько важно хранить внешние чувства от страстных впечатлений, настолько же «нужно беречь и внутреннее чувство, то есть воображение, не позволяя ему представлять ни страстные образы, какие видели глаза, ни неуместные слова, слышанные нами, ни благоухание, какое обоняли, ни изысканные блюда, которые вкушали уста, ни страстные прикосновения, какие испытывало осязание, поскольку что пользы сохранять внешние чувства и не сохранять воображение… производящее то же смятение в душе?

Кроме того, изо всех сил нашей души именно к воображению диавол имеет особенную близость, используя его для прельщения человека… Он через воображение прельстил Адама, так что он представил себя равным Богу, а до грехопадения человеческий ум не имел воображения. Но не только Адам, а вообще все люди, которые когда-либо впадали в грех или прелесть, прельщались воображением… Не пугайся и не страшись мерзких образов воображения, но презирай их и пренебрегай ими, как пустым местом. Они ложны, беспочвенны… Когда ты привыкнешь пренебрегать воображением, то силен будешь пренебречь и самими теми вещами, какие рисовало оно».

И наконец, надлежит узнать, как беречь сердце, которое есть вместилище души. «Сердце является вышеестественным центром, поскольку вышеестественную благодать Божию, даруемую нам во святом Крещении, мы приемлем в сердце, чему находим подтверждение во Святом Писании… Потому необходимо хранить и ум, и сердце. Освободив свой ум от всех внешних вещей посредством хранения чувств и воображения, нужно вернуть его в сердце свое и непрестанно поучаться в Иисусовой молитве… Плодом этого делания будет то, что ум со временем привыкнет пребывать в сердце, возненавидит чувственные похоти и представления и перестанет сочетаться с лукавыми и злыми мыслями… Плодом молитвы является и очищение естества, и чистоте подаваемая сверхъестественная благодать Святого Духа… Соломон заповедует: Всяцем хранением блюди твое сердце (Притч. 4:23), ведь сердце является центром всех чувств и сил души, и невозможно очистить сердце, не очистив всех чувств. Если осквернится одно из чувств или одна из сил души, то эта скверна попадет в сердце, а из сердца осквернение пройдет во все другие чувства. Но посредством умной молитвы очистится от пепла скверных страстей твое сердце, которое имеет скрытой в себе искру благодати Божией, так что ты узришь и тот огонь, который Господь пришел принести на землю сердца… Тогда твой ум просветится светом премудрости и рассуждения, и таким образом посредством этого умного делания весь твой внутренний человек воссоздастся в храм Святого Духа: сердце — как алтарь и престол; ум — как священник; желание и расположение — как жертва; как благовоние же — из сердца возносимая к Богу молитва»{28}.