ВРЕМЕНА СРАЖЕНИЙ

Выше говорилось о том, как смешанные чувства страха перед «нуминозным» и тяготения к нему побуждали человека делать выбор между стремлением к неведомым силам и желанием оградить себя от них. Проведенный нами анализ ранних культов плодородия показал, что такой выбор обусловливался главным образом ситуативно: силы, покровительства которых искали прежде всего, действовали в тех жизненных положениях и явлениях природы, от которых зависело само существование человека, и заступничество этих сил обещало свободу от нужды и лишений.

С началом III тысячелетия до н. э. постоянный страх голода перестал быть основным фактором, напоминавшим об эфемерности человеческой жизни. Не менее реальной угрозой стала внезапная гибель от меча на поле сражения или при набеге разбойников.

Насколько мы можем судить, IV тысячелетие, как и времена, предшествовавшие ему, протекали в сравнительно мирной обстановке. Войны и набеги были известны — и не понаслышке, — но длились они недолго и образ жизни определялся не ими. Однако в III тысячелетии они становятся, по-видимому, повседневным явлением. Отныне никто не мог чувствовать себя в безопасности.

Стремительность, с которой враг мог нанести удар (например, какой-нибудь военачальник, нагружавший награбленной добычей длинные лодки, легко передвигавшиеся по сети главных каналов, — а они пересекали Месопотамию вдоль и поперек), делала существование даже самых богатых и могущественных ненадежным: царицы и знатные госпожи, подобно своим сестрам-простолюдинкам, находились в постоянном страхе перед завтрашним днем, когда они могли оказаться несчастными вдовами, оторванными от дома и детей, в рабском подчинении у варварского семейства:

Горе! в тот день, когда я была погублена;

горе! в тот день, когда я была погублена,

Ибо в тот день он явился ко мне в дом,

ибо в тот день он повернул с гор

на дорогу ко мне,

ибо в тот день лодка приплыла ко мне по реке,

ибо в тот день, (направляясь) ко мне,

лодка встала у моего причала,

ибо в тот день хозяин лодки явился ко мне,

ибо в тот день он протянул ко мне грязные руки,

ибо в тот день он крикнул мне: — На борт! Взбирайся на борт!

Ибо в тот день погрузили пожитки на нос лодки.

Ибо в тот день меня, царицу, подняли на корму.

Ибо в тот день от страха била меня ледяная дрожь.

Враг вторгся обутой ногой в мою спальню!

Враг протянул ко мне грязные руки.

Он потянулся ко мне грязной рукой, вселил в меня ужас!

Этот враг потянулся ко мне грязной рукой,

заставил меня умирать от страха.

Этот враг напугал меня — меня он не испугался.

Этот враг сорвал с меня облачение,

одел им свою жену,

этот враг порвал мою нитку с бусами,

своему ребенку повесил на шею.

Мне (самой) пришлось ступать (по проходам) его жилища[96].

Скорбящая здесь царица — богиня, и описываемое ею вооруженное нападение датировке не поддается, однако ее горькие воспоминания о «дне... когда она была погублена», вполне могли бы разделить многие высокородные женщины Раннединастического периода.

О степени грозившей в те времена опасности свидетельствуют громадные городские стены, непременно ограждавшие тогда каждый город; только жестокая необходимость могла заставить мириться с чудовищным количеством труда, затрачиваемого на их возведение. На такую необходимость красноречиво указывает и новый тип расположения поселений, характерный для той эпохи. Изыскания Роберта М. Адамса в центральных регионах Шумера показывают, что сеть малых незащищенных деревень, ранее столь обширная, совершенно исчезает в Раннединастическом периоде. На их месте повсюду вырастали большие города, по мере того как сельское население искало защиты за прочными городскими стенами[97].