ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ: СОБРАНИЕ БОГОВ

Высшая власть в месопотамской вселенной принадлежала собранию богов. В случае необходимости боги собирались вместе в Ниппуре в углу переднего двора Экура (храма Энлиля в Ниппуре), называвшемся Ub?su-ukkinna, и, перед тем как приступить к делу, обыкновенно подкреплялись яствами и напитками. Председательствовал в собрании бог неба Ан. Боги связывали себя клятвой выполнять все принятые ими решения; затем обсуждались различные предложения и ставились на голосование; боги выражали свое согласие возгласом heam («да будет!»). Решения собрания излагались в окончательной форме группой из семи «богов указов», а исполнение возлагалось, как правило, на Энлиля.

Дела, которыми занималось собрание, принадлежали к двум основным разновидностям: это был и суд, выносящий приговор злоумышленникам (богам или смертным), и верховный орган власти, который избирал и смещал должностных лиц — например царей. Два примера функционирования собрания в качестве суда — это изгнание Энлиля, когда тот в молодости совершил насилие над Нинлиль[122], и обвинение Кингу в подстрекательстве к мятежу (в эпосе «Энума элиш»). В «Энума элиш» собрание избрало царем Мардука, а множество царственных гимнов периода Исина и Ларсы[123] указывают на участие собрания богов в избрании земного правителя. Власть собрания свергать правителей, бессмертных или смертных, выразительно раскрыта в великом «Плаче об Уре», в котором богиня Ура, Нингаль, рассказывает о том, как она страдала от сознания надвигающейся гибели:

Когда я сокрушалась о дне испытания,

о дне испытания, мне сужденном,

возложенном на меня, вся в слезах,

о дне испытания, мне сужденном,

возложенном на меня, всю в слезах, на меня, царицу.

Хотя я трепетала перед этим днем,

этим днем испытания, мне сужденным,

возложенным на меня, вся в слезах,

этим жестоким днем, мне сужденным, —

я не могла бежать от его неотвратимости[124].

И вот — мне открылось: нет счастливых дней в моем царствовании,

нет счастливых дней в моем царствовании.

Хотя я трепетала перед этой ночью,

этой ночью горького плача, мне сужденной,

я не могла бежать от ее неотвратимости.

Ужас гибели, насылаемый словно потоп,

был тягостен мне,

и вот — ночью на ложе моем,

ночью на ложе моем не было снов

даровано мне.

И вот — на ложе моем забвенье,

на ложе моем забвенье не было мне даровано.

Раз (эта) горькая участь

моей стране была суждена, —

как корова к завязнувшему в трясине теленку,

даже если бы пришла я помочь ему выбраться,

я не могла бы вытащить мой народ

из трясины[125].

Раз (эта) горькая боль

была суждена моему городу,

даже если бы я, словно птица, расправила крылья —

и, (словно птица), полетела к моему городу,

все равно мой город был бы разрушен

до основания,

все равно Ур лежал бы в руинах.

Раз этот день испытания занес надо мной длань —

даже если бы я, плача, вскрикнула:

— Вернись, о день испытания,

(вернись) к (себе) в пустыню! —

этот день испытания

все равно двинулся бы на меня напролом

Богиня, не в силах принудить себя оставить обреченный город, тщетно ищет заступничества у Ана и Энлиля. Затем, в отчаянии, она делает последнюю попытку поколебать все божественное собрание:

И тогда на собрание,

где толпа еще не собралась,

в то время как Ануннаки[126], обязанные (принять решение),

еще рассаживались по местам,

я пришла, волоча ноги,

и протянула руки, проливая слезы перед Аном.

Так я плакалась перед Энлилем:

«Пусть не будет мой город разрушен!» —

обратилась я к ним.

«Пусть Ур не будет разрушен!» — обратилась я к ним.

«Пусть не будут убиты его жители!» —

обратилась я к ним.

Но Ан не прислушался к моим словам,

и Энлиль ответом: «Хорошо, да будет так!»

не успокоил мне сердце.

(И вот) они отдал и распоряжение

разрушить город;

(и вот) они отдали приказание,

чтобы Ур был разрушен, —

и, как повелела судьба,

чтобы были убиты жители[127].

Город обречен, и исполнение чудовищного приговора поручено Энлилю. Пользуясь обычными определениями, можно было бы рассказать о случившемся, насколько нам это известно, следующим образом: дикие жители гор с Востока — эламиты и народ «су» — наводнили Шумер, осадили Ур и, когда жители наконец сдали город, безжалостно разграбили его и сожгли. Однако обыденные термины были бы совершенно неадекватны для передачи того, что думали о происшедшем сами шумеры. В космическом плане Ур уничтожила разрушительная сущность Энлиля, нашедшая выражение в стихийном бедствии. Дикие орды с гор были всего лишь случайной формой, в которую облеклась эта сущность; реальностью был ураган, насланный Энлилем:

Энлиль вызвал бурю.

Скорбью народ охвачен.

Плодородия ветры отнял он у страны.

Скорбью народ охвачен.

Добрые ветры отнял он у Шумера.

Скорбью народ охвачен.

Выслал злобные ветры.

Скорбью народ охвачен.

Вверил их Кингалуде, сторожу бурь.

Вызвал он бурю, иссушающую землю.

Скорбью народ охвачен.

Вызвал он ветры, несущие гибель.

Скорбью народ охвачен.

Энлиль — избрав Гибила[128] себе в помощники —

вызвал (мощный) ураган с небес —

скорбью народ охвачен.

(Слепящий) ураган, завывающий в небесах, —

скорбью народ охвачен —

ураган, иссушающий землю, ревущий в небе, —

скорбью народ охвачен —

Пожары зажег он — предвестия бури —

скорбью народ охвачен.

И зажег по сторонам свирепых ветров

испепеляющий жар пустыни.

Этот огонь обжигал, как пламенный жар полудня[129].

Город и разрушен именно этим ураганом:

Буря, насланная Энлилем во гневе,

буря, губительная для страны,

накрыла Ур как покрывалом,

занавесила его как пологом тканым[130].

Когда ураган пронесся, все кончено:

В тот день, когда буря покинула город,

город лежал в руинах.

Отец-Нанна, город остался в развалинах! —

скорбью народ охвачен.

В тот день буря страну покинула —

скорбью народ охвачен.

(Трупы) людей, не глиняные черепки,

усеяли подходы.

Стены зияли;

высокие ворота, дороги

были покрыты мертвыми.

На широких улицах,

где собирались (когда-то) толпы на праздник,

лежали они грудами.

На всех улицах и проездах лежали тела,

на открытых лужайках, где танцующие толпились,

грудами люди лежали.

Кровь страны заполнила все ее поры,

как металл отливку;

тела растаяли — будто масло на солнце[131].

Так решило собрание богов, и решение было исполнено.

Рассматривая последствия, к которым привело господство метафоры правителя, мы отмечали, что радикально изменился взгляд на само земное существование. Прежний мир, в котором все происходило более или менее само по себе, а боги были «интранзитивными» силами, уступил место упорядоченному, осмысленному универсуму, деятельно управляемому богами. Сами же боги расширили круг своих забот далеко за пределы того, что мы называем природой: в обществе они стали блюстителями законности и нравственности, в области политики за ними оставалось предрешение побед и поражений. Боги стали править историей и творить ее.

Как с этой новой точки зрения объясняются исторические катастрофы такого масштаба, как падение Ура? Находятся ли у жертв грехи и проступки, за которые они заслужили подобную участь? По всей вероятности, нет. Проблема вины со стороны Ура поднимается в другом пространном плаче, в котором бог города, Нанна/Суэн, взывает к своему отцу Энлилю от имени города:

О мой отец, меня породивший!

Что тебе сделал мой город?

Почему ты от него отвернулся?

О Энлиль! Что тебе сделал мой город?

Почему ты от него отвернулся?

Корабль с первинками не приносит больше

первинков отцу, меня породившему,

не приходит больше в Ниппур к Энлилю

с твоим хлебом и снедью!

.......................................................

О мой отец, меня породивший! Вновь прими в руки

мой город, спаси от запустенья!

О Энлиль! Прими вновь в руки мой город,

спаси от запустенья!

Прими вновь в руки мой (храм) Экишнугаль,

спаси от запустенья!

Пусть слава твоя восстанет в Уре!

Пусть народ твой умножится в Уре:

пусть жизнь Шумера,

что был разрушен,

для тебя возродится![132]

Энлиль в своем ответе не находит за Уром никакой вины; но просто указывает на факт постоянных бурных перемен и на то, что боги вовсе не гарантировали долговечности сущего:

Энлиль ответил своему сыну Суэну:

«Сердце опустошенного города плачет,

тростник (для флейты) печали растет там,

его сердце плачет;

тростник (для флейты) печали растет там,

жители его проводят день свой в плаче.

О благородный Нанна, о себе (позаботься),

что получишь ты в обмен на слезы?

Нельзя опровергнуть суд,

приговор, вынесенный собраньем,

повеленья Ана и Энлиля

никогда еще не менялись.

Уру в самом деле даровали царственность —

но вечный срок ему не был дарован.

С незапамятных дней, когда страна впервые возникла,

и до нынешних дней

видел ли кто-нибудь окончание божественного служения?

Царственность города, срок его службы,

вырваны с корнем. Он должен скорбеть.

(Ты), мой Нанна, не сокрушайся!

Оставь свой город!»[133]

В действительности, таким образом, справедливость (вернее, человеческая справедливость) пасует перед абсолютной властью единодушной воли богов; божественная воля пересмотру не подлежит.