240.

240.

1) Миряне, умирая, оставляют завещание; и от иноков бывает завещание; какое? – Что мы странники и пришельцы здесь, и должны искать не здешнего. – 2) Послушаемся сего завещания и возьмемся исполнять его, – 3) подражая отцам, которые все так поступали. [4, 18]

1) Время жатвы расслабляет тело, тяжелым делает бдение, а иной раз разленивает и к слушанию поучений. Но поелику мы, по законоположению Апостола, должны быть, как ежедневно умирающие; умирающий же обыкновенно говорит последние свои слова, надгробные и отходные, и тем внимательными делает слушающих; то не будем лениться слушать и мы, но будем внимать тому, что говорится, как бы присутствовали при чтении завещания. – Завещание живущих плотски, как плотское, и говорит о плотском, именно, какое наследство оставляется жене, детям, братьям, сродникам, и какие еще делаются распоряжения, как обычно бывает. В нашем же быту завещание ничего такого не заявляет; но что? – То, что мы странники и пришельцы есмы на земле и что как ничтоже внесохом в мир сей, яве, яко ниже изнести что можем (1 Тим. 6, 7), переходя из тления в нетление, из бесчестия в славу, из смертности в бессмертие; так что не погрешил бы, кто такое завещание назвал Евангелием: поелику и Апостол признавал, что разрешитися и со Христом быти много паче лучше (Флп. 1, 23). И в другом месте опять: аз уже жрен бываю, и время моего отшествия наста: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох: прочее соблюдается мне венец правды, его же воздаст ми Господь в день он, праведный Судия: не точию же мне, но и всем возлюбльшим явление Его (2 Тим. 4, 6–8).

2) Видите, что он о нашем отсюда преставлении говорит, как бы Евангелие благовествуя. Итак, поелику наше завещание есть Евангелие, то в сладость послушаем, что говорится в нем и в силу его, и ревностно емлемся за подвиги, не обращаясь вниманием и сердцем ни к чему житейскому, ни к родителями, ни к братьям, ни к сродникам и ни к чему вообще тварному, подражая некоему из святых отцов, который, когда выходил из келлии, клал покрывало на главу свою, чтоб не смотреть на солнечное сияние, и который, когда спросили его о причине того, ответил: «для чего мне желать видеть этот временный свет?» Сей боголюбивый муж, выступив за пределы всего тварного, емлется единой любви к Богу и созерцания вещей божественных. Он рассматривает и поднебесную тварь, удивляясь и хваля высочайшего художника – Бога; но скоро, миновав все чувственное, погружается в созерцание вещей невидимых, почерпая из сего радование и веселье духовное, упоительнейшее.

3) Таков был и патриарх Авраам, ибо написано: верою прииде Авраам на землю обетования, якоже на чужду, в кровы вселися, со Исааком и Иаковом, снаследникама обетования тогожде: ждаше бо основания имущаго града, ему же художник и содетель Бог (Евр. 11, 9, 10). Таков и великий Моисей, который верою остави Египет, не убоявся ярости царевы: невидимаго бо яко видя, терпяше (Евр. 11, 27). Таковы и все святые, не смотревшие на видимое, но на невидимое, и стремившиеся не к временному, но к вечному и тем образовавшие себя по божественному подражанию, сколько оно доступно. – Таковое стремление восприимем и мы, и никогда не позволим себе вожделевать красное века сего или дивиться живущим плотски; но паче постенем об них, что, прияв благовестие о наследии обетованных благ, они суетятся о стяжании злата и сребра и о тленных удовольствиях. Мы же, братие, говоря Апостольски, откровенным лицем славу Господню взирающе (2 Кор. 3, 18), вышняя взыщем, вышняя мудрствовать станем, идеже есть Христос одесную Бога седя (Кол. 3, 1, 2), чтоб и о нас можно было сказать: вы не от мира сего (Ин. 15, 19), и ваше житие на небесех есть (Флп. 3, 20), где и да будет нам предстать неосужденными в день воздаяния праведного суда Божия, пред страшным Престолом Христовым, и услышать вожделенный глас призвания к наследию Царствия Небесного.