«Мама, ты мне на ножку наступила!»

«Мама, ты мне на ножку наступила!»

А мы удивляемся,

мы раздражаемся,

мы огорчаемся,

и сокрушаемся -

ах, наши дети

нас обижают -

не уважают,

не уважают!

А за что им, простите, нас уважать?

Ю. Левитанский.

Моя знакомая И. говорит, что лишь под старость начала любить жизнь, когда разобралась со своей укоренившейся с детства тоской, перелопатив множество книг по психологии. И. была нежданным ребенком, не вписывалась в планы матери и та не церемонясь при всяком случае напоминала об этом. Психоаналитики, с помощью гипноза возвращая пациентов в младенческое состояние, установили, что нелюбимое дитя у материнской груди, а может даже в материнской утробе непостижимым образом знает о своей нежеланности и отвечает агрессией; подозревают, что именно из этих детей вырастают насильники и серийные убийцы.

Но вряд ли всё так уж безысходно; конечно, пороки родителей, детские травмы, ошибки воспитания остаются шрамами на душе, однако, вопреки мнению врачей, не только ими определяется дальнейшая судьба ребенка. Бог любит и хранит всякое Свое создание; дефицит родительской ласки как-то восполняется через бабушку, учителя, друзей, а если приложится вера – во Христе природа преображается; никакая генетика не может сломить человека.

Идут по улице: крупная женщина, на вид между тридцатью и сорока, за ней плетется мальчик лет десяти-одиннадцати; вдруг она истошно кричит: «Стаптываешь! Опять!» – и, нагнувшись, злобно колотит его по ноге. Многим приходилось наблюдать, как яростно шлепает мать громко рыдающее найденное дитя, заблудившееся в супермаркете. Или в магазине игрушек: ребенок отчаянно, безутешно плача, умоляет «купи-и-и!», а в ответ слышит «заткнись, кому сказала!».

Сцены эти вынуждают заподозрить, что мать, унижая, в сущности мучая беспомощное, беззащитное создание, пользуется случаем насладиться властью, восторжествовать над единственным существом, которое зависит от нее абсолютно. Придя в возраст, мальчик, внутренне оставаясь тем же испуганным ребенком, скорей всего, отыграется на жене, а девочка, возможно, на собственных детях, но так и не изживет коплекс неполноценности, покорность и зависимость от «сильной руки».

С. постоянно слышала от матери: «только ради тебя не развожусь, живу с этим паразитом». Родители ссорились, орали друг на друга, даже дрались, мать плакала; вместо любви и семейного покоя на С. извергались потоки истерики и злобы; она мучилась от бессильного гнева, задыхалась в воздухе, наполненном враждой, временами ей хотелось разнести всё в клочья; со временем она нашла способ уходить из дома, затесалась в компанию таких же бессемейных подростков, бросила учиться, пила, курила «травку», воровала. Мать и отец в перерывах между стычками дружно ругали дочь, ужасались ее выходкам, лечились валерьянкой, обвиняли школу, дурное влияние, телевизор, правительство, только не собственную распущенность и безответственность.

Весьма приличные, творческие люди от вальдорфской педагогики обратились к методикам «раннего развития», с самых пеленок обучали малышку-дочь чтению и нотной грамоте, используя приемы «интенсивной стимуляции интеллекта»; они намеревались вырастить уникального, образцового ребенка, послушного и удобного ангела, которого, конечно, не спрашивали, и мысли не допуская, что когда-нибудь дитя поумнеет и решительно свергнет родительских идолов. Когда ребенку исполнилось тринадцать, предки, проявив высокую честность в отношениях, решили расстаться ради новых любовей. Они затаскали девочку по психологам и психиатрам, удивляясь, что та стала невыносимой, прогуливала школу, бунтовала против всех и вся. Вспомнишь сценку, описанную Тэффи: где-то на юге Европы высокая русская дама вечером в вагоне прощалась с провожавшим ее итальянским офицериком и склоняясь к нему, восторженно говорила: «addio! аddio! Io t`amo, o bel idol mio! [188]. А маленькая ее девочка, которую она притиснула к скамейке, тихо скулила: «мама! мама! мне же больно! Мама, ты мне на ножку наступила!».

Т., не желая судить покойную мать, приговаривает: «все прощено… давно прощено», но обиды, хоть и преодолены, не забыты. В ранней юности Т. пережила, как говорится, тяжелую романтическую историю, полюбив женатого, после разрыва возвратилась домой, сильно страдала, а мать, будто радуясь ее беде, повторяла: «сама виновата», «я предупреждала», «я говорила, что этим кончится», «тебя просто тянет в грязь». Поступив в институт, Т. слышала: «уже поздно», «тебе не по плечу», «не для твоих мозгов», а бросив опостылевшую работу, отбивалась от обвинений в лени, малодушии, нежелании бороться с препятствиями и трусости. «Самый близкий человек!» – удивляется Т.

Думают: любить дитя ума не надо, оно естественно; и зверь любит своего звереныша, кормит, греет, защищает, какая тут заслуга; И. Кант говорил, что забота матери о дитяти не есть поступок нравственной воли, ибо она любит и заинтересована. Но все-таки человеческая мать должна бы понимать: воспитание не такое простое дело. Если девочке с трех лет дарят сережки, колечки, браслетики, наборы детской косметики, ее фактически подталкивают к отношениям с мальчиками задолго до того, как она будет к ним готова физически и психологически. Если сами живем по законам толпы, черпая образцы из телевизора, стоит ли надеяться, что дитя пожелает сохранить чистоту до брака и верность в супружестве и сможет произвести на свет здоровое потомство? Воспитывать детей означает готовить будущее общество.

Если отец три воскресенья подряд обещал сходить в зоопарк и обманул, если мать не знает, что подарить дочке в день рождения, если они оба набрасываются с порога, поверив наговору соседа, чью машину кто-то поцарапал, ребенок с горечью заключает: «им доверять нельзя», и больше ничего хорошего не ждет, ни от кого: ведь для него родители слиты воедино с окружающим миром, их поведение он считает нормой и правилом для всех. Так формируется мизантроп, существо безрадостное, подозрительное и гневливое, и неизвестно, что оно выкинет, войдя в возраст.

В. росла, как она выражается, на коротком поводке; мать сама заплетала ей косу, укладывала учебники, до пятого класса провожала в школу и контролировала каждый шаг; если намечалась встреча или экскурсия, для проверки обзванивала одноклассников, подружки строжайше экзаменовались. Теперь В. за сорок, а мать, благодаря изобретению мобильников, так же не выпускает ее из поля зрения, чуть не каждый час интересуясь: «что ты ела? как спала? взяла зонт? надела кофту?».

Мать, конечно, несчастное создание, прикрывается неусыпной заботой, а на самом деле умеет существовать лишь за счет других. Смешнее всего, что на том же В. ловит себя: всякий раз обнюхивает семнадцатилетнего сына, никуда не пускает пятнадцатилетнюю дочь, ночью обшаривает их карманы, подозревая во всех современных безобразиях, тоже беспрестанно терзает по телефону: «ты где?». В. преподает, она изучала педагогику, прекрасно знает, что детям надо давать свободу, иначе они не обретут самостоятельности, не научатся держать удары окружающего мира, справляться с неизбежной болью и поражениями.

К. избрала стратегию игры в дочкину подружку; она грузила ее своими взрослыми проблемами, а в ответ желала знать все девичьи секреты и таким образом держать ребенка под неусыпным надзором. Впоследствии оказалось, что дочь, раскусив мамины уловки, научилась виртуозно выкручиваться, конечно, с помощью изобретательнейшей лжи.

А Л. и вовсе упустила сына-подростка, чрезмерным присмотром и подозрительностью спровоцировав его бегство из дома. Когда один умный священник пытался объяснить ей губительность придирчивой опеки, она вскинулась по-боевому: «как же иначе?! я – мать!», словно звание это дает право на рабовладение. «Чтобы иметь детей кому ума недоставало»; суть материнства не в биологической функции, а в опыте жертвенной любви, в заботе о другом, в преодолении собственного эгоизма.

Бывает, мать готова «задушить дитя в объятиях», делая его орудием своего неутолимого тщеславия, исполнителем своих несбывшихся мечтаний. Теперь модно, в надежде получить идеального ребенка, конструировать плод еще в утробе с помощью ультразвукового исследования и дородового генетического анализа; только родился, применяют системы «младенческого воспитания», например, сплошь увешивая спальню яркими развивающими картинами, проигрывая у колыбели Баха и Моцарта, потчуя назидательными фильмами, а если ребенок после столь интенсивного давления на психику не спит, тащить к врачу и успокаивать таблетками. Затем следует подобающая детяминдиго престижная школа с языками, репетиторы, а также музыка, танцы, живопись, горные лыжи, фигурное катание; больше! лучше! быстрее!

Богатенькие дамы отправляют деток на годы учиться в Англию или Швейцарию, уподобляясь осмеянной еще в XVIII веке щеголихе Цидалинде, всецело препоручающей судьбу детей сперва крепостным няням, а потом наемным иностранкам, боннам и гувернанткам. Никому нет дела до впечатлений и чувств ребенка, насильно разлучаемого с родной мамой, родным домом, родной страной.

Вместе с стремлением к достижениям и победам перегруженный вундеркинд приобретает стойкий страх: чего-то не осилить, не успеть, сойти с дистанции, но, усвоив общепринятые критерии, научается независимо от знаний добывать хорошие баллы, очаровывать учителей, с налетом раннего цинизма надувать родителей и не ждать от взрослых ответа на самые главные, действительно интересные вопросы.

От матери зависит, чем наполнить ребенка, что передать ему по наследству; она должна осознавать свои цели, свое земное предназначение, и год за годом в долготерпеливой любви тонко выстраивать брак, вымаливая мудрость, позволяющую наполнить повседневную семейную рутину высоким божественным смыслом, а в материнстве научаясь быстрому реагированию, сосредоточению, вниманию. Это и есть истинное творчество – необходимая и естественная стихия для женщины, проявление ее жизненной силы и залог полноты бытия.

Семья и дети вовсе не требуют отказа от эмоциональных, культурных и профессиональных склонностей, наоборот, способствуют развитию и совершенствованию личности. Например, Н.П. Кончаловская (1903 – 1988) поначалу стремилась организовать свою семью по типу родительской: ее мать, всецело поглощенная талантом мужа-художника, отдала себя в полное подчинение, служа ему и детям. Но Наталья Петровна не чувствовала удовлетворения, нервничала, срывалась, наконец, посоветовавшись с умным психологом, перестроилась на другой устав: не первом месте собственная работа: поэзия, переводы, рассказы, либретто к операм, исторические исследования, на втором дети, на третьем муж. Результат широко известен: остались стихи, сохранен брак, выросли талантливые дети: два знаменитых кинорежиссера. Немаловажно и то, что каждый свой день этой замечательной женщины начинался с молитвы [189].

А что может дать детям мать семейства, если ее бестолковое мироощущение не простирается дальше элементарных рефлексов, если она «всецело предалась на съедение жизни, ослепила себя заботой, и в заботах уже ничего не видит вокруг себя, не задумывается о собственной жизни, кто она и куда идет [190]». Скажут: ну да, Кончаловская, Николаева, у них небось прислуга, а мне некогда, некогда, некогда. Но вот примеры: жена недавно погибшего о. Даниила Сысоева при трех детях нашла возможность написать увлекательные «Записки попадьи»; еще одна матушка в небольшой книжке поместила занятные изречения пятерых своих ребят [191]. Эпоха информационных технологий предоставляет все больше возможностей сочетать семью и работу: С.А. приспособилась зарабатывать, выполняя какие-то задания на компьютере, стирающем разницу между офисом и домом; в США число работников-домоседов растет с каждым годом, среди них 52 процента составляют женщины [192].

«Я ее плохому не учила!» защищалась Р., когда пятнадцатилетняя дочь истекала кровью после самодеятельного аборта. Но ребенок не слышит слов; для него важен пример; реальная жизнь матери была сплошной путаницей: девочка родилась от ранней случайной связи, наблюдала много других союзов, законных и незаконных: Р. и раньше, и теперь обходится без руля и без ветрил.

Т. рассказывает о православной многодетной семье, с которой тесно общалась когда-то. Однажды она стала свидетелем ужасного, по ее словам, инцидента: пятилетняя девочка, в чем-то провинившись, деловито подняла юбку, стянула штанишки и улеглась поперек стула для порки; наказание исполнялось точно по форме, благословленной духовником. Но в тот вечер почему-то случился сбой: младшая, трех лет, принялась кричать «не надо!», бросалась то к маме, то к отцу и, навзрыд плача, умоляла «не надо!». Оба родителя уговаривали ее, гладили по головке и ворковали, утешая: «нам тоже жалко Дашу, но что делать, воля Божия!». Т. и раньше слышала в храме, как папа ответил крохе, просившей пить после причастия: «нет воли Божией, милая!». Удивительно ли, что повзрослевшие дети удаляются от Церкви?

Удачливый бизнесмен Б., как часто бывает, после сорока завел новую семью; оставленная жена добилась, чтобы дети были полностью обеспечены: всем троим куплены собственные квартиры, они учатся в платных престижных заведениях, баловень-сын каждый год разбивает машину и получает новую, а дочь после нескольких браков обретается большей частью в психиатрической клинике. Б. компенсирует чувство вины, откупаясь, но детям богатство принесло явный вред: пропал интерес к жизни, некуда стремиться, нечего желать.

Одна американская феминистка подвергла сомнению и «разоблачила» само существование естественного материнского инстинкта; только «социализация половых ролей» принуждает женщин к исполнению детородной функции [193]. Но, думается, пока стоит мир, женщины будут рождать; женщина – мать от самой колыбели, так предписано Богом, так диктует природа, и ни одна не найдет покоя, пока не выполнит главного своего предназначения.

Вспоминается рассказ, читанный в старом-престаром журнале. Тогда, в 60-е годы, была мода воспитывать сорванцов, девочек растили без всяких сантиментов, никаких кукол, розовых платьиц и длинных кудряшек: короткая мальчишеская стрижка, брючки, свитера, а из игрушек автомобили и пистолеты; учили бегать, плавать, драться, словом, продвинутые мамы, натерпевшись от вероломных мужчин, в порядке реванша стремились на корню истребить в дочках всякую слабость и воспитать активную готовность постоять за себя.

Так вот, в рассказе одна такая мама дарит ребенку на день рождения… землечерпалку, оранжевого цвета дорожную машину в миниатюре. Проводив гостей, она заходит в детскую и застает убийственную, разрушившую ее иллюзии сцену: девочка завернула земснаряд в одеяло, там, где положено быть голове, повязала косыночкой носовой платок и баюкает «дитя», нежно приговаривая: «землечерпалочка моя, землечерпалочка». Инстинкт бессмертен.