XXVII.

XXVII.

1. “Я, конечно, - сказал Галл, - хотя и вряд ли совладаю со столь непосильным бременем, однако понуждаем есмь уже приведенными Постумианом примерами смирения и потому от бремени того, которое вы на меня возложили, не отказываюсь. 2. Но сейчас я думаю как мне, галлу, среди аквитанцев [правильно] выстроить слова, ибо боюсь, как бы ваш городской слух не слишком резала речь скорее деревенская. Однако выслушайте меня, как Гурдоника, который никогда с румянами и котурнами не выступал. 3. Ибо, если вы утверждаете, что я ученик Мартина, то согласитесь также и с тем, что мне следует по его примеру избегать пустых риторических прикрас и словесных украшений речи”. 4. “Ты, право,- сказал Постумиан, - говори хоть по-кельтски, хоть, если предпочитаешь, по-галльски, только о Мартине рассказывай. Я полагаю, что, даже если бы ты был немым, то не было бы тебе недостатка в словах, которыми ты в складной речи описал бы Мартина, подобно тому, как язык Захарии был освобожден во имя Иоанна[769]. 5. Но если бы ты был учителем риторики, то сам бы, как и подобает ученому, искусно сделал бы [все], дабы оправдать свое невежество и расцвел бы красноречием. Но не должно ни монаху быть столь лукавым, ни галлу столь хитрым. 6. Однако приступай поскорей и [если] что-то удерживает тебя, то объясни, ибо мы уже давно тратим много времени на исполнение других дел, и уже удлиняется тень заходящего солнца, показывая, что недолог тот час, когда наступит близящаяся ночь”. 7. После этого, когда мы все еще немного помолчали, Галл начал так: “Я полагаю, что, прежде всего, мне должно поостеречься, дабы не повторить то о добродетелях Мартина, что в своей книге рассказал наш Сульпиций. 8. Потому первые деяния его на военном поприще я пропущу, и не затрону [также] то, что делал он [сначала будучи] мирянином, а [затем] монахом. Однако ничего не будет сказано из услышанного от других, но [только то, что] я видел сам.