Глава Х-я

Немецкий богослов Карстен о современном состоянии Христианского міра. — В. С. Соловьев о кончине міра и об антихристе. — В. Л. Величко о В. С. Соловьеве.

Теперь, как видели мы, голос Православия — истинный глагол Божий — стал голосом и западных Церквей. Особняком как лишенная таинств Апостольской Церкви еще держится Лютерова ересь, но и в ней вопрос об антихристе становится, по-видимому, в разряд вопросов, наиболее жгучих и современных.

Известный немецкий богослов Карстен в книге своей «Последние вещи»46 пишет так: «Я не верю в продолжительность существования настоящего міра: я верю и знаю, что конец всех вещей ближе к нам, чем мы думаем. Мы обманываемся. Время рационализма есть предваряющее конец, и хотя христианское ведение признает область рационализма побежденной, но вместе с тем вера не обладает никакою силою, которая бы управляла жизнью и просвещала ее. Через мір проходит дух лицемерия и лжи, дух отпадения от Бога, от веры в Бога Живаго; только плоть имеет цену для людей; и маммона, и промышленные силы, как рычаги и орудия плоти, они только и суть божки, пред которыми последнее время и преклоняется, и молится, и от которого ожидается всё спасение свое в будущем. Теперь Евангелие стараются согласить со всеми силами зла. Отсюда христианство с человеческими расчетами в отношении ко всем областям христианского ведения, христианство мірского суждения и мірской оценки во всех положениях веры, христианство самомнения и отсутствия любви; с другой стороны-христианство неверия, при всей кажущейся славе имени Иисуса, язвами Которого мы исцелились. Таково христианство настоящего времени. Черты такого христианства замечаются во всех состояниях, во всех порядках, во всех отношениях христианского общества. Правда, и теперь еще существуют верующие, всю жизнь проводящие в послушании Господу, но они являются как бы единичными явлениями на земле и по большей части остаются непризнанными современным христианством и осмеянными. Сообразно с этим плохим, омирщенным, деланным христианством распространяется в учении о ходе жизни очевиднейшее неверие и безбожие в сердцах, как это было во дни пред всемирным потопом. Что лишь иногда говорилось против верующих и против слов Бога Живаго в исправительных домах и тюрьмах, то теперь вовсеуслышание проповедуется в учебных книгах и на кафедрах, как произведения духовного роста и интеллектуального развития, сделавшись в народной массе современным евангелием. Ядовитая пропаганда не встречает часто препятствий в наружном, ослабевшем, модернизированном христианстве, не могущем поставить границ духовному опустошению. О, как бы я желал, чтобы суждения мои оказались ложными и были опровергнуты!

Но, Бог свидетель, таково действительно время, которое мы переживаем. Нужно только без предвзятой мысли всмотреться во все то, на что современный мір возлагает надежды, чем думает обеспечить свою будущность, чтобы знать, как широко силы зла распространили область своей деятельности. Позор Христианского міра заключается ныне в том, что он в общественной жизни уклонился не только в то положение, из которого его извел Господь, но впал в еще худшее и притом сознательно и с энергией, заслуживающей лучшей участи. Как в обществе, так и в Церкви плоть поставлена выше всего. Теперь восстановлен во всей силе культ маммоны, и мір христианский погряз в тине стремлений к сокровищам и богатству міра сего».

Ожидание близкого явления антихриста и кончины міра от предстоятелей Христовой Церкви перешло в умы и сердца наиболее чутких представителей мирской философской мысли, не порвавшей связи с Церковью, Глава коей Христос, без Которого не может человек творити ничесоже (Ин. XV, 5). Таким чутким представителем философского умозрения, сохранившим связь с Христианством, бесспорно, можно считать покойного Владимира Сергеевича Соловьева, имя которого как философа известно не в одной только России, но и во всем образованном міре. В высокой степени знаменательно, что завершительный момент его творческой деятельности вознес его до высот эсхатологического47 прозрения, чрезвычайно ярко выразившегося в его предсмертном творении «Три разговора». Главный предмет, о котором трактует это творение — всемирно объединяющая власть антихриста, выросшая на столкновении и смешении исторических добра и зла, царящих над массой человечества. Какое значение придавал почивший мыслитель этому своему творению, видно из заключительных слов предисловия к нему. «Разнообразные недостатки, — так пишет он в заключение своего труда, — и в этом исправленном изложении достаточно мне чувствительны, но ощутителен и не так уже далекий образ бледной смерти, тихо советующий не откладывать печатания этой книжки на неопределенные и необеспеченные сроки. Если мне дано будет время для новых трудов, то и для усовершенствования прежних. А нет -указание на предстоящий исторический исход нравственной борьбы48 сделано мною в достаточно ясных, хотя и кратких чертах, и я выпускаю теперь этот малый труд с благодарным чувством исполненного нравственного долга».

До какой степени почивший философ, при всей его громадной учености и дивной ясности из ряда выходящего ума, был объят идеей и предчувствием близости царства антихриста, это с редкой силой и живостью изображено другом его, Василием Львовичем Величко49, в его монографии «Владимир Соловьев. Жизнь и творения».

Вот что пишет он:

«Приблизительно за месяц до смерти, во второй половине Июня 1900-го года, сидя вечером у меня, Соловьев вдруг отвел меня в сторону и высказал, что в последнее время он охвачен особенно напряженным религиозным настроением, и что ему хотелось бы при этом помолиться не в одиночестве, а присутствовать с другими людьми на богослужении. Я ему ответил, конечно, что надо радоваться этому приливу высокого чувства и пойти в церковь. Ответ его мне показался странным в ту минуту.

— Боюсь, что я вынес бы из здешней церкви некоторую нежелательную неудовлетворенность. Мне было бы даже странно видеть беспрепятственный, торжественный чин Богослужения. Я чую близость времен, когда христиане будут опять собираться на молитву в катакомбах, потому что вера будет гонима, — быть может, менее резким способом, чем в нероновские дни50, но более тонким и жестоким: ложью, насмешкой, подделками, — да и мало еще чем... Разве ты не видишь, кто надвигается? Я вижу, давно вижу...

Голос у него дрожал, в глазах была видна глубокая скорбь; исхудалое лицо и руки в черных перчатках (он тогда еще не совсем вылечился от нервной экземы) — все это производило тяжелое впечатление. Я тогда приписал болезни его последние слова. Потом я вспомнил, что слышал их далеко не в первый раз и слышал в такие минуты, когда не могло быть и речи ни о малейшем нездоровье, ни о каком бы то ни было нервном подъеме.

Еще лет восемь тому назад51 он говорил о предстоящем пришествии антихриста, — сперва коллективного, а затем воплощенного в отдельном лице, — с тем же научным спокойствием, с каким геолог говорил бы о смене формаций, или метеоролог о неизбежных климатических переменах. Он об этом не только говорил, но и писал, причем сперва у него проскальзывали указания на факты, которых он открыто еще не называл антихристовыми; затем он употреблял это слово как нарицательное для группы характерных явлений и наконец написал в известных «Трех разговорах» прямо уже «Повесть об антихристе». Любопытно, что он однажды, прочитав приятелю в рукописи эту повесть, спросил его внезапно:

— А как вы думаете, что будет мне за это?

— От кого?

— Да от заинтересованного лица. От самого!

— Ну, это еще не так скоро.

— Скорее, чем вы думаете.

Приятель Соловьева, рассказавший мне это, и сам тоже немножко мистик, подобно всем верующим людям, добавил потом не без волнения:

— А заметьте однако; через несколько месяцев после этого вопроса нашего Владимира Сергеевича не стало: точно кто вышиб этого крестоносца из седла.

Для характеристики почившего писателя, — продолжает В. Л. Величко, — вопрос о конце міра представляет особый интерес. Уже несколько лет тому назад он высказал мне глубокое убеждение в том, что последние времена близки. Главным признаком этого он считал современный фазис философской мысли, которой будто бы мудрено сказать что-либо действительно новое. В остальном, — в головокружительном техническом прогрессе, наряду с успехами анархии и буржуазным очерствением человечества, — он усматривал признаки, предсказанные Апокалипсисом.

Ему возражали, что Евангелие еще не принято всеми народами, а потому человечество, очевидно, не созрело до конца времен. Он отвечал, что условием этого последнего, согласно Писанию, будет не принятие, а лишь проповедание Евангелия всем народам, — а это, мол, уже почти завершено, так как нет неизведанных уголков земного шара, где бы не побывали миссионеры... От одного известного геолога и почвоведа я слышал однажды и передал Владимиру Соловьеву возражение, что с точки зрения геологической земля, мол, не готова для предсказанной Писанием катастрофы. Почивший мыслитель расхохотался:

— Мы — не рабы, а господа земли. Что годится для эволюциониста, то мне кажется пустяками. Представь себе, что четверо почтенных людей играют в винт, а в это время начинается пожар в квартире; неужели они скажут: не время, рано еще, мы не кончили последней партии?.. Для решения вопроса о кончине міра степень «зрелости» земной коры имеет не большего значения, чем партия винта.

Владимир Сергеевич признавал мечты о всеобщем прогрессе и т. д. не безполезными с точки зрения подъема человеческой энергии, но сам-то считал это вздором, противоречащим христианскому учению, которое находит, что мір «лежит во зле»...

Мысль о близости всеобщего конца с каждым годом все более охватывала почившего мыслителя, высказывал он ее все более резко и нервно52.

«Наступающий конец міра веет мне в лицо каким-то явственным, хотя неуловимым дуновением, — как путник, приближающийся к морю, чувствует морской воздух прежде, чем увидит море», — так писал Соловьев в одном из писем своих к Величке еще за несколько лет до появления в печати его «Трех разговоров», вызвавших столбняк недоумения у большинства читающей публики, не знавшего да и теперь — увы — не знающего, какой огромный пролом в стене, скрывавшей великую тайну беззакония, сделала небольшая по объему статья эта.