Действительное бытие диавола

Не только учение о мытарствах, но и все вообще учение христианское необходимо предполагает не призрачное, а действительное бытие диавола, личного противника Бога и людей; и отрицание существования и деятельности диавола — именно — как существа личного и разумного, потрясает и ниспровергает все гармоническое здание учения о домостроительстве Божием. Между тем, признание существования злого духа как личности, как хорошо известно, служит для многих камнем претыкания. Очень многие готовы признать бытие Божие, не прочь даже допустить существование добрых духов, но находят неудобным и невозможным признание существования злого духа, от которого всячески стараются отделаться. Вот почему мы находим нужным рассмотреть, именно — здесь, этот существенно важный вопрос.

И, прежде всего — обратимся к Божественному Откровению, выраженному в Слове Божием.

То же Слово Божие, которое говорит о духах добрых, говорит также и о духах злых (см.: Лк. 7, 21), называя их еще духами нечистыми (см.: Мф. 10, 1), духами злобы (см.: Еф. 6, 12), бесами или демонами (см.: Лк. 8, 30, 33, 35). В частности, оно различает между ними одного главного, которого именует всего чаще диаволом (см.: 1 Пет. 5, 8), искусителем (см.: Мф. 4, 3), сатаною (см.: Апок. 20, 2, 7), иногда веельзевулом (см.: Лк. 11, 15), Велиаром (см.: 2 Кор. 6, 15), князем мира сего (см.: Ин. 12, 31), князем власти воздушных (см.: Еф. 2, 2), князем бесовским (см.: Мф. 9, 34); а прочих злых духов, по отношению к нему, называет аггелами диавола (см.: Мф. 25, 41), аггелами сатаны (см.: Апок. 12, 7, 9).

Что этот диавол и ангелы его принимаются в Священном Писании за существа личные и действительные, а не воображаемые только, это видно — во-первых, из книг ветхозаветных, в которых повествуется, что не раз, когда пред лице Божие являлись Ангелы Божии, вместе с ними являлся и диавол, и потом подробно описываются те многоразличные бедствия, какими диавол искушал праведного Иова, по допущению Вседержителя (см.: Иов. 1, 6; 2, 2 и след.). Повествуется также, что дух лукавый давляше Саула, когда отступил от него Дух Господень (ср.: 1 Цар. 16, 14), что воста диавол на Израиля и подусти Давида, да сочислит Израиля (1 Пар. 21, 1). В пророчественном видении Захарии изображается первосвященник Иисус стоящим пред лицем Ангела Господня, а одесную Иисуса — диавол, как его обвинитель (ср.: Зах. 3, 1). Наконец, Премудрый свидетельствует: завистию диаволею смерть вниде в мир (Прем. 2, 24). Во всех этих случаях, особенно же в первом и в двух последних, не представлять диавола существом личным и действительным значило бы — совершенно извращать смысл речи.

Во-вторых, из новозаветных книг еще яснее видно признание диавола существом личным и действительным. Для доказательства этого достаточно привести несколько примеров.

Объясняя притчу о семени и плевелах, Спаситель говорит: сеющий доброе семя есть Сын Человеческий; поле есть мир; доброе семя — это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, а жнецы суть Ангелы (Мф. 13, 37-39). Здесь диавол представляется таким же существом действительным и личным, как Сын Человеческий, как Ангелы, как сыны Царствия и сыны лукавого.

Когда фарисеи обвиняли Спасителя, будто Он изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского (Мф. 12, 24), то Спаситель не только не сказал, что веельзевул и его бесы не суть существа действительные, чем прямо была бы опровергнута нелепая мысль фарисеев, — напротив, отвечал такими словами, которыми ясно засвидетельствовал подлинность бытия сатаны и его царства. Если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою; как же устоит царство его? И если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие. Или, как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его (ст. 26-29).

Когда апостолы спросили однажды Спасителя наедине, отчего они не могли изгнать духа нечистого из человека, Господь также не только не сказал им, что это вовсе не был дух нечистый и что вообще нечистые духи не существуют на самом деле, напротив, — преподал правило, как изгонять злых духов: сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста (Мк. 9, 29).

В том страшном приговоре, который произнесет праведный Судия грешникам: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его (Мф. 25, 41), диавол и его ангелы ясно отличаются от злых людей и представляются существами действительными, которым определено вечное наказание.

Апостол Иаков говорит: и бесы веруют и трепещут (Иак. 2, 19). Значит, они суть существа — именно — разумные, мыслящие.

Апостол Иоанн свидетельствует: Кто делает грех, тот от диавола, потому что сначала диавол согрешил. Для сего-то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола (1 Ин. 3, 8). Можно ли согласиться, чтобы здесь под именем диавола разумелось существо не действительное, а только воображаемое?

Апостол Павел пишет: чтобы не сделал нам ущерба сатана, ибо нам не безызвестны его умыслы (2 Кор. 2, 11), — и, следовательно, изображает диавола существом мыслящим; а в другом месте выражает желание, чтобы противящиеся истине освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю (2 Тим. 2, 26), — и, таким образом — учит, что диавол есть существо личное, имеющее собственную волю.

Против библейского учения о диаволе возражают, что представление о диаволе возникло не на почве народа израильского, но имеет персидское происхождение, и что иудеи усвоили себе это представление уже в плену вавилонском: библейское учение о диаволе имеет, говорят, несомненное сходство с персидским учением об Аримане, злом начале. С другой стороны — утверждают, что в тех местах Евангелий, где идет речь о диаволе, Иисус Христос только приспособляется к иудейской народной вере или суеверию.

На это мы должны сказать следующее.

а) Учение о диаволе существовало у народа израильского несомненно гораздо раньше плена вавилонского, как видно из приведенных выше мест ветхозаветных книг.

б) Ветхозаветное учение о диаволе представляет диаметральную противоположность с персидским учением об Аримане:

Ариман считается, по дуалистическому учению персов, самостоятельным богом, а падший сатана есть творение, происшедшее от Бога и обусловливаемое Богом.

Ариман с значительным успехом воюет с Ормуздом (добрым началом), а диавол — только бессильное, хотя и сопротивляющееся орудие Божественного Промысла.

Ариман творит вредных животных, — диавол не творит, а старается только разрушать.

Наконец, Ариман произошел из вечного первосущества прямо в качестве злогоначала, тогда как диавол, по учению Писания (см.: Ин. 8, 44; 2 Пет. 2, 44; Иуд. 6), первоначально был добрым и сделался злым только вследствие злоупотребления своею свободою.

в) Мудрое приспособление Иисуса Христа к предрассудкам толпы, хотя Он Сам и не разделял их, составляло, говорят, характеристическую особенность Его учения. И в учении о злом духе Он, по утверждению некоторых, только приспособлялся к иудейским понятиям о диаволе и об Ангелах вообще. Однако этому утверждению противоречит то обстоятельство, что — в данном случае — Иисус Христос допускает такое приспособление не только к народу, но и к ученикам Своим, о которых, однако, прямо говорит, что им дано знать тайны Царствия Божия (ср.: Лк. 8, 10): и им также Он неоднократно и недвусмысленно говорит о диаволе (см.: Мф. 13, 25-39; 16, 17; Лк. 8, 5, 12; 10, 17-20; 22, 31 и другие места). Вполне несомненно, — и этого отнюдь нельзя опровергнуть, — что Иисус Христос положительно представлял как народу, так и ученикам Своим диавола источником греха. Вообще все попытки устранить учение о диаволе из Священного Писания оказывались всегда тщетными, несостоятельными: если уж какое другое понятие можно назвать вполне библейским, то — в особенности — понятие о диаволе.

Сын Божий явился в мир для того, чтобы разрушить дела диавола (ср.: 1 Ин. 3, 8). Поэтому Ему нельзя было избежать борьбы с князем тьмы. Второму Адаму предстояло возвратить все то, что потерял первый Адам. Итак, как первый Адам не устоял в искушении, то ему (искушению) должен был подвергнуться снова второй Адам. К Нему приступил в пустыне древний змий-искуситель, но был Им отражен и посрамлен (см.: Мф. 4, 1-11). Отвергающие бытие диавола и считающие его пустою фантасмагорией тем самым допускают, будто Христос явился в мир для того, чтобы разрушить дела пустой мечты. И если диавол есть не более, как только олицетворение злого начала, то — значит — Христос был только безличною идеею. А допускать, — как хотят некоторые, — что искушение Иисуса Христа в пустыне было не действительным историческим событием, а только внутренним процессом, совершавшимся в душе Искупителя мира, значит — покушаться на Его безгрешность: если Он был искушен Своими собственными внутренними мыслями и пожеланиями, то, стало быть, Он носил в Себе злые мысли и влечения и потому Сам был грешником. А этим разрушался бы весь образ Иисуса, начертанный нам евангелистами. Искушение должно было и могло прийти к Нему только извне, но отнюдь не извнутри, как оно пришло и к первому человеку.

Да и к первому человеку искушение пришло извне: человек не был отцом лжи, не был самостоятельным виновником, творцом греха. Он имел роковое несчастие сделаться только сыном лжи и греха. Один есть отец лжи, виновник греха и всякого зла — диавол.

Что грех действительно существует, это — факт несомненный, удостоверяемый жизнью и историей. Но грех не есть нечто изначала и необходимо данное в самой природе человеческой. Не составляет ли он следствия ограниченности природы человеческой или низшей степени добра, переходной только ступени к совершенству? Нет, он есть положительное отрицание добра, положительное зло.

Откуда же грех в человеке? Нельзя возводить его к Богу, в Котором нет никакой тьмы (ср.: 1 Ин. 1, 5) и Который не искушает никого к злу (Иак. 1, 13). Было бы ужасно и противно всякой психологии производить грех из самой природы человеческой. Его можно возводить только к духовному злому существу, стремящемуся отторгнуть волю человека от святой воли Божией. Если мы ведем борьбу с существующим в нас самих злом, если в самые святые минуты душу нашу часто обуревают тяжкие искушения, то кто не скажет, что эта борьба происходит не от плоти и крови, как первого своего источника, но от невидимых сил, враждующих с Богом из-за обладания нашим сердцем. Объяснить вполне существование зла, его страшную глубину и могущество можно не иначе, как только при допущении духовного мира, закоренелого в зле и находящегося в таинственных отношениях к человеку.

Вместе с тем, учение о злом духе — искушающем, обольщающем, подстрекающем на зло полно для человека великого утешения и проливает свет надежды в такие области жизни, которые — не будь этого учения — были бы покрыты непроглядным, безотрадным мраком. В самом деле, как ни глубоко пал человек, однако он как относительно первого греха, так и относительно каждого из последующих грехов есть только существо, подвергшееся и подвергающееся соблазну и обману, а не дьявольски злое. У него всегда остается надежда на исправление и искупление. Но, поистине, нельзя было бы не прийти в отчаяние, если бы пришлось верить, что все те разнообразные внушения зла, которые подымались в сердце человека, в нем самом и зарождались. Поистине, нельзя было бы без мрачного отчаяния глядеть на судьбу всего рода человеческого, если бы необходимо было верить, что все гнусные грехопадения и страшные преступления, совершенные человечеством, были им самим задуманы, взлелеяны в его собственной груди, а не внушены посторонним влиянием. Но если это сделано было врагом (ср.: Мф. 13, 28), тогда не следует еще терять надежды: хотя сердце человеческое и есть та почва, на которой прозябли все злые помыслы и злые дела, однако — самое семя, из которого они прозябли, всеяно в него чужою рукою.

«И кто станет отрицать существование в человеке этих диавольских внушений, совершенно отличных от его животных стремлений? Конечно, никто, испытавший в своей груди страшную возможность подстрекательства ко греху, никто, изучавший надлежащим образом нравственные летописи мира. Чем, как не этим, объяснить то, что люди не только отступают от Бога, но и восстают против Него? Что беззаконники, вместо того чтобы просто забыть Бога, не касаясь уже Его вовсе, произносят Его имя своими устами так же часто, если еще не чаще тех, кто любит Его и служит Ему? Как иначе объяснить изрыгаемые на Него дерзкие хулы, ту деятельную ненависть к Нему, которой нельзя не признать в иных злых людях? Они — не атеисты, — это слово выразило бы слабо и неверно, кто они: нет, они скорее антитеисты. Чем иным может быть изъяснено услаждение при виде страданий или при причинении мучений, многие странные изобретения злобы, а главное — свирепость и, так сказать, сладострастие в ненависти? Чем иным изъяснить предпочтение зла ради самого зла и ту неистовую радость, которую люди часто находят в нарушении закона, услаждаясь самым этим нарушением, и все иные злые утехи ума, так хорошо охарактеризованные поэтом одною фразой?

Тайна эта столько же необъяснима, сколько и страшна до тех пор, пока человек и слышать не хочет ни о подземном духовном мире, ни о небесном; но она становится весьма понятной, как скоро мы признаем зло, гнездящееся в человеке, не вполне его собственным, как скоро мы открываем грехопадение, предшествовавшее его падению, и законопреступника, согрешившего прежде него, — того, который пал не так, как пал человек, потому что падение человека милосердно приостановлено тою же плотию, при посредстве которой оно и соделано; а этот первопадший пал так, как могут пасть только духи — с высоты неба в бездну ада... Все объясняется, как скоро мы признаем существование такого духа, который, погибнув сам без надежды искупления, старается погубить таким образом другие создания Божии: считая для себя еще малой победой то, что довел человека до животного состояния, он хотел бы сделать и его диаволом. Бесчисленные нравственные и духовные явления этого падшего мира свидетельствуют и уверяют в личном существовании такого искусителя»221.

Что касается числа падших или злых духов, то Священное Писание не определяет его, но дает разуметь, что число это велико, когда говорит о бесах и духах нечистых в числе множественном (см.: Лк. 10, 17, 20; Еф. 6, 12 и другие), свидетельствует, что в стране Гадаринской Спаситель из одного человека изгнал бесов многих — легион (ср.: Лк. 8, 30) и представляет изречение Спасителя: если сатана разделился сам в себе, то как устоит царство его? (ср.: Лк. 11, 18). Значит, нечистые духи составляют целое царство. Некоторые из учителей Церкви, на основании слов Апокалипсиса: хобот его (змия) отторг третью часть звезд небесных (Апок. 12, 4) гадали, что диавол увлек за собою третью часть мира ангельского222. Но другие — наибольшая часть — держались той мысли, что «им отторгнуто, ему последовало и с ним ниспало бесчисленное множество подчиненных ему духов»223, не определяя, сколько именно.